Глава семнадцатая. Гримуар

Я открыла глаза. Уже царила глубокая ночь. Воздух стал по-зимнему морозным — пальцы, мёртвой хваткой вцепившиеся в ткань кофты Эдриана, онемели и почти ничего не чувствовали. Я с трудом поднялась на локтях и взглянула на его лицо. Кожа посерела, стала сухой и бескровной. Глаза оставались полуприкрытыми, выцветший янтарный взгляд был устремлен куда-то в сторону. Под его боком тёмным плотным пятном застыла огромная лужа запекшейся крови. — Эдриан… — прошептала я. Горло сдавило сухой судорогой, дыхание сбилось. За досками стены, в густой темноте между соснами, хрустнула ветка. По земляному полу сарая вытянулись длинные тени, отбрасываемые полным диском луны. В проёме показалась когтистая лапа. Она нащупала сапог Серафима и с глухим, тяжелым шорохом потащила тело наружу, в сухую траву. Спустя секунду на пороге возник уже знакомый высокий силуэт. Лунный свет падал на его гладкую, словно пергаментную кожу — сквозь неё отчетливо просвечивала густая сеть тёмных, почти чёрных вен. Существо бесшумно опустилось на корточки в паре шагов от нас, склонив голову набок. Его белые глаза на секунду задержались на мне, а затем переключились на неподвижного Эдриана. Я тут же накрыла парня собой. Из темноты двора донеслось мерное, слитное чавканье и хруст ломающихся костей. Внутри у меня всё перевернулось, к горлу подступила тошнота. Монстр медленно протянул свою длинную руку мимо нас, вцепился когтями в плечо Никона и потянул его к выходу. Существо не проявляло агрессии — оно просто забирало мёртвое тело мужчины, двигаясь плавно и размеренно. Задерживать взгляд на том, как тело Никона исчезает в ночной тени за сараем, я не смогла — сжала зубы и зажмурилась. Нужно перетащить Эдриана в дом. Прямо сейчас. По какой-то причине эти твари не трогали его, пока я находилась рядом, но стоит мне уйти — и они вернутся за ним. Этот фрагмент идеально передает состояние аффекта: когда от ужаса перехватывает дыхание, но адреналин заставляет тело сцепить зубы и тащить тяжелое, застывающее тело Эдриана вопреки здравому смыслу. Чтобы сделать отрывок еще более фактурным, кинематографичным и эмоционально точным, я убрал пару клише («кричало от ужаса», «умиротворенным, будто просто спит») и усилил физику момента — тяжесть тела, скрежет по доскам, вязкий след на траве и оглушающую, давящую тишину запертого дома. Вот отредактированный и доработанный вариант: Я с трудом поднялась на деревянные от холода ноги, схватила Эдриана за обе руки и изо всех сил потянула на себя. Стиснув зубы, я волокла его по заиндевевшей траве. За ним тянулся темный, влажный след из крови. Внутренности скручивало от подступающей паники, но тело двигалось само, на одном лишь адреналине — в обычном состоянии я бы не сдвинула крепкого, взрослого парня и на метр. В тени у стены дома мелькнул высокий силуэт. В свете луны было видно, как тварь заканчивает с остатками Серафима, удерживая когтистыми лапами человеческую ногу. Существо в один приход отправило её в широкую пасть, даже не разжёвывая. Я подавила сдавленный стон, заставила себя смотреть только вперед и, задыхаясь от тяжести, потащила Эдриана к крыльцу. У самого входа я наотмашь ударила ногой по ветхой двери, с хриплым, отчаянным рывком втянула его тело через высокий порог и оставила у стола. Затем бросилась обратно, с грохотом захлопнула дверь и задвинула тяжелый железный засов. В ту же секунду в ушах зазвенело от оглушительной тишины. Исчезли звуки ночного леса, хруст ветвей и даже собственный шумный пульс в висках. Я обессиленно сползла по дверному косяку прямо на пол и поджала под себя гудящие колени. Эдриан лежал в метре от меня. В полумраке его лицо казалось странно спокойным — резкие черты сгладились, исчезла привычная тень боли. На секунду мне показалось: стоит просто похлопать его по плечу, позвать по имени — и он зашевелится, откроет глаза и вновь хитро улыбнется. — Ты оказалась куда сильнее, чем я думала, Ева, — из темноты в углу комнаты раздался