Глава 16

      Сквозь всхлипы и кашель она шептала свой рассказ.       Флора сидела рядом, её лицо сначала побледнело, затем стало пепельно-серым. Руки, сжимающие пальцы Пейшенс, начали дрожать. Через несколько мгновений Флора крепко обняла Пейшенс, её тело била дрожь. Флора крепко прижимала к себе девушку, судорожно всхлипывающую и уткнувшуюся ей в плечо. Чувствуя тепло женщины, Пейшенс впервые за долгое время почувствовала спокойствие.       Пейшенс лежала рядом с Флорой, вжавшись лицом в гладкую ткань её ночной сорочки, и плакала, признания выливались из горла, как яд. Рука Флоры нежно легла ей на затылок, прикосновение было мягким и любящим, так непохожим на его прикосновения. Она обнимала Пейшенс, словно мать, баюкающая дочь, нежная кожа и мягкие слова, кончики выцветших рыжих волос слегка щекотали ей лицо.       В это было невозможно поверить. Нет, нет, нет, это не могло произойти. Пейшенс была свободна. Она свободна? Неужели это правда? Был ли это всего лишь кошмар, крутившийся в голове, в котором Боргезе творил такую несправедливость над её телом, пока она лежала на кровати с балдахином? Разум захлёстывали тяжёлые волны страха и паники, отчего у Пейшенс кружилась голова. Казалось, последние несколько часов она прожила в кошмаре. Казалось, последние несколько месяцев она прожила в аду.       — Пейшенс, — нежно прошептала Флора ей в волосы. — Ш-ш-ш. Всё хорошо. Милая, всё хорошо. Ты в безопасности.       В конце концов Пейшенс почувствовала под собой постель. Неглубокий порез на животе был промыт и перевязан, лоскутное одеяло мягко прижималось к подбородку.       — Нет, — почти задыхаясь, произнесла Пейшенс, когда Флора повернулась к двери. — Пожалуйста, они найдут меня. Нет, пожалуйста, они убьют тебя, я знаю, они…       — Не бойся, — сказала Флора. В голосе звучала твёрдость, которой Пейшенс никогда не слышала прежде. В тёмных глазах светилось нерушимое обещание. — У меня в комоде пистолет. Если кто-то постучит в дверь, будут последствия.       Флора закрыла дверь, и Пейшенс осталась одна.

***

      Дни пролетали как в тумане. Пейшенс видела разное — розовые салфетки, полированное дерево комода. Солнечный свет пробивался сквозь кружевные занавески. Она чувствовала дуновение ветерка на коже. Однажды Пейшенс проснулась с криком, приняв мягкое прикосновение ветра к волосам за губы Леонардо, ласкающие голову. С тех пор окно было постоянно закрыто.       Когда Флора вошла в комнату, Пейшенс прижалась к ней, боясь, что это их последняя встреча, что люди Леонардо застрелят её на улице. Женщина успокаивала и обнимала девушку, но с каждым её уходом Пейшенс ощущала, как охваченный паникой разум трещит по швам. Каждое мгновение одиночества было мгновением ада, когда она оставалась со своими воспоминаниями.       Ей снились его глаза. Каждое голубое пятнышко на фарфоре напоминало его радужку. Ей снились его волосы. Каждый золотой отблеск на обоях напоминал его мягкие локоны. Ей снились его прикосновения. Каждый раз, когда её рука опускалась между ног, Пейшенс представляла его мягкие, бледные пальцы, погружавшиеся глубоко в неё, отчего она неосознанно стонала во сне.       Сегодня в дом приходил мужчина.       Пейшенс пристально смотрела на доктора.       — Кто это?       Мужчина — добродушный, с мягкими каштановыми волосами, как у Майкла, и стетоскопом на шее — сконфуженно посмотрел на Флору.       — Он пришёл подлечить твою лодыжку, — успокаивающе произнесла женщина. Рука нежно помассировала ей плечо. — Он ненадолго введёт тебя в наркоз.       Пейшенс испугалась. Пальцы впились в руку Флоры. Доктор осторожно взял Пейшенс за руку и ввёл иглу в кожу. Прозрачная жидкость устремилась через трубку в вены. Вскоре взгляд разлетелся на тысячи осколков, разум стал вялым, а затем прогрузился в беспамятство. Хватка на руке Флоры ослабла, пальцы безвольно разжались.

