Глава 9

      Пейшенс и сенатор Низзола вышли в тёмный переулок сбоку от здания, освещённый с двух сторон уличными фонарями. Стояла холодная ночь, отчего по рукам Пейшенс пробежали мурашки. Издалека доносились неразборчивые разговоры постояльцев отеля.       Она повернулась к Низзоле, не зная, что сказать.       — Спасибо, — мягко произнёс мужчина, протянув руку. — Вы… спасли мне жизнь. Не знаю, чем вас отблагодарить. Как вас зовут?       Девушка пожала протянутую руку.       — Пейшенс Уинслоу, и не надо меня благодарить. Нам нужно больше таких людей, как вы, чтобы побороть коррупцию.       Лицо сенатора помрачнело.       — Я всегда подозревал, что мафия следит за мной. Но устроить засаду в отеле в один из самых грандиозных вечеров в году… Даже не думал, что они поступят настолько безрассудно.       — Что ж, с этого момента будьте начеку. — Пейшенс осторожно взглянула на переулок за спиной Низзолы. — Значит, теперь они больше не скрывают коварства и стремления убить своих врагов.       — И вы тоже будьте осторожнее, — предупредил мужчина. Тёплая рука твёрдо легла ей на плечо. — Скорее всего, вы станете их первой целью. Я знаю, что случается с людьми, которые вмешиваются в дела мафии… Это ужасно. — Он поморщился, в глазах появилась странная нотка боли.       Пейшенс усмехнулась.       — Со мной всё будет в порядке, сенатор. Никто не знает, кто я такая. Я хорошо скрываюсь. А вы найдите телохранителей и возвращайтесь к семье. И с этого момента никуда не ходите в одиночку.       Низзола достал из кармана блокнот и что-то записал.       — Вот, мисс Уинслоу. Возьмите.       Девушка посмотрела на цифры, написанные подтёкшей ручкой.       — Что это?       — Мой номер телефона. Позвоните мне. Ваша помощь будет для нас неоценимой, если вы, конечно, захотите поддерживать контакт.       Пейшенс посмотрела на помятый блокнот, на её лице медленно расплылась улыбка.       — Для меня это большая честь, сенатор.

***

      Стояла прохладная ночь. От мокрого тротуара, истоптанного тысячами туфель, отражался оранжевый свет. Стефано провёл рукой по волосам. Яркий свет блестел в подрагивающих очках. Час за часом он нетерпеливо ждал, пока из ресторана не вышла светлая фигура. Черноволосая красавица рядом скромно смеялась, переплетая их руки. Она восхищённо подняла глаза. Лео посмотрел на девушку с доброй улыбкой, протянул руку и убрал прядь чёрных волос с её плеча. Он что-то прошептал ей на ухо. Красотка улыбнулась и пошла прочь, бросая страстные взгляды.       Лео повернулся к Стефано, всё ещё улыбаясь.       — Buonasera, Стефано. А я всё гадал, когда увижу тебя вновь.       Свет уличного фонаря отразился от светлых ресниц, когда Лео опустил на мужчину глаза, тёмно-синий взгляд был ярким и дружелюбным. Стефано почувствовал нарастающую тревогу. Боже, как Лео мог быть единственным, кто так относился к нему? Лучше бы он увидел его злость, увидел полное негодование, а не ласку и теплоту. Стефано этого не заслужил. Он ничего из этого не заслужил.       — Ну что ж, поехали домой? — Лео похлопал мужчину по плечу.       Стефано резко кивнул и подозвал такси.       Салон машины был тёмным и кожаным. Лео смотрел прямо перед собой, поправляя костюм. Стефано тоже смотрел прямо, стискивая зубы. Плечо пульсировало под слоями бинтов, причиняя такую сильную боль, что любой другой уже бы разрыдался и бросился за дозой морфия. Но не Стефано. Боль — это образ жизни, и, согласно его мировоззрению, чем ты сильнее, тем больше можешь вынести. Отец бил его ремнём всякий раз, когда он плакал, и, как бы сильно он ни обижался на старика, Стефано признавал, что это был правильный путь воспитания. Чем раньше научиться подавлять боль, тем легче будет в будущем.       — Что за новая подружка, Лео?       — Кэтрин Бьюкенен. Дочь дирижёра в «Гранд опере». Очаровательная девушка.       В голосе Лео прозвучала нежность, но Стефано почувствовал что-то ещё. Он знал Лео уже давно и не мог припомнить, чтобы тот ходил на второе свидание.       — Как поживает твоя жена, Стефано?       — У Филомены всё прекрасно. Дети ходят в школу. Сын подумывает бросить учёбу… Дам этому маленькому засранцу пару подзатыльников.       — Не будь так строг с мальчиком. Детям нужна забота и понимание. Иначе они превратятся в таких людей, как мы.       За окном горели уличные фонари.       Стефано всегда поражался размеру дома Лео. Несмотря на то что Риццо бывал здесь уже множество раз, он не переставал поражаться высокому особняку, огням, куполам и огромному саду. Живя в убогой квартире со своей семьёй, киллер никогда не высказывался по поводу того, что мог позволить себе босс мафии.       Трава примялась под ботинками. Стефано следовал за прямой фигурой Лео в дом.       Лео был опытным — одним из тех, кто, казалось, знал всё, знал, что и когда говорить. У него была библиотека, занимающая множество комнат. Стефано увидел её лишь мельком, прежде чем Лео встал перед ним и, улыбнувшись, спросил, чего бы он хотел.       — Простите, босс, — выпалил Стефано, заняв место в гостиной. Это была огромная комната, на потолке висела люстра, окрашивающая красную обивку мебели в мрачный оранжевый цвет.       Лео сел на диван напротив, скрестив ноги и сложив руки на груди, и посмотрел на него с легким любопытством.       — Не понял. Стефано?       — Простите, что всё испортил. Позволил Низзоле сбежать… Я сожалею, Лео, ради всего святого, пожалуйста, прости меня!       Последние слова превратились в крик, когда он опустился на колени, схватил Лео за руку, оставляя на ней поцелуи. Пальцы блондина подрагивали.       — Я вижу, что ты действительно раскаиваешься.       — Боже, да. О Лео, пожалуйста, прости меня! Я никогда так не лажал, такое никогда больше не повторится!       Мотыльки бились о люстру, отлетая от яркого света. Жёлтый свет заливал красную комнату.       Под коленями Стефано лежал мягкий ковёр.       Рука Лео скользнула к щеке Риццо. Большой палец потёр гладкую кожу.       — Ты в первый раз провалил задание. Все эти годы ты был надёжен, как скала… Если бы мне что-то было нужно, я бы сначала позвонил тебе.       От этих слов у Стефано выступили слёзы. Лео полагался на него. Он был первым, самым важным человеком, кому босс позвонил бы. А он подвёл его.       — Mi perdoni, Лео!       — Стефано, ты был самым преданным из моих людей. Я бы доверил тебе свою жизнь.       — Mi perdoni, mi perdoni, — плакал Стефано. Слёзы капали на гладкие руки Лео.       — Но… в этот раз… ты разочаровал меня.       Голос Лео звучал по-отцовски, с ноткой огорчения, и Стефано жалел, что слышал её.       — Я верил в тебя, Стефано. А ты предал меня.       Бледные пальцы сжали мизинец Риццо.       И отогнули назад.       Мужчина смог подавить крик боли, подкативший к горлу. Стефано наблюдал за тем, как мизинец ужасно изогнулся.       — Ты ведь левша, Стефано?       Средний палец хрустнул, кость щёлкнула, когда бледная рука Лео вывернула его назад.       Стефано вспомнил, как впервые увидел Лео, пока тот держал пистолет, как научили его суровые законы улицы, и со страхом смотрел на молодого мужчину, появившегося из переулка с руками в карманах. Кровь Стефано стекала по пальцам, сжимавшим нож. Он знал, что, если у противника пистолет, он труп. Но продолжал держать лезвие, готовый бороться до конца. Леонардо Боргезе мягко заговорил с ним. Убедил его глубокими словами. Обратил его на сторону добра.       