Часть 14

— В следующий раз на твое «давай осмотрим все» я не куплюсь, — шипит девушка, цепляясь за балки открытого балкона. — Почему ты вообще уверен, что его нет дома?  Снизу до нее доносится приглушенный голос Санзу: — Ты же сама видела: дверь закрыта. Да и свет в окнах не горит.  — Может, он просто рано ложится спать? А если он проснется и вызовет полицию? — Вот поэтому действуй молча. И следов оставляй поменьше. Замывать — та еще морока, — заключает парень, подталкивая лодыжку девушки вверх.  — Не сомневаюсь, что ты в этом спец, — глумится Курой и тут же едва не летит с балкона вниз. Она оглядывает неожиданно отпустившего ее партнера, который лишь разводит руки в стороны.  — Соскользнула, — беспечно заключают снизу. Курой закатывает глаза и переключает внимание на темное пространство впереди себя. Судя по силуэтам мебели, балкон соединен с типичной гостиной, в углу которой расположен закуток с кухней. На диване просматривается небольшая горка, но для человека она слишком маленькая — вероятно, свернутый плед или подушка. Позади доносится треск и сдавленная брань. Девушка отрывается от изучения места, помогая Санзу забраться наверх.  — Не нравится мне все это. Влезать на территорию чужого дома… В ответ доносится шепот:  — Вспомни, чей это дом, и усмири уже свою совесть. Лучше фонарик на телефоне включи, — для пущего эффекта Санзу направляет свет от гаджета прямиком ей в глаза, из-за чего Курой морщится и тянется стукнуть его по кисти. Ослепленная, она делает это наугад, ожидаемо не попадая по цели. Его ладонь находит ее руку сама, сжимая и притягивая девушку ближе. Ухо в тот же момент обжигает горячий шепот: — Не разнеси тут ничего. Совет от «спеца». Свет фонарика направляется вглубь дома. Туда же уходит Санзу, оставляя Курой одну искать свой телефон и справляться с фантомными ощущениями, оставшимися на коже от неожиданной близости партнера. Их виновник осматривается, подмечая вокруг идеальную чистоту и правильную геометрию: тапочки стоят перпендикулярно дивану; ваза на столе, хоть и пустая, красуется прямо посередине стола; рядом с ней сложены газеты, каждая из которых лежит на дотошно равном расстоянии от соседней. Минимальное количество мебели и элементов быта заставляет усомниться, что их обладатель часто посещает это место. Если бы не отсутствие пыли вокруг, Санзу бы решил, что здесь уже давно никто не живет. Подошедшая Курой об этом жилище того же мнения: — Ясуши уверял, что Манабу редко выходит из дома. Но не похоже, что он вообще бывает здесь. Может, у него есть второй дом? Надо было остаться и расспросить его получше.  Парень качает головой: — Он бы все равно ничего путного из себя на выдавил. — Если бы ты не начал тыкать в него пушкой, он был бы куда разговорчивее, — не соглашается с ним девушка. — Мы могли бы спокойно поговорить. — За чашкой чая на семейном ужине? Стажер, ты сказок перечитала?— усмехается партнер. — Так дела не делаются. И сбежал он сам, мы начали играть мирно. — Тебе напомнить, почему он сбежал? — шикает девушка. — В следующий раз прячь тату получше. Не все в этом мире решается наколками и оружием. Тон повышается: — Ты меня жизни взялась учить? Ничего не перепутала? Ты нихера не знаешь ни о жизни, ни о «Бонтене», ни обо мне!  — Уверен? — огрызается уязвленная Курой. — Так уверен в этом, Акаши?  Препирательства затихают, и в повисшей тишине девушку настораживает скрип половиц, идущий со стороны входа. Она направляется туда, чтобы проверить свои догадки, но голос, полный желчной злобы, ненависти и той интонации, которую она слышала от Санзу только в первые встречи, останавливает ее: — Дрянь, ты копала под меня, — он уже не пытается заглушить разговор, говорит в обычной манере, из-за чего слова эхом отскакивают от пустующего пространства. — Ты, блять, копала под меня все это время, пока я возил тебя с собой!  — Я не… — начинает девушка, пораженная напором партнера, но снова слышит протяжный скрип, который залитый злостью Санзу, похоже, напрочь игнорирует. — Давай позже об этом. И говори потише! — с жаром шепчет она, отходя в сторону двери. — Тут что-то не так. — «Что-то не так?» Здесь все, блять, не так! Какого хера ты мне указываешь?! — бесится парень. — Ты можешь не орать? — Курой заглядывает в глазок — на крыльце пусто. Она прикладывает ухо к двери, но тоже ничего не слышит. Оглядывая вход, хмурится: — Санзу, дверь… Я же говорю: что-то не так. Дверь закрыта, но не снаружи, — с удивлением замечает девушка. — Замок заперт изнутри, — она поднимает взгляд на стоящего рядом партнера и в тот же миг выуживает за его спиной темный силуэт. — Берегись!  Телефон Санзу падает, искажая узкое пространство коридора лучом искривленного света. Во время короткой вспышки Курой успевает заметить блик блесны в руке незнакомца, и внезапно застелившая глаза картина изрезанной жилетки, испугавшая ее когда-то ранее, заставляет толкнуть партнера в сторону. Не блесна, поправляет себя девушка одновременно с ощущением жжения в левом боку. — У него нож, — удается выдохнуть сквозь зубы. Телефон из рук у нее выхватывают, на периферии звучат топот и мат, потом кто-то разбивает стекло, слышится выстрел. Все это происходит совсем рядом, и Ханами понимает это, но с каждой секундой она будто отдаляется прочь от места событий. Куда отчетливее ощущается груз собственного дыхания, жжение в теле и что-то теплое, вытекающее сквозь зажимающие бок пальцы. Боль накатывает волной. Она вспоминает о рыбалке с отцом, о речке, хочется искупаться, в душ, хочется домой. Звучный голос вырывает из мыслей, заставляя поморщиться от его громкости и резкости: — Какого черта ты тут расселась? — ее дергают за плечо, вытягивая вскрик и последующее за ним сдавленное шипение. В помещении разом вспыхивает солнце. Лампочка, поправляет себя Ханами, устремляя взгляд на Санзу, закрывающего собой весь свет. Он вновь говорит громко, но в этот раз замечает окрашенный красным бок, и речь его обрывается: — Стажер, ты…  — Ты поймал его? — доносится тихо. — Он успел залезть в тачку, но номера уже переданы моим людям. Его найдут. Из города ему не выехать, — он присаживается, чтобы быть с ней наравне. — Нам тоже пора выбираться отсюда. Встать можешь?   Собравшись с силами, девушка показательно взбирается вверх, проговаривая: — И идти тоже могу. Это царапина. Он знал, куда бить. — Тебе бы в больницу, — недоверчиво тянет партнер, открывая дверь.  — Я же сказала: это царапина. Просто отвези меня домой. — Если ты помрешь… — Я просто хочу домой. Санзу, пожалуйста, — устало выдыхают в ответ. Возражения больше не звучат. До машины они идут медленно. Парень не помогает, но и не подгоняет, просто следует рядом. Труднее всего оказывается сесть. Благо чужие руки проворно находят рычаг регулировки сиденья и приспускают кресло. Дышать становится легче, хотя жжение в боку не исчезает.  — Дай глянуть, — слышит она, прежде чем ее руку нагло убирают в сторону. — Курой, блять, ты сказала, это царапина! — Не кричи. Он не задел ничего важного.  — С каких это пор ты у нас врачом заделалась? Едем в больницу. Девушка не выдерживает: — Никакой больницы! — вырывается вслух на грани истерики. — У нас в академии была чертова анатомия! Я прощупала рану, он просто полоснул по коже! Если ты не отвезешь меня домой, я выйду и пойду пешком, — заключает она, готовая молиться, чтобы упертый парень наконец исполнил ее просьбу.  — Дура, — заключают следом. В руки ей пихают что-то мягкое, — на, зажми свою «царапину». А то перепачкаешь мне тут всю машину. И на кой черт ты полезла под нож?  