Глава 2.22. ‹‹Почувствуй эту жизнь››

      *Пробуждение было не из приятных, да ещё с глухим помутнением рассудка. Стефан именно так себя ощутил, стоило сознанию вернуть его в реальный, живой мир.       Но он не сразу понял, что происходит.       Рваный стон прорезал тишину, резанув по чуткому слуху. Стефан скривился, ладонями уперевшись в грубую поверхность асфальта, на котором и развалилось его тело в совершенно неподходящей позе. Он даже почувствовал неприятную скованность. Хотелось поскорее подняться и размять затёкшие конечности, неизвестно сколько времени пробывшие в таком положении.       Крепко зажмурившись, он приложил больше усилий, отталкиваясь от земли. Первым поднялся корпус, следом он создал себе точку опоры в виде собственного колена, а потом присоединилось и второе, выставив его на четвереньки. Стефан поднял голову, в смятении озираясь. Вокруг была пустошь. Глухая, именно такая, какой и должна быть, когда просто даже произносят это слово, прямо намекающее на пустоту. Сплошное одиночество.       Он опустил снова голову, чувствуя остатки странного дискомфорта в отделе шейных позвонков. И приложив ещё чуть больше усилий, поднялся полностью, немного пошатнувшись, но всё же крепко устояв на ногах.       Вампиризм довольно быстро приводил парня в чувства, снимая опьянённые остатки после какого-то эффекта. Стефан озадаченно нахмурился, уткнувшись глазами вдаль.       Нужны были ответы. Нужны были… воспоминания.       Резкая, миллисекундная вспышка пролила свет на происходящее:       «— Прости… — прошептала еле-еле, — я должна».             Он отшатнулся назад, словно после несильного толчка в грудь. Но именно там загорелось мёртвое, и всё же бьющееся сердце, обливаясь кровью при озарении.       — Нет… — прошептал он, полезая в карман за телефоном, надеясь, что столь наивное желание всё же преподнесёт ему ответ.       Он только разблокировал мобильник, но сообщение успело ударить, вытесняя из головы прихоть набрать номер подруги. Подруги, которая точно сошла с ума и наверняка доведёт скоро и его самого.       Стефан опасливо открыл сообщение, глазами пробегаясь по одной строчке. Написанно скупо, явно наспех. Она уведомила его только о своём местонахождении… И тем самым подтвердила догадку.       — Джо, что же ты натворила… — слетело ещё одно, а глаза невольно обратили внимание на время отправления. Почти полчаса. Он достаточно быстро ещё пришёл в себя после того, как она свернула ему шею.       Стефан усилием воли заставлял себя не акцентировать внимание на том, что подруга вообще осмелилась на такое, да ещё и с ним. Сейчас его должно волновать совершенно не это.       Он отгонял подальше мысли, что уже, возможно, слишком поздно. Понимал нутром, что она могла наворотить делов, пока он был временно устранён. Осознавал, что чутьё его не обманывало и не накручивало, а только предоставляло панически факты, в которые он до последнего не хотел верить.       Сальваторе мчал к небезызвестному склепу так быстро, как только мог. Минуя деревья, окружающую тишину и преследовавший вслед страх, который бил по нему, как огромной кувалдой, выбивая весь воздух из лёгких.       Он боялся, что не успел… Боялся, что окажется прав. Что уже оказался.       Миновав спуск в эту несчастную гробницу и отбросив все краткие воспоминания, связанные с этим местом, Стефан замер у прохода. Вернее, даже не просто замер. Он резко затормозил, плечом врезаясь в стену, не сразу осмеливаясь заглянуть внутрь, в проход.       Он прислушался. Молчание.       Неосознанно сделал глубокий вдох, чтобы привести себя хотя бы относительно в чувства, как тут же учуял знакомый запах, мигом заставивший распахнуть веки.       И вспомнил о том, о чём стоило тоже сразу подумать. Майкл. Тот, о ком он благополучно позабыл, ведомый движимыми эмоциями.       Но первородного охотника он тоже не слышал.       