***

      В комнате было темно, сыро и пусто — как в одном из зданий в городе, где Пейшенс нашла Кэролайн. Со стен капала какая-то жидкость, скапливаясь на покрытом водорослями полу. Пахло гнилью и затхлостью, а также отдалённо чувствовался запах разлагающейся плоти, как и поля из тел, представшего в лунном свете перед испуганными глазами.       Пейшенс попыталась пошевелить рукой, но почувствовала, что её привязали к стулу. Она потянула верёвки, но они держали крепко. Она подняла ватную голову. Луч прожектора упал на пол перед ней. Посередине сидела фигура, привязанная к другому стулу. Голова была опущена, светло-каштановые волосы растрепались. У Пейшенс перехватило дыхание, когда она узнала низкую фигуру.       — Майкл!       Мужчина ничего не ответил. Его грудь вздымалась от глубоких вдохов. Из темноты появилась рука в перчатке, схватила мужчину за волосы и подняла голову.       Лицо Майкла было покрыто синяками, глаза заплыли, нос превратился в месиво. Пока Пейшенс наблюдала за происходящим, в луче прожектора появилась ещё одна фигура. Белый свет отражался от льняных кудрей.       Перед ней предстал мужчина, высокий и элегантный. Чёрный костюм отлично на нём сидел, безупречный, без единой складки. На голове была фетровая шляпа. Мужчина напоминал гангстера из прошлого, карикатурного Аль Капоне, с белым шарфом, наброшенным на плечи, и чёрным галстуком, заправленным спереди под костюм. На руках, засунутых в карманы, надеты чёрные кожаные перчатки. Но от него не веяло ни весёлостью, ни скользкой самоуверенностью, которые были типичными для гламура и блеска мафии прошлого. Поля шляпы были надвинуты на глаза, но Пейшенс смогла разглядеть улыбку, мягкую, но жестокую, как у паука, наблюдающего за добычей, попавшей в паутину.       — Нет, — сказала Пейшенс дрожащим голосом. — Нет, нет.       Леонардо медленно поднёс руку ко рту и зубами осторожно стянул перчатку с каждого пальца. Он бросил её на землю, кожа тускло поблёскивала в белом свете. Пейшенс разглядела блеск металла, когда Леонардо поднёс нож к лицу Майкла.       Тихий голос эхом разнёсся по комнате:       — Разве я не предупреждал тебя, что, когда найду твоего Майкла, предам его медленной смерти?       Нож прижался к покрытому синяками лицу Майкла и начал медленно двигаться вниз. Майкл закричал, захлёбываясь рыданиями, пока с него постепенно срезали плоть.       — Он не… — всхлипнула Пейшенс. — Он не… мы не… Он ни в чём не виноват, он не заслуживает…       — Заслуживает или нет, — произнёс Леонардо, — это отношение к делу не имеет.       — Пейшенс. — Майкл захлёбывался собственной кровью.       В голосе Леонардо звучало почти сожаление:       — Тс-с, тс-с… Если бы ты промолчала о нём, то он остался бы жить. Но нет, тебе захотелось бежать, и ты позвонила ему при первой же возможности… — Кончики бледных пальцев погрузились в лоскут кожи и начали сдирать одновременно с движением ножа. — Видишь? Это ты сделала, Pazienza. Это всё ты.       — Нет! Пожалуйста, нет! Он ни в чём не виноват! — крикнула Пейшенс.       — Не люблю смотреть, как ты плачешь, dolcezza. Но, может, после этого ты дважды подумаешь, прежде чем смотреть на другого мужчину.       — Почему, Пейшенс? — всхлипывал Майкл, чувствуя, как кровь стекает ему за шиворот. — Почему? Почему ты позвонила мне? Почему ты стала моим другом? Посмотри, что ты сделала со мной!       Пейшенс проснулась с криком, застрявшим в горле. Ещё несколько секунд в кромешной тьме комнаты она пыталась осознать, что в безопасности, в доме Флоры, а не в той тёмной, сырой комнате. Дыхание прерывалось от ужаса. Лодыжка побаливала, совсем чуть-чуть. Пейшенс включила лампу и осмотрела ногу. Она была плотно забинтована.       В доме было тихо. Флора ушла на работу в универмаг. Она снова осталась одна.       Пейшенс обхватила колени руками, сидя в темноте и одиночестве пустого дома.