Ханами нехотя разлепляет глаза и смотрит на неизвестно откуда взявшуюся жилетку, которую упорно прижимают к ее боку. В голове вновь всплывает сон с перепачканной в чужой крови одеждой. — Точно, это был сон, — произносит, а сама улыбается. — Я уже видела это: бок, рана. Там был ты. Он бы задел тебя. — Я не пойму, бредишь ты или нет, но в любом случае говори. Мне надо знать, что ты не отключилась. — Что говорить? — удивляется девушка. — Все что угодно. Это не так важно.  Несколько секунд тишины прерываются несмелым: — Санзу, та твоя фамилия — это правда?  — Правда. — Я не копала под тебя. Узнала случайно. — Лин постаралась? — вопрос пугает возможными последствиями. Курой распахивает глаза, осознавая нависшую над девушкой угрозу.  — Она не виновата. Не нужно ничего с ней делать. Обещай, что не тронешь ее. Водитель хмыкает: — Быстро же вы сдружились. — Обещай. — С чего бы вдруг?  — Я тебе жизнь спасла, — уверенно звучит в ответ. И Санзу не возражает. — Хорошо, не трону. Даю слово, — следом тут же добавляет: — Но мой долг перед тобой закрыт.  Понять, о каком долге идет речь, удается не сразу. Мыслить и говорить что-либо вообще становится тяжелее с каждой минутой. Девушка лениво уводит голову к окну, неохотно открывает глаза и видит только мелькающие огни фонарей, которые то попадают в обзор, то стремительно покидают его. Небо стягивают темные тучи, разглядеть их края не получается. За густотой смоляной черноты, должно быть, скрываются звезды, решает Ханами и вспоминает, как смотрела на них с братом и отцом.  — Жива? Я же сказал: не затихай, — доносится откуда-то сбоку. Голос кажется одновременно чужим и знакомым, а еще самым реальным из того, что окружает ее сейчас. Она цепляется за него, насильно втягивая себя обратно в действительность. — Когда я сломала руку, все врачи твердили про два месяца, но она зажила за две недели. Отец сказал, что живучесть — наша фамильная черта.  — Это хорошо. Сейчас она тебе не помешает. — Долго еще? — спрашивает Курой, чувствуя накатывающую тошноту и холод. — Хочу домой.  — Подъезжаем, — звучит в ответ, и девушка удивляется: по ее подсчетам, они только что сели в машину. Время в ее искаженном мире течет то слишком медленно, то, наоборот, слишком быстро. Оно играется с ней, заворачивая в водоворот ложных восприятий. На короткий миг ей кажется, что рядом с ней отец, что она просто спит на переднем сиденье его старой тойоты, пока где-то сзади сопит Хоши. Мама встретит их с поздней рыбалки, поругает, конечно, за задержку, но все равно накроет на стол. Она обязательно проснется к этому времени, разомнет бок, потому что тот уже затек от неприятной позы, и… — Хочу домой, — повторяет Ханами, вяло перебирая языком. — Скажи маме, что я буду рагу, — окончательно тонет в салоне авто, а после громкий хлопок заставляет девушку вздрогнуть, разом скидывая с нее флер полудремы. Она оглядывается и пугается: место водителя пустует, в машине она оказывается одна. Второй раз тело непроизвольно дергается, когда дверь рядом резко открывают.  — Приехали, — заключает Санзу и ждет, когда Курой сфокусируется на нем. — Пора вылезать, давай, — он тянет руку, помогая опереться на него, и буквально вытаскивает девушку наружу. Холодный ночной воздух дает окончательно проснуться, но вместе с обострившимся чувством реальности происходящего приходит не менее ощутимая боль — жжение в боку возрастает, доходя до пределов шкалы терпимости. Ведомая одним из болезненных приступов, Ханами сгибается пополам и бессознательно мычит что-то сквозь зубы. Вылезать из машины с раненым боком оказывается куда сложнее, чем влезать в нее, с невеселым смешком замечает девушка. Партнер подхватывает ее на третьем шаге, запрокидывая руку на плечо и позволяя навалиться на себя во время ходьбы. Если первую часть пути они шагают вместе, срастаясь в неизвестного науке мутанта-гибрида, то вторую часть Курой, проигравшую борьбу со ступеньками, волокут на спине. У двери они останавливаются, и Санзу, видя как трясутся руки у партнера, безмолвно перехватывает ключи, отпирая замок сам.  