Часть 16

Босые ноги ласкают языки набегающих волн. Забавляясь и играя с пальцами и лодыжками, они оставляют мокрый след, к которому липнет песок с пляжа. Это их пляж — на обозримом горизонте нет ни одной живой души. Есть вода, песок, слегка солоноватый теплый ветер, дующих с юга и не дающий забыть про раскинутое вблизи море даже с закрытыми глазами. Ханами пока не открывает их, вдыхает полной грудью теплоту всего сущего и ждет, провожая ухом тихие всплески волн, бьющиеся о скалы где-то на периферии слева.  Спины касается рука, ту ведут вверх к шее, от шеи — к плечу; задержка. Надплечье ловит поцелуй, когда Ханами дотрагивается до чужой ладони и переплетает пальцы. Секундами после их тоже одаривают поцелуем. Окружающая теплота пляжа смешивается с наполняющей нутро нежностью, от чужих осязаемых касаний внутри раскрываются бутоны, становится щекотно — изо рта вырывается смех, похожий одновременно на взмах крыла прибрежной птицы и разбившуюся о скалы очередную волну.  Шаг, поворот, профиль — картинка мажется солнечным бликом, снова слышится всплеск волн.  Он стоит рядом, очерчивает взглядом горизонт. Она смотрит на него, любуясь — в фокусе остается лишь мужской профиль, и все остальное вокруг разом кажется недостойным внимания. Ветер, подхватив с моря брызги, поднимается вверх, сдувает ей прядь и рябит белую рубашку на его теле — та надувается едва ли не парусом.  Редкая птица вновь разрезает небосклон, слышится взмах крыльев и снова всплеск.  Профиль сменяется анфасом.  Он не скрывает улыбку, когда спрашивает: — Не замерзла? — и тянется к ее лицу убрать перекрывший обзор локон. — Грядет буря, — говорит и снова переплетает их пальцы, после слабо тянет за собой, подальше от моря, но встречает сопротивление и останавливается, ступая ближе. Следом звучит мягкое обращение, непривычное слуху — она готова поклясться, что никогда раньше не слышала свое имя из его уст:  — Ханами, — не говорит даже, а почти шепчет он, — идем в дом, — затем склоняется и трогает губы в легком поцелуе.  Интимное движение выходит правильным и привычным настолько, будто случается каждый день утром, за обедом, перед сном и в промежутках между ними. Собственное неудивление удивляет, но замешательство проходит быстро — она смело тянется вперед за продолжением, а потом еще и еще. Вдали стягиваются тучи и темнеет горизонт: если прислушаться, можно вычленить грохотание первых залпов грома, вот только вместо далекого шума она различает лишь чужое дыхание и собственный лепет, в котором через слово мешает что-то про «люблю» и «останемся». Небо грохочет сильнее — звуки уже не кажутся такими далекими и неважным, как раньше. Ханами, нехотя отрываясь, вскидывает голову и впечатывается испуганным взглядом в рассыпающиеся ошметки их мира: куски облаков валятся с небосклона на пляж, чудом не задевая стоящих у берега. Море исчезает на глазах, иссыхая и превращаясь в темную пыль: пока одна ее часть кружит в бесшумных смерчах, поднятая ветром, другая сыпется в черную бездну безвременья — пространства без названия и точки координат, которая с каждой секундой засасывает в себя все больше объектов. Она боится, что он тоже пропадет в этой бездне, поэтому жмется к нему сильнее, но он, кажется, не обращает внимания на разрушения вдали и вблизи. Стоит ничуть не встревоженный и улыбается так довольно, будто являет собой главный источник силы всех разрушений вокруг; будто знает, что все происходящее даже при большом желании не способно причинить ему вред.  Мир — их ли? — трещит по швам и колется на части, как гранитная глыба, упавшая наземь.  Идеальный мир Ханами Курой за считанные секунды лишается красот и смыслов. Привычные взору милые картины теряют свои краски и исчезают, сыпясь в труху в присутствии разрушителя, который даже не смотрит на ярое буйство природных стихий. Прикованный к лицу выжидающий взгляд подернутых синевой глаз в какой-то момент начинает пугать сильнее окружающего ненастья, из-за чего в стремительно исчезающее пространство рождается пропитанный страхом крик: — Санзу!  А после все схлопывается и перестает существовать вовсе.  