***

      В банке пахло стерильностью.       Казалось, мир сжимается вокруг неё: тёмные стены, мраморные стойки и служащие с пустыми глазами, которые стучали пальцами по пишущим машинкам. Свитер Флоры был слишком тесным, ткань натирала нежную кожу.       — Да?       Резкий голос пронзил уши, Пейшенс вздрогнула. Перед ней сидела женщина средних лет, коренастая, в очках с заострённой оправой, из-под которых осуждающе смотрели водянисто-голубые глаза.       — Хотите внести или снять деньги?       — Эм… — Пейшенс помялась с ноги на ногу. Лодыжка всё ещё болела после операции. — Снять. Со счёта Майкла Шихэна. Он оставил в банковской ячейке для меня кое-какие документы…       Женщина на секунду отвернулась, и это была самая долгая секунда в жизни Пейшенс. Казалось, длинная стрелка на часах над ними щёлкает от тика к тику целый час. Пальцы впились в ткань рукава. В холодном зале Пейшенс дышала коротко и хрипло.       — …Простите, но бумаги забрал его брат несколько недель назад.       — Что?! — воскликнула она, в животе закрутило. — Вы позволили кому-то забрать бумаги?       — Их забрал из банковской ячейки некий Шеймус Шихэн в ноябре…       — Его брат мёртв! — закричала Пейшенс, не сумев сдержаться. — Нет никакого Шеймуса Шихэна!       Пейшенс упала на колени, тяжело дыша от ужаса. Полированное дерево расплывалось перед глазами. Леонардо Боргезе. Забрал их. Он знает.       — Почему? — выдохнула Пейшенс. — Почему вы это сделали? Почему, чёрт возьми, просто пропустили его? Разве у него не было удостоверения личности? Почему вы просто позволили ему забрать документы?       — Пожалуйста, мадам, если вы продолжите устраивать сцену, нам придётся вызвать охрану…       Пейшенс медленно поднялась на ноги, распущенные волосы закрыли лицо. Почему? Почему? Почему они это сделали? Всё было разрушено, всё исчезло, абсолютно всё! Всё!

***

      По дороге домой ей на глаза попался заголовок газеты. На первой странице с чёрно-белым шрифтом напечатано улыбающееся лицо мужчины, который преследовал её в кошмарах. Хорошо одетый, он стоял в оперном театре вместе с несколькими известными политиками, на нём был накрахмаленный красный галстук-бабочка и накрахмаленный смокинг. Черты лица спокойные, как у кота, излучающие нескрываемую радость. Заголовок гласил:

МЭР БУРБОН ВСТРЕЧАЕТСЯ С ИЗВЕСТНЫМ ПРЕДПРИНИМАТЕЛЕМ ЛЕОНАРДО БОРГЕЗЕ В ОПЕРНОМ ТЕАТРЕ ГАРЛЕНД-СИТИ.

      Пейшенс долго смотрела на чёрные слова, пока перед глазами не поплыли разноцветные пятна. Затем она отвернулась и направилась домой.