Безымянный палец Риццо хрустнул.       — Мне бы не хотелось ставить под угрозу твою ценность, Стефано.       Правая рука уже представляла собой кучу безвольных пальцев.       Глаза Лео были цвета вечернего неба. Голубые, как ранний рассвет.       Боль пронзила руку Стефано. Розовая кожа подёргивалась, когда ломалась кость за костью.       — Но за каждое преступление должно быть наказание.       Лео обхватил указательный палец, тёплый и зажатый, и мягко спросил:       — Кто сделал это с тобой?       Боль пронзила позвоночник Стефано, вспыхивая унизительной агонией. Рука горела, каждый нерв обжигал мучительный огонь.       — Кто сорвал тебе миссию, Стефано?       — Низзола оказался сильнее, чем я думал, — рыдал Риццо. — И… ещё была девушка…       Лео на мгновение замолчал.       — Какая девушка? — осторожно спросил он.       — Маленькая… una brunetta… occhi verdi…       Лео замер. Пальцы сомкнулись вокруг указательного.       — Оcchi verdi?       Лео отогнул палец назад и жестоко сломал его, повернув изогнутые ладони. В ушах Стефано раздался громкий щелчок.       — Si, — всхлипнул Риццо, заговорив на родном языке. — Она погубила меня.       Девушка с каштановыми волосами и зелёными глазами.       Лео сдвинул сломанную кость, заставив изогнуться назад в отвратительном неестественном положении.       Теперь босс улыбался.       Лео расплющил вялую кость, твёрдыми руками безжалостно выкручивая, пока это не вышло за рамки его наказания. Боргезе поворачивал и поворачивал, палец обмяк и задрожал. Он лежал на ладони.       Стефано видел только боль, красную пелену боли и агонии, охватывающую безвольную руку. Он вспомнил отца, как он жестоко выкручивал ему руки и ноги, наказывая за плач. Агония подступила к горлу, Риццо беззвучно закричал от невыносимой боли.       — Occhi verdi, Pazienza.       Лео беспощадно крутил сломанную конечность Стефано, сгибая снова и снова, нежно улыбаясь, пока она отделялась от кости.       — Una brunetta, con occhi verdi.

***

      Some people say a man is made out of mud,       A real man’s made out of muscle and blood.       Майк открыл бутылку шампанского.       — Ты сделала это, Пейшенс! Слава богу, у тебя всё получилось!       Пейшенс откинула волосы назад, хихикая. В комнате громко трещало радио. Майк наполнил игристым два высоких бокала. Пейшенс выпила его одним глотком.       Она была одета в белый сарафан без рукавов, застёгивающийся на шее. На Майке были джинсы и белая рубашка с закатанными рукавами. Волосы по-мальчишески взъерошены. Очки лежали на столе, позволяя Пейшенс впервые увидеть мужчину без них.       Он был… красив. Раньше она никогда не задумывалась об этом, но сейчас, когда взъерошенные волосы падали ему на глаза, а мускулистые предплечья лежали на столе, она поняла, что осматривает лицо с чуть большим интересом.       Светло-серые глаза поймали её взор. Без очков они выглядели прекрасно. Цвет напоминал рассвет весной, не такой тёмный, как холодные серые воды реки Бун, а светлый, как утренний туман.       You load sixteen tons,       What do you get?       Another day older and deeper in debt.       — Теперь мы готовы. — Майк взял бокал. — Мы собрали все необходимые доказательства, а также с поддержкой сенатора Низзолы у нас есть доступ в систему госуправления. Весь вчерашний день я провёл в типографии, снимая копии со всех файлов и кассет. Дома спрятал два портфолио, а также одно в банковском хранилище. Если кто-то попытается выкрасть наши улики, то облажается!       