Пролог

Вой сирен отдает в ушах едким эхом, проникающим в каждую часть тела. Гул и звон наполняют все пространство переулка. Яркие ленты пестрят знакомыми фразами «Осторожно» и «Не приближаться», и те оседают на языке противным возгласом, от которого хочется сплюнуть. «Осторожно» — ха. Как оберег. Только вот вместо напутствия такое хорошее слово звучит как насмешка. Господин Сато всегда говорил быть бдительной, всегда говорил оставаться настороже — ведь не узнаешь, откуда придет беда и окинет тебя жадным волчьим взглядом. «Ханами, гляди в оба». «Ханами, думай лучше». «Ханами, помни, что в нашей работе, если ты беспечна и невнимательна, пострадаешь не только ты, но и другие люди». Получается, наставник ей лгал? Сколько правды было в его словах, раз сам он лежит теперь здесь, в этом темном переулке, в котором хоть глаз выколи — нет ни единого просвета? Руки раскинуты, тело — обычно такое сильное и крепкое, знакомое по-отцовски ласковыми объятиями — совсем обмякло, делая из взрослого мужчины едва ли не куклу или сломанный такой манекен, выброшенный на обочину жизни. Жизни?.. Нет больше жизни в этом теле, нет больше жизни в этих глазах. Да тут не то что жизни, тут и глаз-то нет. При взгляде на веки наставника желудок вновь скручивает. Рвотные позывы приходится стойко держать в себе. Держать-держать-держать. — …держать ублюдка. Работал ювелирно: погляди-ка, как аккуратно делал надрез, сволочь! Ну тут точно либо хирург поработал, либо кто там у нас за глаза отвечает? Окулист? В любом случае оперировал он неплохо. Такого человека… Эй, Курой! Родная фамилия вонзается в мозг острой пикой, задевая нутро. После этого блевать хочется еще сильнее, но игнорировать начальство нельзя даже в таком состоянии. Особенно в таком состоянии: поймут, что не справляешься, — доступ в спецотдел будет закрыт. Это тоже говорил наставник. «Хочешь к нам — придется покорпеть, но ты справишься. Есть в тебе что-то эдакое. Я за тебя возьмусь». Приходится поднять голову на оклик, топя в себе мысль «нет, не справлюсь, без вас не справлюсь», как топят слепых котят. — Говорю, надо задержать ублюдка… Ба-а, да на тебе лица нет. Совсем дурно? — Никак нет, сэр. — Не храбрись. Сейчас это без надобности. Иди-ка в машину. Ребята тут и без тебя управятся. — Сэр, разрешите остаться, — смахнуть резким движением головы непрошеные слезы, так и не пролившиеся на лицо, удается. Смахнуть пустоту, подтягивающую черные щупальца к сердцу, — нет. Разбитая и пустая Ханами Курой кажется замглавы спецотдела циркачкой, болтающейся на тонком канате над пропастью и опасно кренящейся виском вниз от любого дуновения ветра. В переулке ветра нет — удивительно тихая сегодня погода, несмотря на вопиюще громко заявленный факт убийства, — но кто знает, когда он подует, доломав девчонку окончательно. Стажер Сато упряма, будто сделана из той же тверди, что и его друг, но сейчас вся она — лишь монолит скорби, ребяческого «за что?» и отчаянного желания не бросать своего наставника. Ныне бывшего наставника. Такие монолиты в таком состоянии колются от одного толчка и соприкосновения с асфальтом. Его и самого тянет курить от всей этой картины прямо на месте преступления. Последний раз, на минуточку, он затягивался 12 лет назад. — Будет совсем мутить — иди к скорой. И не мешайся под ногами у криминалистов. В обращенном к нему взоре теплится невысказанное вселенское спасибо. Угрюмая девчонка, шатаясь, ковыляет к стене и прислоняется спиной к грязной обшарпанной черепице. Замглавы провожает ее взглядом и грузно выдыхает куда-то вверх, в темень бескрайней ночи, уже погрузившей весь город и весь их отдел, лишившийся начальника, в пучину беспроглядного мрака.