Часть 15

Вязкая тьма выпускает из своих сеней неохотно. Сначала проясняется слух, после — мысли, одна из которых начинает с настойчивой монотонностью биться о висок: пить, дайте пить. Горло сушит так, что Курой не выдерживает и закашливается, тут же кривясь от откликнувшегося в теле эха вяжущей боли. Открыв наконец глаза, она всматривается в белый потолок над собой и вникает в окружающие звуки — никакого шороха, ничьих шагов не слышно. Квартиру окутывает мертвая тишина. По стенке лениво ползет солнечный луч, Ханами ловит его мутным взглядом и запоздало удивляется, что за окном уже позднее утро, если не день. Сколько она спала? Когда она вообще успела заснуть? Она помнит участок, Санзу, помнит побег Нао, снова Санзу, помнит их ссору, кровавый бок — бок?.. — точно! Ее же ранил «Окулист»!  Пальцы под покрывалом щупают живот, но их несмелый путь к ране останавливает тряпичная повязка. Санзу, похоже, перебинтовал ее поверх штанов. Металлический привкус во рту становится невыносимым и подстегивает добраться до воды, которой ожидаемо не оказывается рядом.  Встать. Нужно встать.  И Курой, стискивая зубы, делает первую попытку осуществить задуманное. Усилия вознаграждаются лишь на четвертый раз. Успешно преодолев диванные испытания, Ханами неспешно ковыляет до фильтра и с жадностью бродившего в пустыне путника зависает у водопоя на добрую четверть часа, во время пути окончательно убеждаясь: дома кроме нее никого нет. Санзу наверняка уехал еще ночью. Это логично, ему ведь нет смысла оставаться здесь. Заштопал складно — и на том спасибо. Стоит, кстати, проверить, насколько «складно» получилось, но перед этим придется избавиться от штанов, намертво прилипших к коже клеем давно застывшей крови. Снять их привычным способом не выйдет — нужно смириться, что любимая вещь в любом случае окажется в мусорке, взять ножницы и порезать загрубевшую ткань, а после отодрать ту от тела кусками. Если память не изменяет, искомый инструмент должен валяться где-то в ванной.  Дойти до соседней комнаты получается не сразу. Девушка еле волочит ноги, сбивая пол босыми ступнями, и дважды припадает к стене для передышки. Слабость чувствуется каждой клеточкой тела. Отрезать бы ее, выбросить, закалить оставшуюся часть — вот только навряд ли после такой экзекуции останется хоть что-то цельное. Курой всю себя ощущает одной большой слабостью или сплошной раной, которая, чуть тронешь, начнет кровить и пачкать все вокруг. Главное, что бинты на боку все еще остаются чистыми. Значит, шов не расходится. Значит, все хорошо. Штаны, конечно, жаль, но ничего — она обязательно купит потом новые, еще лучше и, может, даже не черные, а синие. А что? Хороший цвет, успокаивающий. И в участке по дресс-коду подходит. Решено! Как только рана затянется, она пойдет в торговый центр, да! Давно пора. Нужно лишь немного подождать. Нужно лишь не сдохнуть раньше времени. Как показывает минувшая ночь, иногда у нее бывают с этим проблемы. Существование зеркала Ханами намеренно игнорирует, понимая: после недавно пережитых событий она не увидит там ничего хорошего. И все же неосторожно брошенный взгляд скользит по отражению, задерживаясь на нем непозволительно долго для той, кто пытается поберечь оставшийся сгусток непокореженных нервов.   Ханами смотрит. Смотрит и давит вставший поперек горла ком.  Впалые глазницы, темные мешки под ободом нижних ресниц, иссиня-фиолетовая ссадина на кромке губы — откуда она вообще взялась? Местами засохшая сукровица, очерчивающая неуместными тенями болезненно-бледное лицо. Или это плохо смытая кровь? Как тут разобрать, да и нужно ли? В любом случае выглядит жутко. С таким лицом на улице лучше не появляться как минимум пару дней, иначе проблем не оберешься. Для новых она пока не готова — тут разобраться бы с последствием старых.  