отстранённый женский голос. Я отшатнулась, с трудом подавив дикий вскрик, и вжалась спиной в дверное полотно. В полумраке, на ветхой скамье у окна, сидела она. Мама. Всё в том же строгом чёрном платье, с гладко зачёсанными волосами, собранными в тугой узел на затылке. Её кожа в лунном свете казалась выточенной из мела — ни единой живой краски, ни тени румянца. Она даже не смотрела на меня. Её неподвижный взгляд был прикован к застывшему телу Эдриана. В нём не было ни жалости, ни скорби — лишь глубокая задумчивость. — Мама… — прошептала я, чувствуя, как леденеют губы. — Не смей искать вину там, где была лишь неизбежность, — спокойно произнесла она, не поворачивая головы. — Ты просто приняла то, что уже принадлежало тебе по праву. — Я… я убила их, — слова давались с трудом, слезы жгли глаза, пальцы судорожно сжались в кулаки. — Я едва подумала об этом — и они сделали то, чего я хотела… — Когда твой отец лёг в землю по моей воле, мне было столько же, сколько тебе сейчас, — её голос звучал ровно, словно она зачитывала старую притчу. — Он вырос среди тех, кто крестится, прежде чем затянуть петлю на чужой шее. Община никогда не умела прощать то, чего не способна подмять под себя. Для них я была трещиной в их идеальном, слепом мире. Но тёмная вода всегда находит ход… Дверь отворилась. И тот, кто стоял по ту сторону разлома, протянул мне руку. Я замерла, боясь перебить её даже дыханием. — Кто он, мама? Этот Старик… кто он такой? Мать медленно перевела взгляд на меня. В глубине её зрачков застыла беспросветная глубина. — У тени нет имени, Ева. Есть лишь голод. Он застрял между мирами и отчаянно ищет сосуд, чтобы снова обрести плоть. Он не слуга и не покровитель — он паразит. Я думала, что смогла связать его… Что научилась стравливать его гнилую силу в добрые дела. Я отдавала его силу людям, лечила их болячки, тратя его огонь до капли, чтобы внутри меня оставалась лишь тишина. Я тешила себя надеждой, что переиграла беса… Она горько, едва заметно улыбнулась бескровными губами. — Но у каждого долга есть свой процент. Он не исчез. Он просто выждал, пока я истрачу себя до дна, и когда моя жизнь оборвалась… он перешагнул на тебя. Теперь его поводок на твоей шее. И каждый раз, когда ты даёшь волю гневу, боли или страху… ты впускаешь его в свою голову. Он с жадностью пьёт эти эмоции, и его аппетит неумолим. И когда его шепот окончательно перекроет твой собственный голос… от Евы ничего не останется. — Но здесь… — я обвела взглядом темные бревенчатые стены. — Здесь его нет. Я не слышу его. Даже в сарае, когда я… когда это произошло, в моей голове была только я сама. Этот диалог раскрывает ключевые тайны и даёт шикарные ответы на вопросы, которые долго мучили Еву! Здесь отлично переплетены правила мира: почему монстры боятся «Его», как устроена защита Общины и какова настоящая природа зрения Евы. Чтобы сделать этот отрывок ещё более глубоким, живым и кинематографичным, я слегка доработал формулировки, сделав язык матери чуть более возвышенным, притчевым и загадочным, а также добавил детали атмосферы (лунный свет, застывший воздух в избе). Вот улучшенный и доработанный вариант: — Потому что эта земля — священна, — мать едва заметно наклонила голову, и в её глазах мелькнуло подобие благоговения. — Этот дом стоит там, куда его голос пробиться не способен. Именно здесь я когда-то смогла исцелиться. Эта земля дала мне время, чтобы собрать себя по частям, научиться подчинять его силу и заставить служить моей воле. Здесь ты в безопасности, Ева. Но только от тех, кто пришёл в наш мир извне. По-прежнему остерегайся живых. Никому не доверяй. Никогда. — А эти… монстры снаружи? — прошептала я, взглянув на запертую дверь. — Они не твои друзья, Ева. Они просто чувствуют то, что заперто внутри тебя, и склоняют головы перед ним. Они безумно боятся Его.. Как боятся солнечного света, промышляя только ночью или в наиболее затененных участках леса. Именно они разорвали того мальчика, Даррена. Мать на секунду замолчала, глядя