Часть 1

Мадара стоял на самом краю скалы, и ветер, рвавший воздух, нещадно трепал его волосы, унося в бездну пепел и обрывки далеких криков. Внизу, посреди дымящегося хаоса, копошились выжившие шиноби: раненые, потерянные, отчаянно цепляющиеся за ускользающую жизнь. Именно тогда, среди этого бесконечного ужаса, он и увидел её. ​ Изанами. ​ Она стояла в толпе запыленная, измученная, но упрямо живая. Она не пыталась укрыться и не склоняла головы; застыв плечом к плечу со своими воскрешенными братьями, она смотрела наверх, прямо на него. В её глазах не было ни мольбы, ни страха, лишь бездонное, тяжелое разочарование. Для Мадары мир на мгновение замер. Он не ожидал увидеть её здесь. Не после всего, что должно было сломать её окончательно, и уж точно не после долгих десятилетий, которые по всем законам природы обязаны были забрать её жизнь. И всё же она выглядела почти так же, как в их последнюю встречу больше восьмидесяти лет назад: пугающе молодая, сотканная из плоти и крови. ​У него едва заметно дрогнули брови. Удивление, чувство, которое он считал давно позабытым, на миг прорвалось сквозь броню привычной отрешенности. Мадара сделал шаг вперед, ступая на самый край обрыва, и его голос полетел вниз, разрезая грохот битвы: — Так ты всё ещё жива, Изанами? ​— Изанами? — Обито, стоявший рядом, перевел взгляд на девушку и коротко, хрипло усмехнулся. — Мэй-чан?.. Значит, ты и есть та самая Изанами. Что ж, выходит, Зецу не наврал. Бедная Мэй... ​Его усмешка стала шире, а в голосе прорезался яд: — Какое трогательное воссоединение супругов. ​Она лишь крепче, до побелевших пальцев, сжала рукоять катаны и, собравшись с силами, наконец подняла голову, заставляя свой голос звучать твердо: — Мадара… во что же ты превратился? Он ответил кривой, почти ленивой усмешкой, за которой всегда скрывалось глубокое презрение к чужой слабости. ​— В того, кем и должен был стать, — Мадара прищурился, вглядываясь в её лицо. — Ты ведь сама это знаешь, Изанами. Вспомни себя. Вспомни, как сильно ты ненавидела этот мир за то, как он обошёлся с тобой… с нами. ​ Она сделала шаг вперёд, упрямо не отводя взгляда, словно это могло удержать его от непоправимого. ​ — Но это не выход! Ты ничего не решишь подобным безумием! — её голос едва заметно дрогнул, обнажая старую, незажившую рану. — Ты не решил ничего и тогда, когда ушёл. Когда просто бросил всё. ​Слова вырвались быстрее, чем она успела их остановить. Накопившаяся за долгие десятилетия боль требовала выхода. ​ — Ты даже не представляешь, что было после! Не представляешь, через какие муки мне пришлось пройти, что я чувствовала! — теперь её голос откровенно дрожал, срываясь от подступившего гнева. — Как сильно эта затея затмила твой разум, Мадара? Ты бросил всё… ради иллюзии. Ведь когда-то ты был совсем другим. ​ Учиха ничего не ответил. На краткий миг между ними повисла тяжелая, звенящая тишина. В следующее мгновение он оказался вплотную к ней. Его левая рука мёртвой хваткой сомкнулась на её горле, без тени колебаний. Тело Изанами оторвалось от земли, и воздух мгновенно исчез из лёгких. ​— Мне всё равно, через что ты прошла, — его голос стал леденящим, почти бесстрастным, лишенным каких-либо человеческих эмоций. — Моя цель в том, чтобы эти мучения наконец прекратились для всех. ​Свободная правая рука Мадары, покрытая чакрой, молниеносным, страшным движением пробила её грудную клетку. Пальцы с легкостью пробили грудную клетку, разрывая плоть и ломая ребра. Изанами даже не успела закричать. Из её горла вырвался лишь глухой, булькающий хрип. Пальцы сомкнулись на бьющемся органе и единым, безжалостным рывком вырвали сердце наружу. ​Мадара разжал пальцы на её шее, и в ту же секунду наотмашь швырнул Изанами в сторону. Она с глухим стуком впечаталась в каменную скалу и осела на землю. Равнодушно скользнув взглядом по трепещущему в его руке сердцу, Учиха сжал кулак. Органы и сосуды с влажным хрустом превратились в бесформенные ошмётки, а багровая кровь окропила серую пыль у его ног. ​ — Прощай, моя кровавая камелия… — почти ласково прошептал он, глядя на то, что осталось в его ладони. Безжизненный комок плоти, уничтоженный Мадарой, должен был оборвать её жизнь мгновенно, но её тело отчаянно, вопреки всем законам природы, продолжало функционировать. На коленях, привалившись спиной к острому выступу скалы, она тяжело, с хрипом дышала. Из разверзнутой раны в груди толчками лилась кровь, но Изанами уже прижимала к ней дрожащие, светящиеся медицинской чакрой ладони. Она судорожно пыталась запечатать рану, залатать смертоносную дыру и удержать остатки ускользающей жизни внутри себя. Её губы шевельнулись, и едва слышный, прерывистый шёпот сорвался в пустоту вслед уходящему мужчине: — Прощай… Но мы ещё встретимся. ​ Мадара остановился всего на миг. Его взгляд скользнул по её бледной, истекающей кровью фигуре. Он видел, что она всё ещё дышит, но для него, человек без сердца был уже мертвецом, чьи часы сочтены. И в этой неосязаемой паузе внутри него что-то дрогнуло. Ценное, живое воспоминание, которое он слишком долго и тщательно хоронил в самых темных уголках своей памяти. ​ — Ради тебя, — промелькнуло где-то на самом дне его ожесточившейся души, почти неосознанно. ​Ради того идеального мира, в котором ей больше никогда не пришлось бы плакать, исходить кровью и терять близких. Ради вечного покоя, который он так и не сумел подарить ей иначе. Пальцы Учихи, испачканные её кровью, едва заметно сжались в кулак. Он медленно отвернулся и, больше ни разу не обернувшись, пошел прочь, оставляя её умирать в пыли.