Стефан сжал плотно челюсти и рванул внутрь. Вот только так и застыл столбом, опуская глаза, которые за все эти полтора столетия повидали много ужасов, но подобное для него не входило в тот список кошмаров. Потому что потеря уже второго дорогого для тебя человека не сравнится ни с чем.       — Джо, нет… — неверяще выдавил он, оказываясь подле тела подруги, тут же ещё ярче ловя такой хорошо знакомый запах крови. Слишком сладкий, гипнотический, который сносил контроль на раз-два любому, кто не умел себя хоть немного держать в узде. С проблемой Стефана в этом плане подобное было бы пыткой, не будь он так ошарашен видом всего этого.       Её руки и одежда были полностью залиты уже не то, что алой, а почти бордовой жидкостью. Открытые раны продолжали являть взору то, какую ужасную вещь она совершила на благо семьи.       Он мягко подцепил её левую руку, ту, что была ближе к сердцу. Мёртвому сердцу.       Безжизненные карие глаза смотрели пусто, не выражая больше ничего. Взмокший лоб прицепил к себе несколько прядок волос; щёки и губы были испачканы всё той же кровью.       И это было самое отвратительно-кошмарное, что он видел за последние месяцы, а, может, и года.       — Джо, Боже мой… — Стефан почувствовал, как защипало в глазах, потом он так быстро, как мог, прокусил себе запястье, прижимая его к её губам. Так сильно, что ощутил на коже давление дёсен и зубов.       Он молился, надеялся, что это поможет хоть как-то. Хоть чем-то! Но в ответ всё та же тишина…       — Джо, я прошу тебя, открой глаза! — голос начал срываться, руки не дрожали, но пальцы почти сталью вцепились в девичьи плечи, перекладывая её туловище и голову себе на колени.       Стефан снова и снова пытался напоить её своей кровью. Он не прекращал, глотая страх и собственную солёную влагу. Результата никакого, ответа тоже, когда даже раны не затягивались.       Он попытался как в припадке нащупать слабый пульс на лучевой артерии, но её запястья были холодны, как лёд. Столь же холодны, как надежда, замёрзшая в эту самую секунду, когда стало ясно, что он опоздал…       Она совершила эту глупость… Джо впервые зашла так далеко, движимая слишком сильной привязанностью к семье. И эта слабость загубила девушку… Слабости всегда бьют больнее, чем что-либо.       Стефан сам не заметил, как несколько слезинок упали на мертвенно-бледное лицо. И если раньше оттенок её кожи был сам по себе без какого-либо загара, то сейчас и вовсе наводил только мрак на его душу. Потому что лицезреть свою мёртвую подругу в таком виде было сродни пытке.       В нём в одночасье рухнуло всё. Плечи осунулись, подбородок дрогнул, вот только глаза больше не выдержали глядеть в её собственные. Стефан поднял руку, опуская её свинцовые веки.       Что-то заставило его, толкнуло, ударило как под дых на следующий порыв. Вампир приподнял её туловище, удерживая одной рукой за затылок. Он прижался губами к её лбу, задерживаясь. Глаза снова зажмурились, потом Стефан немного отстранился, соприкасаясь своим лбом с её, всё ещё не открывая глаз.       — Всё будет хорошо… Мы придумаем что-нибудь, Джо, обещаю тебе, мы придумаем, как ты и хотела… — шептал он, даже в половину не веря в эти клятвы. Но ему нужны эти отголоски веры, даже если ложные, чтобы продолжать. Чтобы не опускать руки и вернуть подругу обратно в мир живых.       Даже если придётся встать против всех ведьм, которые явно будут против отпускать эту девушку.       Стефан опустил Гилберт обратно на колени, едва выдерживая взглядом то, как её голова повернулась в сторону, почти опадая щекой на его ногу. Он придержал её, сейчас зная, что нужно торопиться. Просить, умолять сделать что угодно. Не поддаваться до конца эмоциям, пока… Нет! Он даже думать не хотел, что будет, если уже наступило это «поздно».       Стефан будет верить до конца. Заставлять себя. Каждую секунду.       Запачканная чужой кровью ладонь нырнула в карман, вынимая телефон. Он открыл контактную книжку, пропуская пропущенные звонки от Клауса. Ему нужен был другой. Тот, кто даст ответ, сработало ли вообще то, ради чего Джо пожертвовала своей жизнью.       Ему нужен был Деймон.

