1982. Глава 1. Разбитые

      Гуляю, я один гуляю       Что дальше делать, я не знаю       Нет дома, никого нет дома       Я лишний, словно куча лома.       В толпе я — как иголка в сене       Я снова человек без цели       Болтаюсь, целый день гуляю       Не знаю, я ничего не знаю.

***

      Сегодня я иду в новую школу. Хотя на календаре шестнадцатое октября, а не первое сентября. Всё никак у людей, ей-богу. И колготки, и настроение сегодня какие-то особенно колючие. И мама тоже:       — Всё, давай пока… — бросила она на прощание, затягиваясь горькой сигаретой и буквально выталкивая меня за порог.       Она не всегда такая, думалось мне. Или по крайней мере очень хотелось в это верить. Смерть близкого человека влияет на всех по-разному. Не мне судить, как она справляется с горем: я вот предпочитала его избегать.       Этим летом умерла её сестра — моя тетя.       Тогда я ещё этого не знала, но с течением временем, правда, становится легче. Не лучше, конечно, но легче. По прошествии нескольких месяцев я смогу вспоминать о ней уже почти без слез. Через несколько лет смогу говорить о ней без возникающего кома тоски в горле.       Только иногда до сих пор щемит сердце, когда оглянешься вокруг и диву даешься: как так целый человек пропал, а мир жил себе и живёт как прежде — взрослые спешат на работу, дети смеются на качелях, лопухи цветут в канаве. И кажется, что всё вокруг так глупо и бессмысленно.       Я вышла из подъезда, отошла на расстояние достаточное для того, чтобы меня не было видно из наших окон, и уселась на лавочку, довольно болтая ногами. Идти в школу уж больно не хотелось. Но все хорошее, или по крайней мере относительно неплохое, имеет свойство заканчиваться.       Дошагав до школы без приключений, я замерла перед калиткой в сомнениях. Справиться с желанием развернуться и уйти моему маленькому двенадцатилетнему разуму было сложно. Но мои внутренние терзания были прерваны резким толчком в спину, результатом которого стало моё падение и резкая боль в коленках. Мальчишеский голос крикнул, отдаляясь:       — Чё встала как столб?!       Затем чьи-то руки крепко подхватили меня и поставили на ноги. Мимо пробежали ещё два мальчишки. Поднявший меня темноволосый, кареглазый мальчик, на вид лет пятнадцати, улыбнулся мне, как бы извиняясь, и поспешил за своими друзьями, быстро взбегающими на школьное крыльцо.       — Фила, ну чё ты возишься?! — нетерпеливо прикрикнул тоже темноволосый, с яркими голубыми глазами, мальчик — тот самый который меня толкнул. Сразу видно дурак. — Опаздаем, ну!       Спустя мгновение четыре мальчика скрылись в здании школы. Дверь за ними захлопнулась с противным скрипом и последовавшим за ним грохотом. А я осталась, как дура в порванных колготках, стоять на школьном дворе. Стая галок пролетела над моей головой, злорадно крича.       Так и знала, что нужно было остаться дома под предлогом выдуманной болезни. Я посмотрела на свою ноющую от боли коленку. Ссадина. Зато она сливалась по цвету с колготками, из-за этого даже дырки не видно. Я горько усмехнулась. Хотелось взвыть от этой вселенской несправедливости.       Уже тогда я поняла, какие все-таки мужики козлы. Но ещё не знала, что вот эти конкретные четыре козленочка сыграют в моей жизни далеко не последнюю роль. Пришлось затолкать всё своё негодование куда поглубже, и пойти в школу.       Первый день прошёл неплохо. Принял меня коллектив с дружелюбным любопытством, которое, впрочем, быстро сошло на нет. Целый месяц в школе пролетел совсем незаметно для меня. И вот одним ноябрьским днем передо мной возникла соблазнительная идея прогулять географию. Звезды очень удачно сошлись на небосклоне судьбы, и так и манили меня свернуть с праведной тропы пионерки и пойти по кривой дорожке прогульщицы.       Тому было несколько причин. Во-первых, мама обещала сегодня быть дома поздно. Во-вторых, географичка Апрелина Анатольевна обещала отсутствовать якобы по причине педсовета, но на самом деле она собиралась пить чай и что покрепче на пару с биологичкой Натальей Александровной. Ну, и в-третьих, за окном была просто наизамечательнейшая погода.       Поэтому на перемене перед последним уроком я, заткнув свою совесть вместе со своим пальто поглубже в ранец, зашла в женский туалет на первом этаже и обрадовалась, что там никого не было, так как мои дальнейшие действия могли бы вызвать довольно много вопросов. Я надела пальто, открыла окошко, сначала скинула свой портфель, а затем сама перелезла через подоконник и аккуратно, хотя и не без страха, спрыгнула вниз.       Шорох, внезапно раздавшийся справа, привлёк моё внимание. Из соседнего окна, очевидно находившегося в мужском туалете, на меня глядел мальчик, друг которого толкнул меня в первый день. Остальные трое стояли под окном и тоже смотрели на меня во все глаза. Видимо они выбирались из школы тем же путем, что и я. Стороннему наблюдателю эта сцена показалась бы весьма комичной. Такие слегка обескураженные гляделки продолжались пару секунд, пока я наконец не опомнилась и не развернулась, чтобы уйти, хмурясь и отряхивая пальто, которое и так было чистым.       