Провожая в последний путь лоскуты брюк, девушка берется за полотенце и начинает оттирать им видимые разводы на теле, лелея в голове желание встать под душ и смыть с себя всю грязь потоком чистой воды. Делать этого категорически нельзя, не со свежим швом уж точно, поэтому за неимением более подходящих вариантов неотступную мысль только и остается, что гонять у себя в голове. Похоже, она даже слышит, как та бьется о черепную коробку с характерными щелчками от ударов. Но когда один из них повторяется отчетливее и доносится со стороны входной двери, Ханами уже не кажется это забавным плодом разбушевавшейся фантазии. Сигнал тревоги вспыхивает в мозгу с задержкой: «Окулист»! Он ведь не оставляет свидетелей. Естественно, убийца попытается избавиться от нее, пока она еще недостаточно оправилась от раны. Девушка выскакивает в коридор, захватив с собой единственное, что лежит у нее под рукой. Кнопка опасности, зажатая в уме перебитой системой сохранения, разом обостряет все чувства, но те, не успев восстановиться до конца, дают сбой: в ушах звенит, перед глазами место четкой картинки занимает мутная пелена и даже руки, стискивающие ножницы до побелевших пальцев, не распознают силу нажима на рукоятку. В просвете мелькает фигура, и в ней Курой чудится смерть, но даже если сейчас к ней явится сам верховный дьявол, то черта с два она сдастся ему без боя.  — Я, конечно, не против, когда меня встречают в одном лишь белье, — говорит ее «дьявол» со смешком навыпуск, — но без колюще-режущего было бы лучше. — Что?.. — не сразу доходит до Ханами.  — Говорю: убери свою игрушку и вали-ка в постель, дурная. Пока шов не разошелся.  — Санзу, ты? — удивленно звучит в ответ. В голове, все еще полной тумана, местами проясняется — достаточно для того, чтобы разглядеть в коридоре силуэт партнера с двумя продуктовыми пакетами в одной руке и ключами от двери в другой. Звенящий брелок он по-хозяйски кладет в блюдце на комоде и вновь обращает свой взор на застывшую у прохода Курой.  — А ты ждала кого-то еще? — парирует парень, нахмурившись. Ханами постепенно отмирает, не нарочно роняя ножницы — те падают на пол с глухим стуком, вырывающим из девушки судорожный вздох. Она наконец приходит в себя и объясняет уже привычным тоном:  — Нет. Никого. Я просто думала, что ты… Неважно, — от мушек в глазах начинает болеть голова. Курой жмурится, тянет пальцы к переносице и трет ее, понимая, что тело силится принять горизонтальное положение без одобрения его владелицы, поэтому прозвучавшая идея прилечь кажется как никогда более здравой и достойной воплощения. Из-за подкатывающей дурноты она корит себя за все поспешные движения и обреченно гипнотизирует ножницы, лежащие у ног. Голых ног.  Вот черт, она же… — М-мне… Я сейчас, — мямлит девушка, отчаянно резво пытаясь покинуть общество партнера. Несвойственные ей заторможенные реакции забавляют, а бледный румянец, разом ожививший болезненно-серое лицо, льстит и тревожит нутро, оставляя после себя приятное послевкусие. Раззадоренный зрелищем, Санзу хочет крикнуть беглянке, что она беспокоится зря: некрофилия в список его увлечений не входит, — но Ханами исчезает за дверью спальни удивительно быстро для своего полуживого состояния. Гость остается посмеиваться над неловкой поспешностью хозяйки и собственными мыслями в гордом одиночестве. Все кажется глупым и странным. Белье, вытащенное из шкафа на смену, валится из рук, пока в голове бурлят многочисленные вопросы единого толка. Почему он здесь? Зачем он пришел? Что ему нужно? Разве он не должен был уехать? Как побитая собака, Ханами хочет забраться в свой угол и безвылазно сидеть в нем, зализывая раны — поправка: один болезненный шов, — а не заниматься копаниями в несостыковках между надуманным и реальным поведением эксцентричного партнера. Но беспокойство вызывает не только это. Реакции собственного организма тоже кажутся ненормальными. Чувство облегчения, ощутимо окатившее ее после прихода Санзу, не соответствует внутренним установкам на тотальное уединение от всего вокруг.  Санзу неожиданно выходит за рамки этого «всего». Санзу резко ощущается нужным.  И мысль об этом вызывает куда больше смущения, чем детали их комичной встречи. Пересилив себя, Курой все же возвращается обратно к гостю. Тот стоит у плиты и со скрещенными на груди руками отстраненно наблюдает за бульканьем еды на сковородке. Наличие последней в доме удивляет, и Ханами уже хочет уточнить, откуда она взялась и что вообще происходит, когда воды двух морей сбивают ее с ног. Одного брошенного взгляда Санзу — вернее, случайного пересечения их взоров — хватает, чтобы калейдоскоп памяти подсунул пару красочных картинок пережитой ночи.  