***

      В тот вечер Пейшенс сидела за обеденным столом. Пальцы, на которых были обгрызены и обломаны все ногти, лежали на столешнице. Волосы, распущенные и тусклые, спадали с плеч на спину беспорядочными прядями. Голова была опущена, мешки под глазами оттягивали веки. В уголках лба от стресса начали появляться прыщики.       Пейшенс думала о неделях, проведённых в библиотеке, о каждой свободной минуте, которая прошла за изучением записей, выпрошенных у полиции. Кропотливо собирая все возможные фотографии, уголовные дела, собирая все зацепки в общую картину. Годами и годами. Всю свою взрослую жизнь.       И всё это исчезло. Документация Майкла, найденные им доказательства преступных деяний Леонардо Боргезе. Её бумаги, её изнурительные расследования. Её квартиру разграбили, и с тех пор, как Леонардо узнал её имя, она находилась под его постоянным наблюдением. Дом Майкла сгорел дотла, а бумаги выкрали. Всё, ради чего Пейшенс трудилась всю жизнь. Её пот и кровь.       Дело всей жизни. Всё это. Исчезло.       А чего она вообще достигла за свою дерьмовую, несчастную жизнь, кроме того, что убила Майкла? Стала причиной разводов? Всё из-за этого? Из-за того, что она привнесла в мир?       Карма вечна. Всё, что мы делаем в этой жизни, отражается на следующей. Слова полюбившегося ей профессора философии, мистера Дарема, — единственного преподавателя, который не считал её ненормальной, — эхом отдавались в голове. Что ж, если это правда, то в следующей жизни ей наверняка пиздец.       Пейшенс подумала, вспоминает ли о ней мистер Дарем. Затем в голове эхом прозвучали слова Леонардо: «Знаешь, что интересно, Пейшенс? Ты пропала уже как два месяца назад, а в полицию заявление никто так и не написал», и она предположила, что, скорее всего, нет.       Пейшенс услышала шорох у входной двери, в замке заскрипел ключ. Первые несколько дней, что Пейшенс жила с Флорой, она паниковала всякий раз, когда слышала шаги к двери, ожидая, что люди Леонардо пришли за ней. Но сейчас она едва ли подняла голову. Как бы сильно она ни переживала, Леонардо так и не пришёл за ней. Иногда она задавалась вопросом, вспоминая его лицо, увиденное на страницах газеты, такое беззаботное, такое нежное и умиротворённое, без намёка на беспокойство или нерадость: неужели Леонардо забыл о ней? Эта мысль должна была её обрадовать, но почему-то в животе появлялось болезненное, сдавленное чувство.       Ещё один человек, который просто забыл о ней.       — Пейшенс, милая? Я оставила тебе мясной рулет в духовке. Ты поела?       Пейшенс покачала головой, во рту пересохло.       — Я не проголодалась.       Раздался шорох — Флора поставила сумки на пол.       — Ты хорошо себя чувствуешь? Как твоя лодыжка? Ты делала упражнения?       — Да. Со мной всё хорошо. Уже почти не болит.       Флора обхватила лицо Пейшенс мягкими ладонями. В красивых карих глазах женщины появилась тревога.       — У тебя грустный голос. Почему бы тебе не лечь спать пораньше? Я приготовлю тебе травяной чай.       От нежного голоса на глазах Пейшенс навернулись слёзы. Она не заслуживала её доброты. Пейшенс видела, как дочь преследует Флору — как её взгляд прикован к пустым местам, где раньше стояли фотографии Кэролайн. Иногда по ночам Пейшенс внимательно прислушивалась: в соседней комнате раздавался плач. И если бы Пейшенс не побежала и не рассказала обо всём полиции, Флора смогла хотя бы похоронить свою дочь.       Но Пейшенс ведь делала именно это? Рушила жизни людей. Майкла. Флоры. Просто вспыльчивая сучка-затворница, которая портит всем жизнь, даже не пытаясь.       Злобная. Одинокая. Жалкая. Слова мужчины эхом отдавались в голове.       У неё не приходили месячные.       Иногда, зайдя в ванную, Пейшенс смотрела на туалетную бумагу, на бледную бумагу без единой капли крови. Она решила, что всему виной стресс последних двух месяцев.