***

      **Глаза Елены немигающе прожигали телефон, лежащий экраном вверх. Там всё ещё горели пропущенные от Дженны. А ещё её звонки на телефон Джо, которая сбежала и испарилась с радаров насовсем, напугав здесь всех. Да ещё и Стефан не отвечал, исчезая вслед за лучшей подругой. На неё это навеяло чувство дежавю.       Этим они подняли на уши всех. Бегать и искать их по городу уж точно не вариант, поэтому подключилась Бонни, решая, что уж с местонахождением проблем возникнуть не должно.       Девушку ещё гложила вина, что она не может никак помочь с воскрешением Аларика, в чём её не винили, но всё же эти разбитые лица вызывали все сопутствующие чувства вновь и вновь.       Беннетт колдовала над вещью Джоанны, стоя у карты города. Рядом с ней разместился Джереми, то и дело сжимающий челюсти от негодования и злости к самому себе. Вот почему он не остановил сестру?! Где теперь её искать?!       Он отказывался смотреть в сторону дивана, больше не вынося лежащий труп учителя. Джереми даже думать не хотел о том, как на всё это будет реагировать Дженна, которая затихла, на удивление, и больше от неё не поступало никаких звонков. Было бы, конечно, весьма кстати, если она и впрямь заснула там. Возможно, так оно и было. Сейчас в её положении лишние нервы ни к чему, что Соммерс и сама должна понимать. Девушка должна теперь думать не только о благополучии племянников, но и своего малыша. Малыша, который этой ночью лишился отца, даже не узнав его. Как и тот не познал даже минутного счастья будущего отцовства.       Это была какая-то жестокая игра с их выдержкой.       Деймон присел на корточки напротив своей девушки, и только тогда она подняла заплаканные глаза. Мокрые ресницы дрогнули.       Старший Сальваторе дёрнул уголком губ, взяв её руку в свои ладони, крепко сжимая в знак поддержки. Он хотел что-то сказать ей, поняла Елена, заметив, как немного приоткрылся рот мужчины, но момент прервала распахнувшаяся резко дверь. Та едва не ударилась о стену, что все вздрогнули, синхронно поворачивая головы.       Никто не был рад внезапным гостям, особенно заметив, что те были в отвратительном настроении уже из-за чего-то.       Только все присутствующие знали, что даже если у первородных и приключилось что, то их вины в этом не было. Конечно, не беря в расчёт украденные гробы.       Деймон встал в полный рост, выпрямившись. Он расправил плечи, вышагнув вперёд в качестве переговорщика. Даже готов был к внезапному бою, зная нрав Клауса. Тот тоже вышел вперёд, пылая от разных эмоций.       При виде Деймона тот совсем недо́бро ухмыльнулся, встав напротив достаточно близко. Гибрид не обратил сразу внимания на всё остальное. Ему как будто было достаточно того, что он спустя эти дни наконец встретился с тем, кто тоже был зачинщиком в краже его семьи. Только сейчас Клауса волновало совсем не это. Хотя подвернувшаяся возможно показалась заманчивым шансом изъять любым путём всю нужную информацию. И вот он уже был готов…       — Если пришли вымаливать обратно своих родственников, то выбрали не лучшее время, — сразу выдал Сальваторе с отчётливой язвой.       — На твоё счастье, сейчас меня волнует не это, — низко протянул Никлаус, проникая своим ледяным взглядом под самое нутро этого наглого вампира. — Меня волнует, куда резко подевался твой брат и его подруга.       — Джо? — произнёс он немного странно, оглядываясь через плечо на Елену, что выступила вперёд. Это не осталось незамеченным, как и то, в каком виде была девушка. Слишком… разбитая.       