День я провела замечательно, смогла получше исследовать район и попробовала в кондитерской «Любимые сладости» очень вкусную молочную халву, за которой, к слову, буду нередко захаживать в последующие годы. Домой вернулась вечером, когда уже стемнело. Мама вернулась на полчаса позже. Она кстати не узнала об этом прогуле ни тогда, ни позднее.       На следующий день в школе я, как порядочная советская школьница, отсидела на попе ровно все шесть уроков. Только вот, когда я собиралась с довольной моськой покинуть это злачное местечко, меня настиг час расплаты в виде цепкой руки злобной географички, выудивший меня из толпы других школьников, радостно спешивших домой.       Она завела меня в свой класс, и буквально швырнула за первую парту, а потом проговорила как бы для самой себя:       — Совсем уже оборзели, потаскушки малолетние.       В свои неполные тринадцать я сидела и искренне не понимала, откуда в этой женщине, столько желчи и неприязни к детям. Тогда я уже весьма точно могла себе представить, кого могут назвать «потаскушкой». И конечно, в силу советского воспитания и общественных предрассудков, я боялась этого клейма и — тогда ещё неосознанно — старалась избегать «предосудительного» поведения, которое могло заслужить мне такое звание.       Мои размышления были прерваны открывшейся дверью и вошедшей в неё процессией.       А казалось, мой день не мог стать хуже.       В класс зашли те самые ребята: сначала русоволосый и брюнет, который помог мне встать, за ними следом рыжевастенький блондин и тот придурок, который меня уронил. Последних двоих вела за уши биологичка. У всех мальчиков чрезвычайно недовольные лица, у биологички — триумфальный оскал. Подростки расселись за соседние парты, а учительница заняла место рядом со своей коллегой. Женщины начали говорить, заканчивая мысли друг друга: наказание за прогул, который являлся вопиющим нарушением устава школы, нас пятерых обязали, цитата, «вылизать класс до блеска».       Нам выдали тряпки, тряпочки и швабру. На все про все было дано полтора часа. Класс находился на третьем этаже, и учительницы, уходя, закрыли дверь на ключ, тем самым отрезав любые пути к отступлению. Отлично. Я глянула на все это безобразие и молча пошла поливать цветы, рассчитывая, что это самое незапарное дело из всех имеющихся. Подойдя к шкафу в задней части кабинета, я стянула пустую трехлитровую банку с полки и направилась к раковине, чтобы набрать воды.       — Может лучше мы? Банка-то тяжёлая. Разобьёшь ещё. Мелкая же, — предложил кто-то из них.       Сочтя это за вызов, я закатила глаза и упрямо продолжила свой путь. Первый поход за водой увенчался успехом. Второй тоже. И окрыленная этим фактом я была уверена, что и в третий раз мне все удастся, но то ли я недостаточно крепко держала банку, то ли набрала воды больше чем в прошлый раз, то ли сама банка стала мокрой и оттого скользкой, но в общем я её уронила, слава богу, не себе на ноги конечно. Но разбилась она со знатным дрызгом, который заставил всех обернуться. По ощущениям один из осколков полоснул меня по ноге в районе щиколотки. Опять колготки порвала? Да чтоб тебя. Перепугалась я, также, знатно, и поэтому в наступившей тишине задумчиво ляпнула излюбленную дедушкину фразу:       — Ебаный в рот…       Толкнувший меня гад, которого компания звала «Кос» — наверное какой-нибудь латыш — хохотнул. Он стоял ко мне ближе всех, опираясь на швабру, присвистнул и, то ли назидательно, то ли насмешливо, произнес:       — Эй, бестолочь, девочкам материться не положено. Хотя какая из тебя девчонка, так недоразумение ходячее.       — И драться наверное тоже не должны, да? — язвительно спросила я в ответ. Ну вот нечего драконить девчонок, у которых с лихвой нерастраченной злости.       Он нахмурился и не успел ничего ответить — я заехала ему кулаком в губу. Все, что произошло дальше, осталось в моей памяти каким-то сумбуром, окрашенным в красный цвет крови и голубой его глаз — сумбуром, пахнущим советской пылью и холодной водой разлитой на полу.       Его друзья растащили нас в разные стороны. Помню свою саднящую щеку и его разбитую губу. Помню, как сидели на полу и тяжело дышали. Помню, как потом, уже по прошествии нескольких лет, стало стыдно.       — Дура, — только и выплюнул он с отчетливо различимой злостью в голосе.       — Ну что же ты о себе так нелестно? — с издевкой спросила я.       Он резко попытался встать, но двое друзей удержали его за плечи — Фил и Белый, по крайней мере именно эти клички я услышала в их адрес. Я не рыпалась, и поэтому мальчишка, державший меня до этого, уселся на тумбочку позади и тоже переводил дух. Этого они звали Пчёлой.       В полной тишине совместными усилиями мы закончили уборку кабинета и сели как можно дальше друг от друга. Дождавшись учительниц и выслушав от них ещё пару довольно витиеватых и весьма нелестных комментариев в свои адреса, мы при первой же возможности покинули класс.       Я не помню, как вышла из школы и дошла домой. Зато отлично помню, что подушка в тот вечер была насквозь сырой от слёз злости отнюдь не на мальчишек, обиды, стыда и непонимания, а ещё горя, которое тогда было настолько большим, что казалось мне больше меня самой. Чувств было слишком много, чтобы с ними справиться, они извивались, создавая причудливые завитки, как кровь в луже воды, разлитой на полу школьного кабинета.