Дома Ханами ожидаемо никто не ждет. Она просит отнести ее на кухню и остается у фильтра с водой, пока парень по наказу идет за аптечкой в ванную. Санзу перебирает все, что лежит в коробке на нижней полке ящика, и опытным взглядом вытягивает среди пестрых упаковок антисептик, бинты и мази, что могут пригодиться при ранении девушки. Когда с кухни доносится грохот, парень, ругнувшись, отрывается от изучения содержимого аптечки, подхватывает коробку целиком и возвращается с ней к партнеру. Та, прислонившись к дверце шкафа, сидит на полу, виновато оглядывая вошедшего.  — Пить хотела, — доносится до него, — и вот, — Курой разводит руками, указывая на опрокинутый на пол стакан и лужу вокруг него. Она делает попытку дотянуться до упавшей посуды, но вздрагивает всем телом и сгибается, зажимая бок руками. Санзу видит, как по ее лицу проходит судорога боли.  — Тебя и на минуту оставить нельзя? — усмехается он. — Либо себя угробишь, либо кухню. Да, стажер?  В ответ — тишина, прерываемая тяжелым дыханием, и типичная улыбка виноватого. Санзу ловит эту надсадную гримасу сканирующим взглядом, а после смотрит ниже, выхватывая окровавленную рубашку и засохшее пятно крови под ней, на штанах девушки. Его собственная жилетка, тоже вся в пятнах, лежит рядом. Он отводит взгляд к окну, морщится, трет переносицу в духе крайне уставшего от жизни человека и, глубоко вздохнув, наконец подходит ближе. Ставит аптечку в зоне досягаемости Курой, ловко поднимает стакан, кидает найденное на столе кухонное полотенце на пол, прямо в лужу, а после наливает воду и присаживается на корточки перед партнером. Та принимает стакан, смотрит, как он трясется в ее руках, опасно кренясь в сторону всякий раз, когда она пытается поднести его ближе к себе. Утомленная улыбка снова плывет на ее лице. Санзу одной своей ладонью накрывает кисти девушки и уверенным движением придвигает воду к чужим губам, наблюдая, как те жадно припадают к подаче. Оторвавшись от питья, Курой как завороженная вглядывается в пальцы парня и неожиданно произносит: — Твои руки. Они ведь не трясутся. — Почему они должны трястись? — не понимает он, хмурясь. — Нет-нет, — вяло мотает головой девушка. — Не в этом дело. Санзу, — она отрывается от изучения рук и заглядывает ему прямо в глаза, — рану надо зашить, а у меня руки трясутся. Ты когда-нибудь делал это? Соври, что делал, прошу тебя, — выдыхает она с мольбой. Ждет ответа, затаив дыхание, и все смотрит на него этими широко раскрытыми карамельными глазами, в которых открыто читается такая наивная надежда и такой детский испуг, что он бы обязательно подколол ее, будь они в иной ситуации, в любой другой, где она не валяется на полу, окровавленная, ослабевшая и нуждающаяся в помощи. — Врать не придется, зашивал. И себя зашивал, и других, — говорит, наблюдая, как она облегченно выдыхает и жмурит глаза, до конца не веря в свое везение невезучего. И верно делает, решает Санзу, добавляя: — Но ты не понимаешь, о чем просишь. Это тебе не пластырь наклеить. Ты без анестезии на стенку лезть будешь. — У меня есть, — упирается девушка, — там все есть: иголки, мазь… — Мазь? — переспрашивает парень, вновь вороша коробку. — Охлаждающая. В комнате виснет молчание. Девушка старательно избегает скептического взгляда партнера, пронизывающего ее тело вдоль и поперек.  — Охлаждающая, — с нажимом повторяет тот.  