***

      Однажды вечером, когда Флора собиралась на работу, Пейшенс крепко обняла женщину и поцеловала в щёку. Она, слегка удивившись, обняла девушку в ответ и спросила, всё ли хорошо. Пейшенс натянула фальшивую улыбку и заверила её, что с ней всё в порядке. Девушка наблюдала за тем, как Флора выходит из дома и идёт по тротуару, пока ярко-красное пальто не скрылось из виду. Затем Пейшенс понаблюдала ещё немного, просто чтобы запечатлеть это мгновение в памяти.       Из верхнего ящика комода Флоры она достала револьвер. Ей не хотелось оставлять после себя беспорядок, который должна была убирать эта нежная женщина, нет, не после всего, что она для неё сделала. Пейшенс надела резиновые сапоги — потёртые, ей не хотелось забирать у Флоры абсолютно новую обувь — и вышла из дома. Шёл сильный снег, белые крупинки усеяли тёмные волосы. На улице было очень холодно, и спустя несколько минут ходьбы у Пейшенс начал неметь нос, но ей было всё равно. В любом случае скоро это будет неважно.       Над девушкой возвышались небоскрёбы — огромные чёрные купола с тысячами сверкающих огней. Пейшенс задавалась вопросом, почему никогда раньше она не замечала красоты этого большого города. Она приехала сюда восемнадцатилетней девушкой с высшим образованием. Сначала её поразили просторы и красивая архитектура, но это восхищение быстро улетучилось из-за работы и расследований преступной семьи Боргезе. Но теперь всё это исчезло — все её бумаги, её расследования, дело всей её жизни, — и она могла только удивляться тому, что было у неё перед глазами всё это время.       Улицы переплетались длинными чёрными полосами между серыми зданиями. Вдалеке Пейшенс увидела огромные тросы моста Айрон-граунд, мерцали фары машин, словно множество звёзд в ночи. Единственное, что не устраивало её, так это то, что она хотела увидеть небо. Уличные фонари и фары закрывали просторы прекрасного ночного неба. Ей так хотелось вновь стать семилетней девочкой, бегать с друзьями по играм в лесу, разглядывать фигуры на звёздном октябрьском небе.       Чёрные пожарные лестницы вились зигзагами по старым многоквартирным домам, одни окна были тёмными и пустыми, другие — плотно задёрнуты шторами. Пейшенс услышала вдалеке вой сирены, пронзительный и низкий. Она опустила глаза и побрела дальше.       Пейзаж становился всё более знакомым. Детская площадка с ржавой каруселью, где раньше зависали и свистели ей подростки. Вечносломанная грязная водяная колонка. Здания казались всё более заброшенными, по стенам ползал плющ.       Пейшенс уже несколько месяцев не бывала в своей квартире. Однако для неё это было лишь местом, где можно поспать после изнурительной работы, и её вид каким-то образом вызвал у девушки тёплое чувство удовлетворения. Она поднялась по осыпающейся лестнице — такой же, как и четыре года назад.       Пейшенс понимала, что люди Леонардо, вероятно, наблюдают за ней, но ей было всё равно. Глаза оглядели несколько тёмных, неподвижных машин на противоположной стороне улицы. Должно быть, они следили за этим местом несколько недель после того, как она сбежала.       На двери висело уведомление о выселении. Пейшенс проигнорировала бумажку и толкнула дверь, оказавшись в знакомой гостиной.       Она не удивилась, что квартира оказалась опустошена, без сомнения, людьми Леонардо. Бесполезные бумаги разбросаны по полу. Вся её работа, все важные бумаги были выкрадены и уничтожены. Даже рамка с фотографией родителей валялась на полу, разбитая вдребезги каким-то неуклюжим головорезом. Пейшенс так долго жила в этой квартире. Сидела на потёртом диване и разбирала бумаги. Падала на кровать, не потрудившись устроиться под одеялом. Принимала душ после изнурительной слежки на машине, чувствуя, как с неё стекает пот и пахнет. Вертелась перед зеркалом, поправляя дешёвую одежду, пытаясь выглядеть более или менее презентабельно для клиентов из высшего общества, которые всё равно будут на неё смотреть со скрытым презрением.       Скоро она будет далеко от этого. Своей дерьмовой, дешёвой жизни. Своего жалкого будущего. Блуждающих пальцев Леонардо, его садистской улыбки и нежных слов, которые разрушали всё, чем она была. Все воспоминания, проносившиеся в голове, исчезнут по щелчку пальцев. А потом… она вновь увидит маму и папу.       Пейшенс жалела, что не смогла отомстить за них. Ей хотелось быть той, кто выстоит и нанесёт смертельный удар Леонардо Боргезе, чтобы родители гордились ею из могил. Но она могла лишь надеяться, что они будут счастливы воссоединиться со своей маленькой девочкой.       Девушка сидела на покосившемся деревянном стуле. Перед ней распростёрлась знакомая зелёная скатерть в пятнах. В тусклом свете блеснуло серебро револьвера.       Может быть, Майк ждёт её. В памяти всплыли отдалённые воспоминания их последнего разговора, его страстного признания, на которое у неё не хватило смелости ответить. По крайней мере, Пейшенс сможет сказать ему в ответ «я люблю тебя». Потом попросит его простить её. Он не обязан был отвечать, не обязан прощать, но, просто произнеся эти слова, она снимет бремя с плеч. Да. Было бы здорово.       Тяжёлые веки закрылись. Пейшенс медленно прижала дуло пистолета к задней стенке горла. Колено коснулось бумаги.       Пейшенс резко распахнула глаза. Она с удивлением вынула пистолет изо рта. Затем наклонилась под стол и просунула руку, пока кончики пальцев не коснулись пергамента.       Бумаги рассыпались по полу. Снимки. Бумаги. Плёнки.       Пистолет с грохотом упал на пол. Пейшенс просмотрела стопки бумаг, которые она прятала под столом, приклеенные там, где ножка стола соприкасалась с нижней стороной.       Бумаги. Записи. Записи об арестах, какие-то ветхие, какие-то абсолютно новые. Фотографии с грубыми лицами, найденные в публичной библиотеке Гарленд-Сити после закрытия. Список дат. Фотографии людей в тёмных одеждах, встречающиеся на углах улиц, — все эти снимки были скрупулёзно сделаны Пейшенс.       Причина для жизни. Борьба с угасающим светом — единственное, за что она могла уцепиться, чтобы придать своей жизни какой-то смысл.       — Майкл, — внезапно подумала Пейшенс. Его последнее хранилище. Единственное портфолио, которое они не нашли.       Стройная девушка с каштановыми волосами медленно рухнула на груду бумаг, грудь тяжело вздымалась. Впервые за несколько недель она позволила себе расплакаться.