Море, скалы, «красота». Что он сделал?  — Выглядишь жутко, — замечает партнер с фривольной усмешкой. Нет, не он. Что сделала она?.. — Мне дурно, — только и выдыхает разом побледневшая девушка. Она закрывает глаза, но тут же распахивает их вновь, боясь увидеть больше неловких подробностей, услужливо отложенных затуманенной памятью в сокровенный уголок черепной коробки. Она разберется с воспоминаниями позже и обязательно переосмыслит их. Не сейчас, не снова — за последние 24 часа она и так слишком часто оказывалась уязвимой перед Санзу. Или же… — Что было ночью? — с головой, да. Нырнуть с головой, как в детстве. Отец всегда ругал ее за нетерпение, позже это делал наставник. Первый перестал говорить вовсе, второй умер; нетерпение же оказалось более постоянным спутником в жизни — по крайней мере оно никуда не ушло. Ухмылка с лица партнера исчезает. На мгновение он полностью замирает, сбитый с толку неожиданно вспыхнувшим интересом, а после расцепляет руки, разворачивается к девушке всем телом и со вздернутой бровью отвечает вопросом на вопрос: — Что ты помнишь? — Ничего, — звучит со скоростью выстрела. Так быстро, что неубедительность заявленного явственно признают оба дуэлянта. Слова, выпущенные на волю, стремительно кончаются. Безмолвные бретеры стоят и смотрят. И ничего, совсем ничего не делают. Ханами вдруг чудится, будто она не человек, а зверь в засаде. Один звук, одна осечка — случится нечто непоправимое, что уже нельзя будет отмотать или отбросить, скрыв за простым «ничего». Санзу, похоже, испытывает аналогичные чувства: он тоже не шевелится и молчит. Под его изучающим взглядом сердце ухает в груди и бок начинает медленно тянуть. Все еще не отрывая глаз от чужого лица, девушка невесомо прикасается к перевязанной ране, скрытой домашней сорочкой. Нет, тянет не бок. Но где-то рядом. Смятенная, она первая рвет их невидимую связь, а затем вовсе отворачивается, направляясь к дивану. — Кто такой Хоши? — неосторожно кидают ей вслед. В словах мелькает то ли напряжение, то ли раздражение. А может, все разом. — Брат. Он звонил? — удивляется Ханами. Своим мобильником тот пользуется редко, обычно они общаются по сотовому матери. Надо связаться с ней, она, должно быть, волнуется: сердце родителя всегда чует беду наперед. Не успев вдоволь поразмыслить над посетившей голову разумной идеей, девушка резко вскрикивает: — Телефон! — и вновь оборачивается к гостю. — Он исчез еще тогда, в доме «Окулиста». Нужно вернуться и… Парень неспешно тянется к заднему карману брюк, достает из него знакомый гаджет и небрежно потряхивает им в воздухе.   — Ты про этот? — вмиг просиявшее лицо партнера служит явным ответом. Кинув сотовый на диван, Санзу отходит ближе к плите и говорит уже оттуда:  — С тобой настойчиво пытался связаться какой-то Такеши. Советую ответить своему больному фанату, пока он не примчался сюда.  — Он не фанат, а коллега, — смущенно голосит девушка, включая телефон. — Сегодня по графику у нас совпадает выходной. Обычно в такие дни мы собираемся вечером у меня. Наверное, звонил уточнить, все ли в силе. — И?  — Что «и»? — напрягается Ханами. — Собираетесь, а дальше что? Вы с ним спите?  Сбитая с толку небрежной прямолинейностью, девушка не может решить, чего она хочет больше: возмутиться до неприличия неуместным вопросом, смутиться или послать любознательность Санзу к черту. Пока она думает, какой из наиболее желаемых ответов подойдет лучше, на автомате вырывается самый простой и логичный отклик — правда:  — Нет. Мы близки, но не настолько. А вообще, тебе не кажется, что своими расспросами ты переходишь все рамки личных границ? Санзу кривится, заявляя: — Я не выношу любые рамки. То, что ограничивает, нужно рушить, а не возводить, — чуть погодя насмешливо дополняет: — Да и совместно созданный шов на пузе заметно меняет очертания каких-либо границ, не находишь? Туше. Провокационный вопрос остается витать в воздухе без ответа. Парень как бы невзначай вступает вновь: — Как он, кстати? — очевидно намекая на результат стяжки раны. Можно соврать, что все хорошо, а после поблагодарить и вежливо — или не очень — выпроводить излишне настырного гостя вон. Можно сознаться, что рана все еще ноет и ощутимо болит при каждом неосторожном движении — не утонуть в глубинах неприятного чувства помогают лишь беседы на отвлеченные темы. Можно… много всего «можно», но Курой выбирает то, что «нельзя»: — Не проверяла, — и тут же ожидаемо ловит на себе осуждающий взгляд потемневших от недовольства глаз. — Снимай. — Ч-чего?  — Сорочку, — звучит не терпящим возражения тоном. От чрезмерной серьезности тянет рассмеяться, но держать лицо замглавы «Бонтена» умеет. В отличие от до смерти растерявшейся девушки.  — Это платье! — обескураженно возражает Ханами, подтягивая ближе к себе спасительный плед, так кстати свисающий с края дивана. — Да плевать как-то. Бинты стоило уже давно сменить. Если рана загноится или подцепишь какую-нибудь другую херь, сама будешь разбираться, — небрежно бросает парень, а после самодовольно замечает: — Что на тебя нашло? Ночью ты вела себя куда более раскованно. — Я не… Да что ты!.. Что ты вообще здесь делаешь?! — слова вылетают запальчивой пулеметной очередью. Стрекочут, дребезжат на языке, шаловливыми мурашками оседают на коже, трогая сенсоры расшатанной нервной системы. Та не справляется — устав вымаливать отдых упрямо игнорируемыми сигналами, бьет в голову новым запалом гудящей боли и горечью, от которой хочется блевать, но нечем. Приступ настолько сильный, что Курой на всякий случай зажимает руками рот. Лишенная сил, она медленно оседает на диван, превозмогая вновь появившуюся резь в боку. К черту все: к черту рану, шов и перевязки, к черту препирательства с партнером и его самого. Просто хочется спать, а еще есть; можно и без последнего, но с ним было бы лучше. Санзу видит все. Он понимает куда больше, чем того хочется самой девушке, поэтому глушит раздражение как может, когда говорит: — Слушай, я к тебе в сиделки не нанимался. Но твоя смерть не входит в мои планы, так что, будь добра, прекрати уже изводить и себя, и меня, — не встречая сопротивления, чуть погодя добавляет: — Рагу почти готово. Не отключись раньше времени.  — Санзу? — звучит несмело. — Ну чего тебе еще?  — Спасибо. В ответ звучит целое ничего, но наблюдающая за парнем Ханами видит, как его лицо смягчается. Выполнить ни то приказ, ни то просьбу не получается: тело, принявшее горизонтальное положение, вмиг растрачивает напускную собранность. Несколько минут хватает на то, чтобы провалиться в дремоту и на время потерять связь с реальным миром. Когда она вновь открывает глаза, на столе уже стоит порция вкусно пахнущего блюда, а Санзу возится рядом, перебирая в руках чистые бинты. Нос чует запах съестного, нутро сводит в предвкушении. Девушка тянет руку к тарелке, но слышит: — Сначала повязка, потом еда, — и едва не хнычет в ответ.  — Есть хочу, — скулит страдалица, пытаясь разжалобить парня. Тот каменным изваянием угрожающе нависает сверху и скользит по жертве скептическим взглядом, напор которого Курой не выдерживает: укрывает ноги, а после тянет платье на себя, обнажая перевязанный живот для осмотра. Хочет поиграть в доктора — пусть играет, решает девушка, пока неловкость пробирает ее насквозь. Не зная, куда смотреть, она отворачивает голову к столу и начинает наблюдать за облаком пара над тарелкой. Убежденная, что готова ко всему, Ханами все равно вздрагивает, как только чужие пальцы дотрагиваются до оголенного участка тела. Нелепое дерганье наверняка не ускользает от партнера, и чтобы избежать его очередного ехидного комментария, приходится первой завязать отстраненный разговор: — Вот уж не думала, что ты умеешь готовить. Прости, но в роли шеф-повара тебя представить трудно. Санзу нехотя бросает: — Ну и зря. Я в этом неплох.  — Правда? — Лучше тебя, по крайней мере, — усмехается он, разматывая бинты и игнорируя обиженное фырканье. — Пришлось рано научиться и кормить сестру. — Младшая?  — Да. — Часто видитесь? — интересуется Ханами, слабо надеясь на ответ. В голове вспыхивает одно из многочисленных воспоминаний о старшем брате, образ которого приходится подавить усилием воли.  Парень, на секунду замешкавшись, отрывается от изучения шва, кидает короткий взгляд на все еще отвернутое лицо девушки и отвечает вполне обыденно: — Нет.  — Она живет далеко?   — Она давно мертва. Разговор обрывается. Неловкость двоекратно усиливается, и идея углубиться в диалог уже не кажется такой подходящей, как раньше. Замолчать после сказанного тоже видится неправильным решением — Ханами находит в себе силы сказать краткое: — Мне жаль, — и тут же об этом жалеет.  — Жаль? — горит насмешкой риторический вопрос. — Какая тупость: жалеть человека, которого даже не знаешь. Серьезно, ты же ее не видела ни разу, зачем тогда все эти… — Не ее, — перебивает поток недовольства усталый голос, — тебя. Партнер вздрагивает и замолкает. Он хмурится, роняет взгляд мутных глаз сначала в сторону, а после вниз, выхватывая им белые ошметки бинта, которые машинально начинает накручивать на палец. Кажется, он уходит так глубоко в себя, что Ханами, не опасаясь быть застигнутой врасплох, начинает вглядываться в осунувшийся анфас, замечая вереницу ускользающих ранее деталей. Минувшая ночь выдалась непростой не только для нее. Опрятный, но усталый вид партнера с полузакрытыми веками и едва заметной синевой под глазами подтверждает очевидный факт: выспаться ему сегодня не удалось. Он тоже измучен, и тени прошлого, мелькающие в отблесках затемненных думами глаз, только усиливают эффект изнеможенной картины.  Поломанное тянется к себе подобному — Ханами несмело протягивает ладонь и невесомо касается кисти партнера. Простой жест поддержки чудится мостом, по которому Санзу может взобраться обратно в реальность. Он поднимает на девушку уже гораздо более осмысленный взгляд, предпочитая, однако, все еще не покидать лагуну безмолвия. — Тебе не хватает ее? — вновь вступает мнимый парламентер, желая окончательно вывести партнера из оцепенения. Действовать приходится по наитию, намечая путь вперед маленькими шагами-вопросами. Она готова встретить любую реакцию — от резкого закрытия интимного мира воспоминаний и перехода на язвительный язык чуть ли не жестов до полного опускания завесы чужих тайн. В последнее верится с трудом, но от нынешнего Санзу, от его непривычного, потерянного и застекленевшего состояния можно ожидать чего угодно. В том числе откровения, которому тот вскоре действительно позволяет случиться. — Она была шумной и надоедливой, постоянно лезла, куда не следует, — раздается со вздохом досады. — Я бы совершенно точно не хотел видеться с ней чаще, но… умирать ей не стоило.  Голос насквозь пропитан недовольством. Лицо тоже кривится — Санзу морщится, как от зубной боли, как от чего-то назойливого и неприятного, не желающего оставлять его в покое. В чужой попытке оборониться за стеной напускной злобы видится слишком знакомое чувство — то самое, которое Ханами пытается отбросить по совету близких и по разумным доводам собственного ума; то самое, которое, успев стать родным, преданно возвращается к ней по ночам и наливает грудь привычным свинцом — застывая, он образует комок, ни проглотить, ни выплюнуть который невозможно.   Сожаление.  Оно так долго отравляет нутро, что различать его мельчайшие оттенки в себе и других становится простым делом, почти как включать компьютер на работе или гасить лампочку на столе перед уходом. Похоже, Ханами Курой суждено давиться горечью сожаления вечно.  Похоже, не ей одной.  — Тебе не стоит винить себя в ее смерти, — со знанием дела произносит девушка.  — Я и не… — начинает было Санзу, но осекается. Хмурится, задумавшись над чем-то своим, а после мрачно выдает: — Ты не знаешь всего, что произошло.  — Не знаю, — легко соглашаются в ответ, — но буду знать, если ты расскажешь, — звучит куда более вкрадчиво.  Слова тихим эхом пульсируют в висках. Их тон высвобождает из памяти непривычную нежность в щемящем «ты красивый», брошенным в Санзу, словно в укор, кем-то когда-то в бреду.   Нет, не кем-то. А этим вот стажером — потрепанной, будто вывернутой наизнанку и сшитой заново по кускам сотрудницей первого отряда спецотдела Токийского департамента полиции. Полиции! Харучие, твою мать, как ты докатился до этого?  