Пейшенс радостно вскрикнула и откинулась на спинку стула, запрокинув голову. Девушка заметила в углах потолка пыль. Скоро она сможет переехать в квартиру побольше. Без паутины и шумных соседей. Она будет жить на крыше самого высокого здания со стеклянными стенами и её собственной библиотекой. Будет смотреть сквозь стекло на тысячи огней внизу от уличных фонарей или фар дальнего света или на созвездия в небе. В свободные вечера будет пить вино и читать классику без назойливых клиентов и дел, заваливших стол.       — Люди захотят взять у нас интервью и заключить контракт на книги, — выпалила Пейшенс, наполняя хрустальный бокал новой порцией шампанского. — Все захотят узнать об отважном журналисте и детективе, которые расправились с мафией!       — Мы можем рассказать обо всём суду, — посмотрел Майк куда-то вдаль. — Нам даже не надо публиковать статью. У сенатора Низзола есть связи. В пятницу мы явимся в федеральный суд и воочию посмотрим, как этих ублюдков заводят в зал в наручниках!       I was born one mornin' when the sun didn’t shine.       I picked up my shovel and went to the mine.       Под ногами раздалось несколько громких стуков.       — Это твои соседи? — взволнованно спросил Майк. — Давай сделаем музыку потише.       Пейшенс ухмыльнулась, а её лицо покраснело.       — Да пошли они.       You load sixteen tons,       What do you get?       Another day older and deeper in debt.       Распущенные волосы девушки струились по плечам, несколько завитков слегка касались верхушек грудей. Она откинула голову назад, плечи покачивались в такт музыке. Майк наблюдал за Пейшенс, в его глазах внезапно появилось беспокойство. Он нежно протянул руку, кончиками пальцев коснувшись её шеи. Синяки, выступившие несколько дней назад, были ярко-фиолетовыми, жёлтыми по краям, но всё ещё заметными из-за повреждённых сосудов. Майк покачал головой, сдвинув брови.       — Боже, Пейшенс… тебя чуть не убили. Не могу поверить, я…       Девушка накрыла его руку ладонью и убрала с шеи.       — Никакого негатива, Майк. Сегодня счастливый вечер.       Из старых динамиков раздавался ритмичный мужской голос, заполняющий комнату. Пейшенс опустила взгляд на бокал с шампанским, нежно улыбаясь. Она почти видела в своём отражении улыбающееся лицо матери, на которую была так похожа.       …Наконец-то её родители будут отомщены. Наконец-то успешно завершилась их борьба за уничтожение самой печально известной преступной организации в стране. И её отец, чьим единственным грехом стали его показания против жестоких убийц, умер не напрасно.       На самом деле… всё это — богатство, книжные контракты, судебный процесс, который будут показывать по телевизору, — всё это ведь теперь было таким незначительным по сравнению с привлечением к ответственности убийц её родителей… Матери, которая была светом её жизни, которая всегда тепло обнимала или угощала свежеприготовленными блинчиками, когда Пейшенс приходила из школы в слезах; отца, чьи редкие визиты всегда встречались с радостью и сопровождались походом на ярмарку.       А потом… их не стало.       Saint Peter, don't you call me 'cause I can't go       I owe my soul to the company store.       Тёплая рука накрыла её ладонь. Лицо Майка было добрым и ласковым.       — Пейшенс, — сказал он, — твои родители… они бы гордились тобой. Не сомневаюсь.       Она улыбнулась, опустив глаза в пол.       — Надеюсь. Надеюсь, они посчитали бы это правильным поступком… что я не должна была просто… оставить всё как есть и продолжать жить.       — Пейшенс, — произнёс Майк через мгновение.       Он медленно отпустил руку и потянул ладонь к её лицу, обхватив его тёплыми пальцами.       — Моя семья… они переехали сюда несколько десятилетий назад, ещё до моего рождения, — тихо начал он. — Голод опустошил их страну. Бабушка умерла от истощения. Её нашли поедающей собачьи кости.       Голос был едва слышен из-за треска динамиков.       — У них ничего не было. Только одежда. Они приехали в надежде начать новую жизнь. Приехали на корабле, полном сотнями их собратьев. Судно охватили болезни — столбняк, коклюш, но они мужественно их перенесли. Когда моя семья добралась, когда они пришвартовались в гавани Нью-Йорка и увидели статую Свободы… сказали, что это был самый счастливый момент в их жизни. Они собирались начать новую жизнь.       Майк отвёл взгляд. Серые глаза помрачнели и наполнились чувством, которому Пейшенс не могла дать названия. Она смотрела на него, не зная, что сказать, и положила руку ему на колено.       — Родителям было тяжело. Они не могли найти работу. На магазинах, на барах, как ты знаешь, висели таблички: Собакам и ирландцам вход воспрещён. Их не пускали на предприятия, в магазины. Отец нашёл работу разнорабочего в доках, а мама работала помощницей швеи. Им было так тяжело…       Майк провёл рукой по глазам.       — Мой старший брат, Шеймус… он не смог больше терпеть. Стал неуправляемым. Попал в дурную компанию. В то время он присоединился к банде, но теперь её нет. Членов изгнали из города или убили, когда мафия захватила власть. Их называли Бульдогами.       Бульдоги. Пейшенс вспомнила это название. Она изучала эту преступную группу в школе уголовного правосудия. Ирландская банда, действовавшая в начале 20-х годов. Брат Майкла состоял в их группировке? Она не могла поверить, Майк был таким любезным, таким милым, таким преданным делу борьбы с организованной преступностью…       — Он стал спорить, задерживался допоздна… возвращался с синяками и разбитым носом. Мать иногда не спала по ночам, плакала, переживала, где её сын. И однажды случилось страшное. Шеймуса нашли в переулке. Его кости были сломаны, а голова разбита. Лицо было настолько изуродовано, что матери в морге удалось опознать его лишь по кольцу, которое она подарила ему ещё в Ирландии, когда он был ребёнком.       На последних словах голос Майка сорвался, он обхватил голову руками. Несколько секунд мужчина тяжело дышал. Пейшенс сжала его ногу, впившись ногтями в джинсовую ткань, в её глазах стояли слёзы.       — Майкл.       You load sixteen tons,       What do you get?       Another day older and deeper in debt.       Ритмичные звуки радио эхом разносились по комнате, словно застывшая имитация прежней помпезной мелодии. Пейшенс держала колено, тёплое под ладонью. Она не знала, что и как сказать.       Майк поднял голову, его взгляд стал жёстким.       — Никогда не жалей о том, чем занимаешься, Пейшенс. Никогда. Организованная преступность — рак. Она разрушает жизни. Она бессмысленна, жестока и существует только из-за человеческой жадности. Она убивает отцов и сыновей, оставляет семьи скорбеть в одиночестве.       Некоторое время они оба молчали. Обнимали друг друга, соединённые теплом кожи и тихим звучанием музыки в ушах. Пейшенс почувствовала, как его запястья взмокли от пота, как они напряглись.       I was born one mornin', it was drizzlin' rain.       Fightin' and trouble are my middle name.       Пейшенс встала. Она повернулась, взметнув юбку.       — Потанцуй со мной, Майк.       