Ханами распахивает глаза, скидывая с себя липкий морок красочных сновидений. Сердце до одури колошматит в груди, повторяя речитатив крупных капель дождя, бьющихся о карниз и в стекло спальни. Гром, напоминающий тот, что сопровождал девушку во сне-трипе, через раз выдает новые и уже куда более реальные залпы потрескиваний. За окном вовсю расцветает грозовая ночь, которая должна принести свежесть, но Ханами чувствуют лишь духоту и наливающиеся огнем щеки. Мысли, наполняющие разгоряченную голову, путаются и лезут друг на друга. Спустя несколько мгновений одна все же вырывается вперед и рождает сладко-томительное тревожное чувство в груди — оно подкатывает к глотке, ударяет в голову, теплой волной прокатывается по телу. Руки сводит судорогой. Девушка цепляется ими за простыню, натягивая ту на себя, словно хочет содрать ее с кровати и укрыться целиком с пылающей головой, в которой нездоровой живостью пульсирует мысль: Она и он. Он и она.  И поцелуй где-то между ними. На губах чудится касание губ. Сначала такое легкое, почти что невесомое, затем тягучее, глубокое и оставляющее вполне реальное послевкусие, усиленное после сна фантомными воспоминаниями о случившемся. Вернее, не случившемся. Конечно же нет! Это ведь просто сон. Дурацкое наваждение, — с чего бы вдруг? — возникшее в больной голове больной Ханами Курой. Этого еще не хватало! Ну какие поцелуи, когда здесь столько всего: и бок, заживающий лишь четвертые сутки, и непойманный «Окулист» — Санзу сам звонит раз, говорит сухо про пока безрезультатные поиски и отключается на последующих уточняющих вопросах, — и не вовремя объявившийся Такеши со своей гиперфиксацией на помощи другим. Поддержка ей бы не помешала, конечно, но Юу ее предоставить не сможет — парню вообще не стоит знать, чем именно она «болеет»; благо типичная отмазка про серьезную и очень «не-смей-приходить-заразишься» простуду первой идет в ход во время их последнего телефонного разговора. Обман срабатывает на ура. Беседа с начальником выходит куда короче и заканчивается неделей одобреных отгулов с возможностью продления, но обязательной отработкой смен в участке после окончательного выздоровления. Выздоровления — ха! О каком выздоровлении речь, когда снятся такие нездоровые сны, да еще и с Санзу в главной роли? Забыть, надо просто забыть! А как такое забыть? Такое вообще забывается? Да как ей теперь перед ним появляться-то, когда от одной мысли о нем все внутри скукоживается, а после бьется в тесьме ограничивающих оков, страстно пробиваясь наружу? Так же страстно, как тот самый… — Да что за наваждение! Какой еще поцелуй?! — срывается с губ досадный возглас. Выходит почти в унисон с новым громовым запалом — Ханами вздрагивает от неожиданного совпадения и чертыхается, перекатываясь со спины на здоровый бок. Пылающее лицо тонет в прохладной стороне подушки — справляться с переживаниями становится чуть легче. Секундами позже пальцы касаются губ, и Ханами рдеет сильнее, ловя новый виток огня внутри. Она соврет, если скажет, что сон ей не понравился. Закрывает глаза, вновь представляет Санзу, жмурится, открывает их — и все равно продолжает видеть чужой облик перед собой. Пылающая изнутри, страдалица издает обреченный полустон и, мечась в постели, снова перекатывается на спину. Санзу!.. Да быть такого не может! Почему он? Зачем он поселился в ее голове? И как?  — Это все бред, — решительно заключает девушка. Спать больше не хочется. Она нехотя встает с кровати и направляется из спальни вон, игнорируя существование ламп на пути. В ванной все же решается зажечь свет, после чего долго морщится от режущей глаза яркости потолочного освещения. В конце концов привыкает, умывается, а затем долго не двигается с места: критично оглядывает себя в зеркале. Отмечает сошедшие синяки и зажившие ранки, радуется более ровному цвету лица. Визуально она определенно выглядит лучше, пугающая бледность больше не сопровождает ее — несколько дней крепкого сна сделали свое дело. Если бы не периодически тянущая боль у шва, она бы назвала себя полностью здоровой и готовой хоть на свидания идти. Собственные мысли заставляют скептически хмыкнуть и опять подумать о Санзу.  Этот парень совершенно не в ее вкусе. Абсолютно точно. Без сомнений. А она? Она могла бы ему понравиться? Какие девушки его вообще интересуют? С его-то неординарной внешностью наверняка речь идет о ярких красотках с идеальной фигурой и точеным профилем. Уродиной она себя не считает, но до этих воображаемых эталонов ей точно далеко. Впрочем, если подкрасить глаза и губы… Как же странно даже размышлять о таком. Странно и неловко, чертовски неловко. Но не думать об этом не получается. Голова не перестает гонять мысли о красочном сне и действиях Санзу в нем ни в ночь, ни в наступивший день, ни в последующие несколько суток. Он вытесняет собой все, включая думы об «Окулисте», и это, похоже, становится новой проблемой Ханами Курой.