Пока рассудок настойчиво повторяет речитатив грубых самобичеваний, глаза скользят по ледяным пальцам Ханами Курой, непроизвольно ласкающим его руку, а та, будто привыкшая к излишним сентиментам, охотно принимает подачки деликатной субтильности. Картина, такая странная и несуразная, не из его нынешней жизни точно, вызывает снисходительную переулыбку-недоухмылку. Подобной гримасой взрослые одаривают нерадивых детей, когда те плодят в мир очередную нелепость. Он журит Ханами справедливым замечанием, словно старший брат или некто гораздо ближе: — Дурная, с тебя не хватит потрясений? Зачем тебе это? — и смотрит цепким взглядом в контуры посеревшего за ночь лица. У этого чертова стажера нет ни капли красоты его стандартных спутниц-однодневок; нет ни пухлых губ миловидных красоток, ни фирменного прищура роковых обольстительниц-фавориток, с которыми любят заигрывать другие члены «Бонтена». Лицо недурное, да, но совершенно типичное. На нем запоминаются, пожалуй, только глаза цвета карамели, от участливого взора которых во рту вяжет как от сладковатого десерта из любимой кофейни. Приторно, но не сказать, что неприятно — напротив, ощущение хочется продлить.  Под этим острым изучающим взглядом, сравнимым с силой тысячи морских смерчей, Ханами откровенно робеет, не понимая истока собственных переживаний. Предательские мурашки бегут табуном от шеи до пальцев рук и ног. Внутренности сжимаются в тугой ком, и Курой наконец признает: раненый бок, на который она изначально возлагала вину, тут ни при чем. Тогда почему? «Зачем тебе это?» А тебе? Почему ты здесь, Санзу? Ты мог просто зашить рану и уехать, но ты этого не сделал. Ты вернулся. И вот сейчас ты рядом: выхаживаешь, готовишь еду, аккуратно перевязываешь бок. Что происходит?  Хочется произнести волнующие вопросы вслух, но сил на подобную откровенность нет. Вместо бесконечных «зачем» и «почему» девушка роняет невпопад: — Ты прав. Мне не стоило. Я лезу не в свое дело, — и силится отнять руку, неловко подтягивая ее к груди. Она позволяет себе лишнее не в то время и не с тем человеком. Должно быть, играют расстроенные нервы или банальная усталость. Да, точно. Это все они. Это определенно они, а не близость тепла чужого тела и раздирающий взгляд его обладателя.  Звучный смешок вызывает новую порцию мурашек. Смеясь, Санзу тянется к кончику носа Курой и оставляет на нем смачный щелчок, оглашая справедливое заключение: — Да ты постоянно лезешь не в свое дело! Это что, твое кредо? Тихо-мирно жить не получается? Скучно без проблем?  — Я выбрала не ту работу для тихой и мирной жизни, — отшучивается девушка, потирая ушибленный нос. — Жалеешь? — Нет, — звучит с заминкой, но твердо. — Я спасаю людей.  Санзу едко замечает: — Всех не спасешь. — Но попытаться стоит, — не желает уступать Курой. — Попытаться и сдохнуть? — раздраженно бросают в ответ. — Твоя упертость граничит с тупостью. Ни к чему хорошему это не приведет. — Думаешь? — Знаю, — обрубает парень с откровенной злобой и тут же дополняет:  — Она была такой же, — всплеск агрессии не встречает сторонней подпитки и быстро иссякает. Успокоение нарастает с каждым последующим выдохом, а вместе с ним оголяется скребущее желание вызволить из глотки переживания, накопившиеся за несколько лет старательно сдерживаемой немоты.  Смерть Сенджу, как и все, что связано с сестрой, — табу для обсуждения внутри «Бонтена». Об этом негласном правиле знают все. Оно закрепилось, после того как Такеоми, однажды надравшись, начал допытываться у Санзу о тех уродах, которые решили, что манипулировать верхушкой группировки с помощью живого балласта — годная идея. Развязным языком он сковырнул саднящую рану, за что получил в пьяную рожу и вызубрил установку: «Между "кто угодно" и "Бонтен" выбор только "Бонтен"». За семейной разборкой наблюдали все высшие члены, включая Майки. Тогда глава ничего не сказал — оставил право последнего слова заму, как и в тот вечер, когда нужно было принять решение, согласиться на убыточные условия «мирного договора» и забрать разменную монету в лице Сенджу или сказать «нет» и доказать непоколебимость принципов «Бонтена». Выбор был очевиден. Санзу никогда не подводил доверие главы. В момент оглашения вердикта сожалений не было, а дальше он попросту не давал им проявиться, блокируя любые воспоминания о сестре и полностью вычеркивая ту из жизни. Лишь иногда, пребывая в вакуумном расслаблении от седативов, он за хвост ловил крутящуюся в висках мысль, что услышать любой приказ Майки в тот миг хотелось куда больше, чем в очередной раз брать на себя роль палача. Если бы все случилось немного иначе, в глотке сейчас не зудели бы слова исповеди, и, возможно, он бы мог ненавидеть себя за прошлое чуть меньше.  