Курой бросается в жалкую защиту: — Это лучше, чем ничего! — прекрасно понимая абсурдность собственных слов. В попытке избежать выматывающих препирательств переводит тему:  — Ты ведь точно знаешь, что делать? Сначала… — Знаю, — резко обрубает партнер. — Ценные рекомендации оставь при себе. Лучше пока с одеждой разберись, — говорит, а сам уходит в сторону ванной. Оттуда слышатся хлопки открывающихся и закрывающихся ящиков, плеск воды, снова хлопки и сдержанные ругательства. Санзу, обозленный, выходит из комнаты и уверенно заворачивает в сторону спальни. Курой его не останавливает — дает полную волю действий, понимая, что сама она мало что может сейчас предпринять. Его брошенное наспех «разберись с одеждой» на первой взгляд кажется простым поручением, на деле же рубашка, местами уже присохшая к коже, бередит рану при прикосновении к любой ее части. Негнущаяся рука пытается расстегнуть пуговицы привычным способом, но терпит поражение в борьбе с петлями. Курой жмурится, пыхтит, тянет одежду за края, пытаясь если не снять, то хотя бы сорвать ее с себя — и снова поражение. Сил не хватает. Сил не хватает ни на что, кроме очередной попытки изгнать из головы пульсирующую мысль: ей страшно. Ей чертовски страшно, потому что Санзу прав: как бы она ни храбрилась и что бы ни говорила, подходящего обезболивающего дома нет, а зашивать наживую больно. Она и так еле-еле справляется с неутихающим жжением в теле, новая порция боли очевидно лишь усилит его и превратит в нечто, с чем она может не сладить вовсе. Как с этими пуговицами, как с этой чертовой одеждой.  Заметить подключение чужих рук удается не сразу. Они, отчего-то мокрые, но проворные, быстрее справляются с мешающей рубашкой и оставляют на оголенной коже влажный след. Спортивный топ, оставшийся на девушке, впитывает часть капель, но остальные стекают ниже, смешиваясь с присохшей к телу кровью и пачкая разводами верхнюю часть брюк. От раны ткань приходится отдирать кусками, смочив ту водой — это тоже делает Санзу, в то время как Ханами лишь удивляется, как она могла не заметить появление таза, тряпок и самого партнера рядом с собой. Он стирает кровь вокруг пореза и делает это осторожно, но девушка все равно напрягается: видеть, как чужая, неконтролируемая рука находится в опасной близости от источника разъедающей нутро боли, заставляет цепенеть, не двигаться. Почти что не дышать. Когда партнер, закончив подготовку, молча осматривает результат, Ханами пробирает неловкость. Ей хочется закрыть рану, спрятать ту от постороннего взора, будто само ее наличие — это постыдный дефект, нечто позорное и куда более смущающее, чем тот факт, что она почти полностью сидит перед другим человеком в нижнем белье.  Но обо всем этом она забывает, как только на бок попадает первая капля антисептика.  Несдержанный вскрик срывается с губ первым, длится он недолго — звук глушится в последующем шипении. Неготовая к новым ощущениям, Ханами вцепляется в предплечье партнера и с нажимом давит прочь от себя, повинуясь естественному желанию убрать задержавшуюся у раны ладонь с пропитанной щиплющим раствором тряпкой. Она жмурится и изворачивается, ловит приступ режущей боли из-за своих резвых движений и провожает его уже не шипением, а громким мычанием — суррогатом крика, подавленным судорожно сжатыми губами. Она толкает парня прочь со всей силой, что в ней сейчас есть, но и он сам, и его ладонь остаются на прежнем месте. Распахивая глаза, Ханами натыкается на два моря, в водах которых видит полный штиль, и слышит в меру громкое: — Дыши, — не понимая, говорит ли это Санзу или ветер на одном из его берегов. Выдох рвется.  — Не могу. — Дыши, — слышит вновь. И делает вдох. Дышать получается сначала быстро и поверхностно, наспех. Позже — глубже, выравнивая темп и успокаиваясь под влиянием спокойствия двух морей, которые она все еще видит напротив. Пальцы до сих пор цепляются за чужое предплечье, но теперь не отталкивают, а просто держатся за него, используя как опору. Кожа вокруг татуировки «Бонтена» неприятно натягивается от чувствительных прикосновений девушки, но Санзу не обращает на это внимание. Он произносит, сурово вглядываясь в лицо перед ним: — Ты ведь понимаешь, что мы еще даже не начали?  