Звуки песни ритмично разносились по комнате. Пейшенс покружилась, раскинув руки, как балерина.       Послышался скрип стула, Майк подошёл к ней. Он взял девушку за кончики пальцев и развернул к себе. Юбка развевалась, как распускающиеся лепестки орхидеи. Они танцевали как пара, держась за руки и кружась по кругу. Музыка звучала вдалеке их сознания. Они чувствовали только свои руки, свои тела, своё дыхание.       Saint Peter, don't you call me 'cause I can't go.       Пейшенс упала на кровать, тяжело и учащённо дыша. Майк склонился над ней, расстёгивая сарафан и стягивая его с плеч. Он приподнял подол. Пейшенс со стоном откинула голову назад, когда Майк прижался носом к её щекам и шее, проводя языком по гладкой коже. Она бездумно раздвинула ноги, позволяя мужчине устроиться между ними, пока не ощутила, как твёрдая выпуклость прижимается к мягким бёдрам.       — Ах… ах…       Это всё, что она смогла произнести, её горло парализовало от наслаждения. Покрасневшие глаза закатились к потолку лимузина.       Мужчина опустил голову так, что его дыхание защекотало её губы, и запечатлел целомудренный поцелуй на уголке рта. Сладость одеколона устремилась в ноздри, отчего в горле образовался комок.       Любовный сок потёк по чувственным бёдрам.       — ХВАТИТ! — непроизвольный крик эхом раздался в спальне.       Майк отпрянул, на его лице отразилось волнение.       — Пейшенс, я…       Она закрыла лицо руками. Плечи тряслись. Во рту чувствовался тошнотворный привкус одеколона, к горлу подступила желчь, от ужасных воспоминаний её затошнило. Пейшенс глубоко вздохнула, чтобы не позволить слезам упасть на ладони.       — Пейшенс, прости. Прости, я сейчас уйду…       — Нет, — прошептала она и протянула руку, нежно обхватив край его пальто. — Майк, не уходи. Я… это из-за меня. Пожалуйста, останься.       Майк мгновение не двигался, прежде чем медленно лечь рядом. Кровать заскрипела под его весом. Пейшенс прижалась к спине мужчины и уткнулась лицом в рубашку. Она пахла им — старой пылью и горькой краской печатных станков. Девушка медленно закрыла глаза, убаюканная теплом, и заснула. Последнее, что она почувствовала, — как Майк нежно сжал её руку, успокаивающе поглаживая кожу большим пальцем.       — Спокойной ночи, Пейшенс.       I owe my soul to the company store…

***

      — Это опасно! — раздался мамин голос.       Малышка Пейшенс замерла, стоя на четвереньках. Её мысли крутились исключительно вокруг подарков на Рождество, она надеялась осторожно прокрасться мимо спальни родителей, но они, оказывается, уже проснулись.       — Ты знаешь, как они расправляются с людьми, давшими против них показания.       — Мэрилин, я не могу молчать. Я видел, что они сделали с телом. Я видел, как они его выбросили. Лидера профсоюза…       — Замолчи, Ричард.       В голосе матери раздалось рыдание, от которого Пейшенс застыла. Она редко слышала, чтобы мать говорила в таком тоне, если только не происходило что-то очень-очень плохое.       — Мэрилин, я люблю тебя, люблю Пейшенс. Но я полицейский. Мой долг — защищать и служить. Я должен поступать правильно, на благо людей.       — Боже, Ричард, неужели тебе наплевать на нас? Что, если их целью станем мы?       — Нет. В опасности буду только я. Они никогда не причинят вам вреда, я об этом позабочусь.       Пейшенс села, упёршись локтями в пол. Слушая спор, она чувствовала себя потерянной и напуганной. Кто хотел им навредить? Она знала, что папа был полицейским и многие плохие люди хотели навредить ему, но кто хочет навредить ей и маме?       — Прости, Мэрилин. Но я должен.