Пока в его голове вязнет ворох мыслей, стажер безмолвно ждет, и ее молчание подкупает. Он смотрит ей в глаза, спрашивая себя, хочет ли вообще быть перед ней откровенным, и с запоздалым удивлением отвечает «да». Перед ней — хочет. Другой вопрос: готова ли она? И вот здесь ответ уже не так однозначен. Человек, непричастный к «Бонтену», не поймет его принципов. Человек, не испытавший муки подобного по силе выбора, не осознает тяжесть последствия принятого решения. Посочувствует — возможно, пожалеет — тоже да, но к первому Санзу равнодушен, а второе его откровенно злит. Он примет только тотальное понимание и отсутствие укора в глазах напротив. Он еще ничего не говорит, но ему уже чудится, что он находит все это в карамельном взоре девушки, поэтому, ведомый силой чужого доверия, парень набирает вдох и… Вздрагивает. Неожиданно появившаяся дрожь в кармане сбивает с толку. Осознание, что звонит телефон, предварительно переведенный в беззвучный режим, возникает не сразу и оставляет после себя накипь досады, а не желаемое облегчение. Он чувствует, будто его прервали на полуслове, и звонивший кажется сейчас врагом номер 1 — гаркнуть в трубку получается резче, чем обычно. Благо звонят привыкшие «свои». Ханами разочарованно провожает взглядом отдаляющегося от нее парня. В последний миг, перед тем как тот скрывается в проеме двери комнаты, ловит его многозначительный кивок на остывающее на столе блюдо, но не спешит притрагиваться к еде. Смотрит куда-то вбок, после — на новые бинты, на собственную руку подле них. Разглядывает ладонь, сохранившую фантомное тепло чужой кисти так, будто в ней содержатся ответы на мучащие вопросы, и, не находя желаемое, тянет ту к лицу, обессиленно закрывая глаза и лоб. Голос Санзу звучит за стенкой, она слышит его, однако, погруженная в себя, даже не пытается разобрать, о чем он говорит по телефону. Живот тем временем утробно урчит, привлекая внимание к рагу — она наконец берет ложку в руку и двигает тарелку к себе. Первая проба — эйфория. Девушка тут же признает: Санзу не лукавил, рассказывая о своем кулинарном навыке. Рагу вкусное. Не такое острое, как выходит у мамы, но не менее приятное по консистенции и аромату. Сладковатый соус идеально дополняет мелко нарезанные кусочки мяса — те даже жевать не приходится: сами тают во рту. — Хоть с ложки кормить не пришлось, — раздается ироничная ремарка со стороны. Санзу заходит в комнату, заметно повеселевший. Он крутит в руках мобильник и довольно озирает уплетающую за обе щеки девушку. — А ты бы кормил? — уточняет та, не отвлекаясь от трапезы. — Не надейся, — звучит грубо, но девушка вскидывает голову и ожидаемо натыкается на заразительную усмешку, поселившуюся на губах партнера. С ней отказ уже не кажется таким категоричным и вынуждает усмехнуться в ответ. Эфемерный отпечаток беззаботности не успевает задержаться надолго — чувство легкости резко покидает тело, захватив с собой и желание есть, как только Ханами слышит продолжение: — Звонили отчитаться по «Окулисту». Машину нашли на южном выезде из Токио. Водителя внутри не было, — Санзу видит полоснувшее по чужому лицу огорчение. — Эй, чего сразу нос повесила? Да, этот ублюдок умеет прятаться, но «Бонтен» умеет искать. Мои люди его найдут. Это лишь вопрос времени. — Ты так уверен в них? — недоверчиво раздается в ответ.   — Ни в ком нельзя быть уверенным на 100%, — мрачнеет парень, — но мои люди на то и «мои». Они прошли строгий отбор и обучены лучшему. В них я уверен больше, чем в остальных. И кстати, досье по этому Манабу уже почти собрано — заеду глянуть позже. Может, будет что-то дельное, — тянет он, почесывая щеку. Ханами кивает. Бок неприятно ноет — она прикладывает к нему руку и с досадой думает, что даже при большом желании оказать помощь в поисках Орочи Манабу в ближайшее время она будет лишь обузой. Собственное бессилие бесит, а еще заставляет вспомнить отложенные ранее опасения: «Окулист» очевидно первым попадет не в ее руки, и, что ей делать с этим фактом, она не знает до сих пор. Ее решение во многом зависит от действий партнера. Она может только догадываться, что предпримет парень, но разом вспыхнувшие в голове возможные варианты развития событий ее не радуют. Курой смотрит на главный интерес своих мыслей исподлобья и насильно вытягивает из себя беспокоящий вопрос: — Этот Манабу. Если мы найдем его… — Не «если», а «когда», — тут же поправляет Санзу. — Когда мы найдем его.  — …он ведь пойдет под суд? Долгожданный ответ звучит не сразу. Парень медлит, оценивая болезненную собранность в уставшем теле девушки. Он роняет взгляд на ее бок, скрытый легким платьем, затем возвращается обратно к заостренному от ночных переживаний лицу и наконец уклончиво выдает: — Ну, кары ему не избежать в любом случае. А вот какой она будет — посмотрим по ситуации. Удовлетворения не наступает. Курой стекленеет от тона сказанного: в голосе Санзу слишком отчетливо звучат стальные ноты, которые одинаково равно могут принадлежать как судье, который пока лишь выносит условный приговор, так и палачу, который уже решил, как приведет его в исполнение. Парень видит смятение в облике партнера, замечает истоки испуга и растерянности — их пытаются скрыть, но делают это неумело: небрежно закушенная губа и слегка сведенные брови выдают стажера с головой. С таким набором мимики вид изувеченной девчонки становится в разы более жалкий, и ее попытки загнать себя в еще более худшую консистенцию бесят. Осознание, что он, похоже, беспокоится о ней больше, чем она о себе, бесит вдвойне. — Нужно проверить соседние префектуры. «Окулист» может… — Курой, — обрывают ее на полуслове, — конкретно тебе нужно сделать все, чтобы за короткое время меньше походить на труп. Ты должна быть готова, когда я позвоню. Остальное в список твоих задач не входит, — звучит резковато, но церемониться с упертой страдалицей Санзу не собирается. — Усекла? Та понуро выдыхает, а после кивает, с неохотой признавая, что словесный конфликт или любой другой спор в нынешнем состоянии окажется для нее заведомо проигрышным делом. Своей отповедью, поданной с устрашающе серьезным выражением лица, Санзу четко дает понять: выслушивать и тем более принимать возражения девушки он не планирует. Строгий выговор парня по-хорошему должен бы вызвать негодование у той, в чью сторону он направлен, но в очередном примере бескомпромиссности партнера угадывается не только привычная раздражительность авторитетной натуры — в ней отчетливо мелькает оттенок беспокойства, который оставляет в груди Ханами теплый след. Санзу резок в проявлении эмоций, но он не бездушен; как и все другие люди, он способен транслировать переживания и чувства, хоть и в несколько сбитом формате — очевидный факт оказывается неожиданно приятно осознавать. — Ладно, я поехал, — бросает парень, хлопая себя по карманам и наспех оглядывая кухню в поисках случайно забытых вещей. — Еды хватит еще на пару приемов, потом сварганишь что-нибудь из продуктов в пакете. И повязку не забудь поменять на ночь, — он задерживает взгляд на лице девушки, после отводит его в сторону, некоторое время высматривает что-то на абсолютно чистой стене, погружаясь в собственные мысли, а затем проговаривает слегка рассеянно:  — Если понадобится помощь, телефон знаешь.  Ханами мнет языком непонятно откуда взявшуюся горечь и силится сказать хоть что-то в ответ — наружу выходит только сдавленное: — Да, хорошо, — а чуть погодя, когда парень уже скрывается за дверным проемом, она окликает его вновь в необузданном желании оттянуть миг расставания. Выглядывающая из проема двери макушка с повернутым в сторону Курой вытянутым лицом выглядит комично и порождает улыбку — та быстро растягивается по усталому лицу девушки. Ханами цепляется за чужой силуэт взглядом, словно готовясь сделать оттиск, и, не зная, что сказать терпеливо ждущему партнеру, бросает лишь: — Сообщи, как что-то узнаешь, — в ответ получает один кивок и вскинутую в прощальном жесте ладонь.  Санзу вновь исчезает из поля зрения. Через пару минут слышится хлопок двери. Ханами остается в квартире одна с уже рожденным, но пока еще не раскрывшимся букетом ожиданий в груди.