***

      — Пейшенс, — произнесла Флора. — Ты выглядишь… по-другому! — Единственное, что смогла произнести женщина, увидев, как молодой детектив собирает портфель.       Флора стояла в дверях, поражённая, со стопкой сложенного белья в руках. На лице Пейшенс играла широкая улыбка, которую Флора никогда раньше не видела у угрюмой девушки.       — Я подстриглась! Ты заметила!       Это была лишь одна из причин, почему изменилась внешность некогда безжизненной девушки с ввалившимися глазами. Некогда густые, доходящие до пояса спутанные локоны теперь были подстрижены. Сейчас они были длиной чуть выше локтей, выпрямлены, будто иголки, и отливали кленово-коричневым. Короткая чёлка теперь подчёркивала блестящие зелёные глаза цвета свежих листьев плюща. Глаза без характерного тускло-чёрного круга вокруг сияли живостью.       И не только это. Флора заметила, как Пейшенс раскладывает бумаги и захлопывает портфель, вместо привычной нестиранной ночной рубашки на ней был совершенно новый костюм с юбкой. Серая юбка-карандаш была чуть выше колена, тёмные колготки переходили в блестящие чёрные туфли на высоком каблуке. Поверх белой блузки и галстука был надет тёмно-серый пиджак, застёгнутый на все пуговицы.       Пейшенс повернулась, подстриженные волосы взметнулись вверх. С сияющей улыбкой на лице она взяла портфель с кровати и вышла из комнаты.       — Куда ты?       — На работу! — радостно крикнула ей Пейшенс.

***

      Высокие каблуки стучали по тротуару. Твёрдая рука сжимала блестящую чёрную ручку портфеля. Впереди виднелся столичный район, рекламные щиты и неоновые огни, прокуренные притоны и сверкающие небоскрёбы. Порыв ветра взъерошил волосы. Пейшенс шла вперёд, и шаг за шагом, с каждым движением сердце наполнялось уверенностью.       Она больше не была слабой, рыдающей брошенкой, со слезами на глазах принимающей любую несправедливость, которую этот монстр хотел сотворить с её телом. Она больше не была безвольным и жалким трупом с замкнувшимся разумом, погрузившимся в глубокую трясину ненависти к себе, пока её мечты и тело постепенно разрушались.       Она Пейшенс Уинслоу, и ей предстоит расследовать многое.