***

Поздняя осень уверенно вступала в свои права. За окнами шуршал ледяной дождь, а пожелтевшие листья кружились в пронизывающем воздухе, словно не замечая того, что земля под ними давно захлебывалась в крови. ​В главном поместье Сенджу пахло воском, сыростью и железом. Просторную комнату то и дело заливал пронзительный, надрывный крик, от которого закладывало уши. — Сил моих больше нет… А-а-а-а-ах! — молодая женщина до хруста в суставах сжимала пальцами плотную ткань. ​Ей едва исполнилось двадцать. Длинные, обычно шелковистые белые волосы грязными прядями липли к взмокшему лбу, а некогда яркие алые глаза помутнели от изнуряющей, бесконечной боли. Схватки длились уже половину суток. Силы уходили вместе с кровью, окропившей простыни. ​ — Ещё немного, госпожа, не смейте закрывать глаза! — сурово, но сдерживая дрожь в голосе, скомандовала главная акушерка, силой разводя её колени. — Воду! Живее, дуры, чистую воду несите! Тряпки где?! ​ В покоях царил контролируемый хаос. Служанки с глухим топотом носились по коридору, звенели медные тазы, плескалась горячая вода, а в углу кто-то из молодых девчонок судорожно и громко шептал молитвы предкам, пока её не одёрнули резким шлепком. ​Вдруг тяжелая раздвижная дверь с грохотом отъехала в сторону. На пороге выросла высокая фигура Буцумы Сенджу. От него веяло холодом, дождём и запекшейся кровью. Он только что вернулся с передовой, где Учиха снова прощупывали их границы. Тяжелый доспех глухо зазвенел, когда глава клана сделал шаг внутрь. Лицо его, покрытое свежими царапинами, было мрачнее грозовой тучи. ​— Почему так долго? — его низкий, рокочущий голос мгновенно заставил служанок притихнуть от страха. Он перевёл взгляд на хрипящую, обессиленную жену. — Роды затянулись, Буцума-сама, — не отрываясь от дела, выкрикнула повитуха. — Плод идет тяжело. ​ Буцума нахмурился, в его глазах не было жалости, лишь жесткая, стальная решимость воина. Он подошел ближе, нависая над футоном. — Соберись, женщина, — жестко произнес он. — В твоем чреве кровь Сенджу. Мой наследник не должны умереть, так и не увидев солнца. Рожай! ​Этот суровый приказ, прозвучавший вместо слов утешения, словно подстегнул угасающий в ней дух. Собрав последние, казалось бы, уже не существующие силы, женщина закричала так, что задрожали бумажные перегородки стен, яростно, выплескивая всю скопившуюся боль. И этот крик вдруг захлебнулся, сменившись совершенно другим звуком. Тонким, захлебывающимся, победным писком. — Пошел! Мальчик! — радостно завопила лекарша, подхватывая скользкое крошечное тельце. ​ Но не успел Буцума даже вздохнуть, как роженицу выгнуло новой судорогой. Еще один отчаянный толчок, хрип и следом раздался второй плач, чуть более звонкий и требовательный. ​Комната мгновенно наполнилась суетой: шуршанием ткани, всплесками воды, облегченными вздохами. Младенцев обмыли от следов рождения и быстро завернули в плотные теплые одеяла. Повитуха, тяжело дыша и вытирая пот со лба, с трепетом поднесла свертки к главе клана. ​— Господин… Поздравляю. Вы стали отцом двойни. ​Буцума молча принял двоих детей на свои сильные, закованные в броню руки. Он посмотрел на кричащих младенцев, в чьих крошечных телах уже сейчас зарождалась мощная, невиданная чакра. ​В эту холодную, пропахшую войной осеннюю ночь родились первенцы великого клана. Мальчик, которому суждено было стать Сенджу Хаширамой, и его сестра-близнец, Сенджу Изанами.