Клаус нахмурился; ему уже не нравилось, что двойник чем-то опечалена, а его ведьмочка куда-то запропастилась.       Ребекка, до этого стоящая за спиной брата, внезапно выступила вперёд, расталкивая всех на пути, только чтобы удостовериться, что то неладно, что она ощутила в этом доме, принадлежало… безжизненному телу на диване.       Она замерла, честно пребывая в ошеломлении. Следом девушка услышала неторопливые шаги: рядом пристроился Клаус. Он точно так же смотрел на Аларика, растеряв половину своего угрожающего пыла.       Потому что мёртвый Аларик Зальцман — это было совсем не то, что он ожидал узреть, приходя сюда. Это было вообще не то, что он ждал. По крайней мере не в ближайшее время. И уж точно не тогда, когда ещё совсем недавно по телефону с Джоанной услышал имя этого учителя. В тот момент он знал, что с ним ещё всё в относительном порядке. Он даже не беспокоился о нём. Аларик не волновал Клауса. Лишь однажды при оказании «услуги». Когда Клаус позаимствовал его тело.       — Что у вас здесь за чертовщина произошла? — выдохнула Майклсон, поворачивая голову не спеша к Елене. Та не ответила, не желая разговаривать ни с кем. Уж тем более делиться с первородной. Да вообще напоминание произошедшего ворошило глубокую рану, из которой продолжала хлестать кровь.       — Зачем вы пришли? — выступил вперёд Джереми, вставая впереди сестры. Он выглядел не лучше, признаться по правде, но кого это волновало в данную минуту? Или до этого. Или даже после.       Клаус на заданный вопрос промолчал, не отрывая взора от тела. Он смотрел. Так, словно пытаясь проникнуть куда-то и вытащить что-то. Наверное, догадку.       Резко повернувшись лицом ко всем остальным, он сумел выудить из них всеобщее напряжение, стоило им заметить, что настрой гибрида резко изменился. Что-то… обеспокоило его?       — Как давно он умер? — в лоб задал он вопрос, прозвучав почти грубо из-за того, как ожесточился голос.       — Что?.. — просипела Елена, подняв на гибрида неясные глаза. Он посмотрел на двойника, ещё раз чётко выговаривая каждое слово:       — Когда. Он. Умер?       С каждой секундой этого ожидания Клаус терял голову. В нём уже собрался рой разных мыслей и догадок, каждая из которых была хуже и хуже предыдущей. Логика работала в одном направлении, достаточно быстро собирая этот пазл в одну картину. Он не просто опасался получить нужный ответ. Он боялся.       — Ты не можешь приходить сюда и требовать что-то от нас! Ещё и в такой ситуации! — повысил голос Джереми, недовольный таким нахальством, бороздившим их общее горе.       Клаус остро вперился в него, сощурившись в недовольстве. Он даже не скрывал, как быстро заводился. Но никто так ничего и не понимал, а его это бесило ещё больше. Вся эта ситуация, все долбаные догадки!       — Давай я поясню доходчивее, — прошипел мужчина, не скрывая угрожающего лика. Бонни даже отвлеклась, выступая тоже рядом с Джереми, ясно показывая, что будет против Клауса. Её воинственный настрой позабавил бы его, окажись они в другой ситуации, более располагающей для подобного. — Я звоню твоей сестре и твоему брату, — Клаус посмотрел на Деймона, что нахмурился, но ему не нравилось уже, к чему их пытался подвести первородный гибрид, — но вот незадача: они оба не отвечают. Какое совпадение, не находите? — так колко, насколько только был способен, риторически поинтересовался первородный.       