Курой роняет взгляд вниз и, разжимая ладонь, начинает лепетать:  — Д-да, сейчас я, погоди… — бездумно повторяет, а сама следит за тем, как парень тянется к уже заготовленной игле с нитью. — Сейчас я соберусь, я… Постой, — сбивчиво бормочет она, но в итоге бросает наспех: — Давай, — и подставляет бок, отворачивая голову в сторону. Санзу медлит. Смотрит на нее, всю сжавшуюся; подмечает едва заметное подергивание тела, скользит взором по сжатым в кулаки кистям, закушенной губе и хаотично бегающему по полу взгляду. Трет в пальцах стержень холодной иглы, думает начать, но все равно медлит.  Когда стены комнаты ловят резко сказанное: — Блять, — и партнер спешно поднимается, на Ханами волной накатывает тревога: она решает, что он хочет уйти, и этот факт бьет под дых. Но прежде чем изо рта вырывается пропитанный испугом вопрос о намерениях парня, тот вытаскивает из кармана пузырек и присаживается обратно. Вытряхивая две таблетки, говорит: — Одну глотаешь сразу, вторую под язык, — ошалевший взгляд Курой заставляет повторить: — Под язык, поняла? — Что это? — спрашивает, но не противится, когда пилюли буквально запихивают ей в рот. — Для тебя — обезболивающее, — лаконично звучит в ответ. Санзу ничего больше не говорит. Он молча стягивает с себя ремень, умело делает на нем петлю и, так же умело игнорируя чужие вопросы, продевает в нее слабо отбивающиеся конечности девушки. Затягивает туго — привычка берет свое, — но, осмотрев результат, цыкает и все же ослабляет завязки. Конец ремня продевает через ручку соседствующего с плечом Курой ящика, дважды дергает, проверяя крепление, а после переходит к ногам: вытягивает их и садится сверху, фиксируя и лишая какой-либо возможности двигать ими. Девушка в это время продолжает что-то вопрошать и звать его по имени, но с каждой минутой ее слова звучат неразборчивее, они путаются, заплетаются, начинают хаотично повторяться, проглатываться, лишаясь части букв и смысла. Он тянется к лежащему рядом полотенцу и, промокнув им испарину на лбу партнера, затыкает ей рот, заставляя закусить ткань. — Так надо, — последнее, что слышит Ханами, прежде чем провалиться в цикл саднящей боли, беспамятства и тупого безвременья. Она не может понять, где она, с кем она и что с ней происходит. Ошметки реального мира врываются в сознание краткими отблесками калейдоскопа, оставляя после себя беспорядочную картину, сшитую из фрагментов перепутанной неумелым художником мозаики: вот чьи-то пальцы, вот в фокус попадает клякса алого пятна, вот ее снова простреливает болью, которая набирает силу откуда-то снизу и волной цунами проходится по всему телу. Само море она тоже видит — оно, с очень красивым цветом вод, пару раз мелькает перед глазами. Ханами делает все, чтобы лицезреть его вновь, но то будто играет в прятки. Вместо него удается наткнуться лишь на острие прибрежных скал. Девушка завороженно смотрит на заостренные пики, которые то отдаляются от нее, то, наоборот, становятся ближе, маня прикоснуться.  Когда окружающее пространство сужается до координат комнаты и действительность начинает больше напоминать видимый адекватными людьми мир, Курой понимает, что все это время она всматривается в шрамы на лице штопающего ее партнера. Этот факт удивляет, но не заставляет увести глаз — напротив, она приковывает взгляд к давно зашившим рубцам, скрупулезно изучая их затемненную окантовку. Мысль, что ее будущий шрам может быть похожим на один из них, тянет рассмеяться.  