***

      Глухой гул машин за окном разбудил Пейшенс. Она сонно моргнула, смутно ощущая чье-то успокаивающее тёплое присутствие.       В теле всё ещё чувствовалась усталость, Пейшенс сонно подняла глаза и увидела мирно спящее лицо Майка. На мгновение у девушки перехватило дыхание от шока, она не могла понять, почему он здесь, прежде чем к ней вернулись воспоминания о прошлой ночи. Пейшенс улыбнулась.       — Похоже, проблемы со сном теперь в прошлом, — подумала она, высвобождаясь из объятий. Она не помнила, когда в последний раз так хорошо спала. Видимо, тому причиной было наличие партнёра.       Пейшенс поправила сарафан — он немного помялся; придётся его погладить. Да-да, сегодня же день стирки! Она почти забыла об этом в суматошном темпе последних дней.       Майк всё ещё мирно спал, растянувшись на кровати. Пейшенс наклонилась и поцеловала его в щёку. А затем прошептала:       — Я займусь стиркой, хорошо? Вернусь через час.       Ответом стало приглушённое ворчание.       Через несколько минут Пейшенс шла по улице, держа в руках корзину для белья.       Прачечная находилась через пару улиц — всего несколько минут пешком, это была одна из немногих вещей, которая ей нравилась в её квартире. Конечно, было бы здорово, если бы в жилом комплексе была своя прачечная, но бог с ним.       Яркое осеннее солнце освещало развевающиеся локоны, пока она шагала по улице. Пейшенс шла пружинистой походкой, такой беззаботной, какой у неё не было уже много месяцев. Казалось, что последние несколько дней Бог улыбался ей… и как будто говорил: Пейшенс, в твоей жизни было столько дерьма, и наконец удача тебе благоволит.       С другой стороны улицы доносилась приглушённая болтовня детей. Пейшенс, прикрыв лицо рукой, улыбнулась, увидев, как мальчишки гоняют обруч. Встали рано утром, чтобы улизнуть от родителей до завтрака. Это напомнило Пейшенс её саму, когда она бегала с друзьями по мощёным улицам родного города, ни свет ни заря играла у ручья, ловя лягушек.       Так рано в прачечной никого не было — и слава богу. Она не хотела объяснять другим посетителям, что за пятна крови у неё на одежде. Босыми ногами девушка шаркала по полу, загружая бельё в стиральную машину, отделяя красное от белого, ткань от шерсти.       Внезапный крик за дверью прачечной взбудоражил её. С наполовину заполненной корзиной в руках она вышла на улицу, гадая, не приключилось ли что.       Снова крик.       — Помогите! — вопил детский голос. Он доносился из переулка.       Пейшенс бросила корзину на тротуар и побежала. Её сердце бешено колотилось. Ребёнок в беде. Инстинкты детектива взыграли в ней, как у львицы, она бросилась к входу в переулок.       — Что случилось? — крикнула Пейшенс. — Где ты?       — Отпустите ме-ме-ня! — голос зазвучал ближе, он принадлежал маленькой перепуганной девочке. — Мама… помоги!       Адреналин подскочил, Пейшенс бросилась бежать, быстро перебирая ногами по булыжной мостовой, и скользнула в тёмный грязный переулок. Ноги поскользнулись на чём-то, но она продолжала бежать, пока не оказалась в конце переулка, ища глазами источник криков.       У мусорных контейнеров она увидела маленького ребёнка, который съёжился, подняв руки над головой. К удивлению Пейшенс, рядом никого не было, но она проигнорировала это и в одну секунду подлетела к девочке.       — Милая, всё хорошо? Тебя кто-то обидел? Ты в безопасности, не…       Голос оборвался, когда девчушка подняла голову и посмотрела на неё. Глаза ребёнка были неживыми, цвета тины в пруду, и лишены эмоций, как и лицо.       Пейшенс услышала шаги позади и, обернувшись, почувствовала, как к носу прижали ткань. Она глубоко вдохнула, чтобы закричать, вдыхая горькие пары, но начала терять сознание. Разум погружался во тьму, а тело призывало оставаться в сознании.