Озадаченные лица тут же стали вертеться друг на дружку в сплошных переглядках. Клаус чуть глаза не закатил на эту театральную синхронность.       — Потом мне приходит весьма интересное сообщение от Джо, в котором она сообщает, что собирается освободить Майкла, — почти выплюнул мужчина имя отца, слыша, как охнула Елена, во все глаза вытаращившись на него.       Ну наконец-то до них стал доходить масштаб трагедии, — саркастично подумал он, продолжая уже вслух:       — Уж не знаю, как много вам было известно, но Майкла можно освободить в том случае, если его якоря больше не будет. И тут выясняется, что ваш учитель мёртв, а Джо пропадает, оставляя такие заявления.       Клаус говорил с трудом, вытаскивая все слова из себя острым крюком. И этот крюк каждый раз драл ему горло, когда выдёргивал наружу одну обнажённую правду, суть которой ещё не была ясна до конца всем. Но она уже была пропитана предстоящим… горем.       Но смысл был донесён.       Первой очнулась Бонни, посмотрев на гибрида со смесью неуверенности и напряжения.       — Ты же не хочешь сказать, что она…       Договорить девушка не смогла, сильно опасаясь реакции Джереми и Елены, что одинаково побелели. Их лица стали напоминать чистый мел, а дикий страх, отразившийся в глазах, пустил импульс по рукам гибрида. Он сжал их в кулаки, стискивая челюсти.       — Именно это я и пытаюсь выяснить, — процедил он, даже не скрывая своего раздражения.       — Где Джо? — обратилась ко всем Ребекка, не став ходить вокруг да около, как брат. Вся эта угнетенная обстановка ей не нравилась. Находиться тут не хотелось совершенно. Участвовать в чужом трауре тоже совсем не улыбалось.       Не сразу заметили, как Джереми отшатнулся назад, пока его зрение поплыло. Но перед ним встала чёткая картинка побега сестры. За ней ринулся вслед и Стефан, но оба в итоге испарились. И если до этого они просто переживали, то сейчас, когда заявился Клаус и сказал всё это, стало уже не просто до обычного беспокойства.       Первым эти перемены в нём заметила именно Ребекка, прищурившись в подозрении:       — Что с тобой?       Парень поднял слишком потерянные глаза, а уж коктейль, собравшийся там, ничуть не понравился ни одному в помещении. Елена первым делом взяла брата за руку, обращая его внимание на себя.       — Джер?.. — её голос просочился тонкой нитью меж его брешью. Той, которая ещё недавно стояла обороной против ещё хоть чего-то худшего, но не смогла выстоять и часа перед новым испытанием.       — Она ведь сбежала… Стефан пошёл за ней, но они больше не возвращались… Чёрт, я должен был её остановить! — сорвался юноша, ринувшись внезапно вперёд, но был удержан крепкой рукой Деймона. — Пусти! Это моя вина, я должен был…       — Ты не сделаешь ничего сейчас! Просто бегать по городу в её поисках — бессмысленно! — привёл его немного в себя Сальваторе, прозвучав грубее. Мужчина крайней серьёзно посмотрел на Бонни. — Ты смогла что-то выяснить? — Все посмотрели на ведьму, что поджала губы, раздосадованно воззрившись на Елену.       — Нет… — Бонни не была уверена, что ей стоит говорить дальнейшие слова. Ведь сейчас, когда немного прояснили всю ситуацию с исчезновением Джо, было трудно услышать эти предположения и не принимать близко к сердцу. Но от неё требовали ответ, продолжая буравить взглядами. И девушка не выдержала: — Я её не чувствую… В смысле, не могу уловить связь. Как будто её… нет.       Слова повисли в воздухе тяжёлым пологом. Все замерли. Даже дыхание стало каким-то неровным, как будто воздух больше не слушался.       