в мутное оконное стекло. — Община пытается сдерживать их у озера, не позволяя пробраться в город. Но эта кучка фанатиков слишком слепа, чтобы удерживать заслон вечно. Они не способны защитить даже собственных детей, что уж говорить о тысячах чужаков. Обычные люди не замечают этих тварей. Увидеть их могут только те, кто прошёл старый обряд. — Но почему их вижу я? — я растерянно посмотрела на свои дрожащие, испачканные в крови пальцы. — Ведь я не проходила никаких обрядов… — Потому что Он хочет, чтобы ты их увидела, — тихо произнесла мать. Она медленно поднялась со скамьи и бесшумной тенью скользнула мимо меня, даже не взглянув на моё мокрое от слёз, испачканное грязью и кровью лицо. Мать опустилась на корточки перед Эдрианом. Её пальцы зависли над его грудью, беглым, изучающим взглядом она осмотрела рану под рёбрами. — Процесс будет трудным, Ева. Ты должна быть готова. — К чему? — сдавленно выдохнула я. — Этот мальчик ведь дорог тебе, верно? — мать перевела на меня свой непроницаемый взгляд. — Он умер из-за меня… — прошептала я и бессильно опустила голову, чувствуя, как из глаз с новой силой хлещут жгучие слёзы. Из горла вырвался громкий, рваный всхлип. — On просто пытался меня защитить! А я… я даже сделать ничего не успела! Хотя могла! Могла! — закричала я и от отчаяния зажала лицо ладонями, до боли въедаясь пальцами в кожу. — Если бы я остановила этих уродов секундой раньше… он был бы жив! — Никаких эмоций, Ева, — ледяным тоном отрезала мать. — Слезами ты ему не поможешь. — Он умер, мама! — я резко вскочила на ноги и в полном безумии уставилась на нее. — И ты тоже умерла! Я просто сошла с ума… Слышишь?! Я стою в запертом доме среди трупов и разговариваю с призраком! Тебя здесь нет! — я с диким смехом-плачем развела руками, оглядывая пустые углы. — Ты умерла! Мать полностью проигнорировала мой истеричный крик. Ее взгляд медленно скользнул к старой, потемневшей иконе на боковой полке. — Знаешь, почему умерла Мария, жена Евгения? — едва слышно произнесла она. — Я поддерживала её здоровье. Столько, сколько могла. К тому времени я сильно ослабла. Его силы кончались. И я не была способна полностью вылечить бедняжку. Когда меня не стало, её здоровье тут же пошло на убыль. А ведь я была способна на многое… Теперь это можешь сделать ты. Вместо меня. Она снова посмотрела на меня, и в глубине её глаз впервые проступила такая сокрушительная, нечеловеческая тоска, что у меня внутри всё сжалось. — Как? — сдавленно спросила я. — Идём, — мать протянула мне руку. Я помедлила секунду, а затем судорожно вцепилась в её белесые пальцы, которые были холодные, как лёд. Мать повела меня в спальню. Мы подошли к старой металлический раскладушке, стоящей у стены. Мама наклонилась и попыталась оттащить её в сторону, но её силы были настолько ничтожными, что она едва ли могла сдвинуть тяжелый металл хотя бы на сантиметр. — Помоги мне, доченька, — прошептала она. Я бросилась к ней и с усилием отволокла раскладушку на середину комнаты. Под ней лежало множество всякого хлама, поросшего пылью. Но мать интересовало среди всего этого что-то другое. Она опустилась на колени и поддела ногтем расшатанную половицу. Сухая доска с треском поддалась. В открывшейся нише лежал потайной деревянный ящичек, набитый тетрадями и записными книжками в кожаных переплётах. — Здесь я записывала всё, что успела узнать, — едва слышно проговорила мать, и на её губах впервые за всё время затеплилась слабая, почти человеческая улыбка. — Теперь этот опыт принадлежит тебе. Я опустилась на пол рядом с ней, протянула дрожащую руку к тайнику и достала самую толстую тетрадь. Раскрыв пожелтевший разворот, я увидела мелкий, бисерный почерк матери, детальные рисунки со странными символами и сложными геометрическими схемами. — Что всё это означает? — прошептала я, заворожённо разглядывая страницы, и повернула голову к матери. Но рядом уже никого не было. Я сжала губы, притянула тетрадь к груди и тяжело выдохнула в звенящую тишину дома.