Великий Суд (История 3 Рейха). Часть 3.

Через время Рудольф услышал то, что поёт этот русский: - Выходила на берег Катюша, на высокий, берег на крутой.... Рудольф смотрел на Союза и потихоньку сходил с ума. "Что эта за песня? Почему он поёт её? Какого он вообще тут творит? Что это все значит?! Сумасшедший Русский!" Вопросов было все больше и больше, а дикий, животный ужас охватывал Рудольфа все сильнее и сильнее. Он не мог ничего! Ни двинуться с места, стоя на месте как статуя, ни крикнуть во все горло, будто кто-то перекрыл ему голосовые связки... Ничего! Он словно в одну минуту стал зайцем, который хотел убежать от большого и сильного медведя! Никто не мог предположить, что найдётся тот, кто выведет Рудольфа из депрессии. И было большей Радостью для Рудольфа, если бы его спаситель из этого состояния помог бы ему выйти в плюс ему, и благодаря этому поднять страну с колен, но увы, да, он захотел жить, безусловно, но тогда вопили его животные инстикты защиты, чтобы сбежать из кабинета и просто спастись ему самому от этой угрозы в виде этого проклятого коммуниста. Он видел в стане и походке Сергея свою смерть, что пришла по его душеньку. А Союз продолжал петь. Он спокойно ходил и пел, будто он гулял по простору, думая о чем-то своём и пел песню, что так дорога его сердцу. Пел песню Победы. Песню, которая была с его солдатами и в бою и в перерывах, была с простыми людьми и в оккупации, и концлагерях, и в голод, и в работах на заводах... С многими людьми, что не жалели себя, чтобы спасти страну от гибели. Она была с многими. С детьми, стариками, женщинами, мужчинами... Все эти люди: Герои! Герои его страны! Вклад каждого: бесценен! "У меня горит пожар в душе! И в нем живёт ненависть к тебе, Рудольф! Как же хочется все здесь порушить к чёртовой матери и наконец заставить тебя пролить твою гнусную фашискую кровь!  О Рудольф! Ненавистный мой Рудольф! Почему ты довёл нас так?! Почему ты позволил это допустить?! Что двигало тобой?! За что ты так с моим народом?!" От каждой мысли хотелось реветь, как маленькому. Слишком много боли было в его большом сердце. Да, воплощения живы только потому, что страна существует, но любовь к их народу так сильна, что порой он иногда по ночам видят в своих снах ужасы бытия! Как мучают и убивают людей, а порой, очень редко, у воплощения может течь кровь просто от того, что в тот день убили слишком многих. Даже для Союза, который монстр воплоти, который терпел муки и в концлагере и во время побега, боль его народа отражалась на нем так сильно, что иногда он просыпался с панической атакой. И каждый такой раз приводили в отчаяние и злость. "Мой народ страдает, а я ничего не могу сделать. Только и могу, что терпеть боль и видеть сны, как убивают мой народ! И вот передо мной тот, кто убивал их! УБИВАЛ! Тот, кто причинил боль моим детям, друзьям, товарищам, подругам, простым рабочим, семьям солдат, их товарищам, друзьям, матерям, отцам, братьям и сёстрам солдат, ребятишкам страны... Перечислять долго. Очень долго. И вот эта тварь стоит передо мной и дрожит как осиновый лист. Как смешно и противно! Как же хочется заставить его мучаться! За каждого погибшего! За каждого защитника и кормильца родины! За каждого дитя, пострадавшего на моей земле! Весь народ ненавидит тебя! И разделяю их ненависть! Я разделяю, и однажды придёт день, когда он погибнет от моих рук! Но пока он нужен живой! РАЗВЕ ТЕБЕ ЧУЖДА ЛЮБОВЬ, РУДОЛЬФ?! ДАЖЕ СВОИХ ДЕТЕЙ И ТО НЕНАВИДИШЬ! Я ВСЕ ВИДЕЛ! Я ВСЕ СЛЫШАЛ!" Буря бушевала у Совета и особо внимательные могли бы пометить тот факт, как Союз зол, но внешне он просто спокойно и беззаботно обходил кабинет Рудольфа, рассматривая каждую вещь, которая попадала в поле его зрения. Дойдя до стола, Союз допел этот неформальной гимн этой ужасной войны, которая оставила множество ран, которые даже спустя десятилетия будут кровоточить и у тех, кто пережил эту войну, и у потомков сеих людей. В этот самый момент взгляды друх самых смертельных врагов этой войны встретились. Рудольф, смотря Союзу прямо в душу, замер на месте и от страха не мог отвести взгляд. Его окутывал самый настоящий дикий ужас. Глаза Союза горели адским огнём ненависти. Казалось, что к нему в этот кабинет вошёл вовсе не воплощение, а самый настоящий демон из приесподни. И он пришёл обрести Рудольфа на вечные муки за его грехи. И каждая мука, каждая пытка за каждый даже мини грех, за каждый пожар, за каждого умершего солдата, за каждого мученически погибшего мирного, за каждое лишнее слово были все страшнее, а желание, с которым бы это существо осуществляло бы это все, не заставляли сомневаться в том, что о помиловании нет и речи. Это взгляд словно гимнотизировал Рудольфа. Ох... С каким бы удовольствием он бы отвёл взгляд, но он не мог. Просто не мог.