Великий суд ( История 3 Рейха). Часть 7.

И вот суд начался. В этот полукруг, став к воплощениям лицом, вошёл человек. Он был сам не молодым и не старым. Не смотря на сложные времена, он выглядел как настоящий джентльмен. В руках этого человека были документы, те документы, в которых в кратце и сухим языком были описаны преступления подсудимого. Все, так называемые Уважаемые в зале суда, старались казаться воплощением спокойствия. Но лишь внимательные могли понять, что большинство в зале боялись того, кто сидел за решёткой. И каждый раз, когда кто-то бросал взгляд на заключённого, первой его мыслью была о том, что Рудольф был вовсе не человеком. В их глазах был опасный хищником. Чудовищем. Монстром. Демоном. Даже не смотря на преграды в виде прутьев клетки, слишком свежи были воспоминания воплощений о Рудольфе. А кто вчитывался в описание тех акций, которые он поддерживал, и кто знал, сколько людей полегло из-за его амбиций, это больше внушало страх и ужас в людей. Но только один из них видел истинное положение дел. Союз. Он был спокоен по отношению к Рудольфу. Он видел опустошение Рудольфа. Он видел, как его враг сломался. Что только прибавило ему уверенность в себе. Рудольф видел все это. Он видел и понимал. Заметив, как смотрели на него окружающие, тот только мысленно усмехнулся. Приятно было конечно ему, что все так о нем думали, но он должен был признать, что в этом мире существовал тот, кто являлся настоящим дьяволом в этом мире. Просто они пока его не злили. И что самое забавное, он был в рядах тех, кто реально его разозлил и видел его мощь воочию. Но если все поглядывали на Рудольфа, то Сергей смотрел в стену. Казалось, что Союзу было безразлично то, что происходило вокруг. Его глаза были будто пустыми, а уши глухими, что не слышали того, что происходило. Будто он здесь находился неизвестно зачем и неизвестно почему, просто отключившись от мира сего. Но только Рудольф смог понять то, что Союз был на грани. И он совсем скоро он бы взорвался. А тем временем нерадужные мысли проносились в голове Союза. "Сколько я еще смогу сдерживать свою ярость? Сколько ещё времени мое внутреннее пламя ярости будет сжигать меня дотла? Пора этому огню выйти наружу. Пора сказать эти зазнавшимся союзничкам все, что я об этом думаю. Ведь сейчас перед моими глазами проносятся эти годы войны, и они нахплывают на меня дикой волной. И я помню все. Я помню, как Рудольф и его люди издевались над ним, оставляя шрамы и на теле и в душе, как его сердце чуть ли не останавливалось, когда он видел, что немцы сделали с его маленькими солнышками, как они поколечили моего брата, как немцы, с безразличными, а порой и издевательскими выражениями лица издевались над моим народом. А ведь те не щадили никого: ни детей, ни женщин, ни детей... Сколько крови было пролито... Сколько слез выплакано... И плакали все: отец и мать от вести о погибшем чаде, девчушка о солдате, что не вернулся домой, детишки махонькие от смерти тех, кто был дорог их сердцу. А как плакал его народ от голода, страданий и потерь.... А сколько смертей повидал я на веку... Хочется все это забыть, как страшный сон. Забыть об этих годах ужаса и боли... Отпустить и забыть... Но не могу я! Нельзя. Ведь это история! И я должен помнить! Помнить и напоминать себе, чтобы не повторить трагедию снова. А сейчас моя душа рвется к народу! Так рвется, что готова выпрыгнуть из дела и пролететь сквозь преграды навстречу всенародному торжеству! Я так хочу быть рядом с теми, кто не сломился! Кто сделал все возможное, чтобы ад на земле прекратился! Хоть я и не отметил ещё этот великий день с народом, но я видел, как люди, даже те, кто впервые увидел друг друга, с любовью и радостью друг друга обнимали, и слезы людей катились по щекам. Это были слезы не только боли, что я не раз видел во время этого ада, но это были и слезы радости. Радости и понимания: этот ад окончен. Они защитили родные края. Они дождались победы. Теперь их жизнь наладится. А кто-то сдерживал слезы, находили девушек молодых иль деточек милых, подкидывали аж до небес и кричали от радости дружно: "Победа! Ура!". А я ехал на этот проклятый суд, и слезы катились по щекам у меня. Этот день принёс мне и радость и боль. Скольких я потерял, скольких ранило сильно... Но надежда и вера в то, что есть многие, кто меня любит и ждёт, не давали мне скотиться в одночасье в глубокое отчаяние. Я ехал и знал, что меня ждут. Меня ждет мой брат, что болен на данный момент. Меня ждут дети, что готовы обнять отца и не отпускать. Меня ждут товарищи, что не бросили родину и отстояли свободу народу, дожив до великого дня. Меня ждут девицы прекрасные, что не переставали верить в победу. Те девушки, что наравне с мужщинами изготавливали орудие на заводе, что в партизанский отрядах не жалели себя, кто в армии служил, порой пугая немца до белого коления. Мои ребятишки, что внесли вклад в эту победу. И не смотря ни на какие преграды, для взрослых опорой были порой. Те ребятишки, что сбегали из отчиго дома и воевали наравне с солдатами красной армии. Матери его родной земли, что бесконечно верили и ждали своих детей и мужей с этой ужасной войны. Те отцы, что за эти года постарели на множество лет. Те бабушки и дедушки, что в победу верили до самого конца. И они все ждут меня. Великого Советского Союза. Я не могу задерживаться здесь. Я не должен быть тут. Я должен быть с ними. Я должен быть с теми, кто прошёл этот ад. Но меня не спросили, чего я хочу. Поэтому я и сижу и ярость моя кипит с каждой секундой." Слушая то, что читал тот человек, хотелось много раз остановить его, хотелось вмешаться, чтобы с крохотящей в нем ярость во всех красках описать то, что творил Рудольф на этой Земле. Но он молчал. Молчал и ждал, когда он выскажет то, что накопилось в его душе. Он в этот момент на мгновенье забыл, что его ждут, что его душа хотела в этот момент, ведь злость и боль охватили его душу и чаша терпения Союза была на грани опустошения. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Совсем скоро.