Она смеется. Комната наполняется надрывными хрипами. Полотенце, выпавшее изо рта, остается без внимания. Да и какое дело до него, когда безнадежно красивые воды вновь оказываются в фокусе. Глаза, это глаза, поправляет себя Ханами и, превозмогая режущие ощущения в руках, тянется к увиденному ближе. На мгновение из поля зрения исчезает все. Она тыкается носом о скалы, робко прикасаясь к ним губами: на языке оседает что-то соленое с привкусом металла — ее собственная кровь от неосторожно прокушенной губы мажет все впечатление. Вспомнить момент появления новой ссадины не удается, резь от нее тоже ощущается слабо, поскольку ту перекрывает разом вспыхнувший бок. Его, по ощущениям, разрывает на части. — Курой, блять, не дергайся! Швы свежие, — звучит совсем рядом. — Да что на тебя нашло? В голове пульсирует лишь одно слово, и это слово «боль», но Ханами вновь замечает взор партнера и, впечатленная видом, неожиданно выдыхает:  — Красота… Молчание прерывается смешком с идущим вслед за ним: — Ты бредишь. Это нормально. — Санзу, ты красивый, — произносят уже с напором от отчаяния и обиды, что ее слова не воспринимают всерьез. Она снова тянется вперед, но чужая рука давит на бок, и девушка вскрикивает, непроизвольно откидываясь обратно.   — Лучше не вертись. Мы почти закончили. Прислоненная к шкафу голова наливается свинцом. Закрытые на секунду глаза не хотят открываться — Курой поддается им, обещая, что через секунду распахнет их вновь и продолжит любоваться обликом человека напротив. Измученный организм, похоже, против идеи фикс: он рушит все планы. Когда Санзу наконец откладывает иглу, сознание девушки уже пребывает далеко от мира реальных вещей — погруженная в беспокойный сон, она прерывисто дышит, изредка демонстрируя на лице гримасу канонического мученика. Выходит очень натурально, замечает парень, всматриваясь в осунувшееся лицо. Он и сам чувствует себя уставшим до чертиков, но его измотанность не сравнима с тем, что пережила сегодня эта девчонка. Прежде чем отдать себе отчет в том, что и зачем он делает, Санзу тянется к паре упавших на ее лицо прядей, убирая их в сторону. Замечает струйку крови, засохшую у рта, на ощупь подтягивает с пола полотенце и, намочив его в мутной воде, стирает остаток пережитой боли. Еще раз окинув взглядом шов, встает. Пошатываясь на затекших от долгого сидения ногах, несет вещи в ванную, оставляя таз со всеми тряпками в углу — разбираться с ними не его дело. У раковины останавливается, нехотя поднимая перед собой руки: они ожидаемо перепачканы в крови.  Опять кровь.  Как будто могло быть иначе. Закрывает глаза, выдыхает с шумом, распахивает их вновь — картина не меняется. Кровь, местами уже засохшая, ощущается на ладонях обременительным пластом, который хочется очистить с себя как шелуху с луковицы. Подносит ладони ближе и кривится от запаха, едко замечая: лучше бы руки воняли луком. Ему чудится, что кровью пропахла вся ванная — от смрада хочется блевать, но Санзу сжимает челюсти и с остервенелым порывом включает кран. Когда трет пальцы мылом, предвкушает, как уже через пару минут достанет из кармана таблетки и привычным способом отгонит и вонь, и кровь, и лишние воспоминания прочь. Уже готовый осуществить задуманное, он мимолетом оглядывает собственное отражение в зеркале и замирает: едва заметное кровавое пятно на щеке приковывает взгляд. Он тянется к нему, хмурясь. «Красота». Медленно проводит пальцами поверх следа, размазывая — стереть до конца не получается. Небрежно скользит указательным вниз и, дойдя до кромки одного из шрамов, останавливается. «Ты красивый». Не выдержав, убирает руку прочь и уводит взгляд в сторону, случайно натыкаясь им на брошенный таз. Цыкает, а после, резво подхватив тот с пола, начинает разбираться с содержимым, игнорируя маячащую в голове мысль, что все это лишняя морока, которая, вопреки здравому смыслу, его почему-то заботит. Как и состояние того штопанного стажера, что до сих валяется в отключке на кухне — беспечная идиотка, подставляющая себя под нож, чтобы… Закрыть тебя собой.  Стоп.  «Ты красивый». Хватит.  В эту длинную ночь рука, вопреки заученному движению, так и не находит пузырек с таблетками. Те остаются лежать нетронутыми в заднем кармане брюк.