Елена первой дрогнула. Она шагнула вперёд, словно нащупывая что-то невидимое.       — Нет, Бонни… ты ошибаешься. Это просто защита. Джо могла наложить заклинание, чтобы никто не нашёл её. Она ведь знала, как это делать, — голос её дрожал, но в нём звенела надежда, болезненная, отчаянная.       Бонни только виновато покачала головой.       — Я пыталась. Если бы она просто скрылась, я бы почувствовала хоть след. Но там — пустота.       Джереми стоял в стороне, руки в кулаках. Его лицо оставалось всё таким же бледным, глаза — потухшими.       — Она не могла исчезнуть просто так. Не Джо. Она хотя бы… сказала.       — Сказала что? — сухо вмешался Деймон, стоявший у тела Аларика. Вёл вампир себя так, будто и не хладное тело друга лежало у его ног. Мастерство, что сказать. — Что собирается вытащить Майкла из преисподней? Или что готовит что-то, о чём никто не должен знать? Бросьте, вы все знаете Джо. Как раз это в её духе.       — Хватит, — тихо сказала Елена, но Деймон лишь скривился.       Он пытался выглядеть хладнокровным, но в его взгляде мелькала та же усталость, что и в глазах остальных. Все понимали — если Джо действительно что-то затеяла и теперь исчезла, — это не случайность. Но вслух этого никто говорить не хотел.       В стороне, уже ближе к камину, стоял Клаус. Он не вмешивался в спор, лишь молча наблюдал. На первый взгляд — холодный, отстранённый, но Ребекка видела, как напряглись его плечи. Она знала этот взгляд — за ним всегда пряталась буря.       Он не сердился. Он и впрямь боялся.       — Ты подозрительно тих, — произнесла она вполголоса, подходя ближе.       Клаус не посмотрел на неё.       — Иногда тишина говорит больше, чем пустые слова, — ответил гибрид глухо.       — Значит, ты всё-таки веришь, что она… — начала Ребекка, но он оборвал её взглядом.       — Я не верю ни во что, пока не увижу тела, — отрезал мужчина, и голос его дрогнул совсем чуть-чуть, но этого хватило, чтобы сестра поняла — Ник лжёт.       Она знала: между Джо и ним было что-то, о чём не знал никто. Слишком личное. Слишком тихое, чтобы о нём говорили, но чересчур громкое, чтобы не заметить этой искры. Разве что слепой мог бы. А теперь эта тайна висела в воздухе, чувствуемая всеми, но непроизнесённая.       Елена повернулась к Клаусу, заметив, как тот, казалось, даже не слушает.       — Тебя, похоже, больше волнует, где Джо, чем то, что она могла освободить Майкла, — сказала она осторожно. Но её беспокоили их странные отношения. Сестра так и не внесла конкретики, хотя Елене было ясно наверняка одно: и Клаус, и Джо неровно дышат друг к другу. Теперь она убедилась в этом наверняка.       Мужчина поднял на неё глаза.       — В отличие от вас, я знаю, чем грозит возвращение Майкла, — ответил он почти ледяным голосом. — Но я также знаю, что без причины Джо на это бы не пошла. Кто угодно.       — Ты ведь даже не знал её толком, — заметил Деймон, хмуро прищурившись. — Откуда такая уверенность?       — Может, потому что я умею читать людей, — парировал Клаус. И взгляд его задержался на вампире чуть дольше, чем следовало. — А вот вы, похоже, своих сестру и брата совсем не знали.       Елена нахмурилась, но промолчала. Его холодные слова больно резали, потому что в них была правда. Бонни тяжело выдохнула, подходя ближе.       — Если она действительно решила сделать то, о чём ты говоришь, — сказала ведьма, глядя Клаусу прямо в глаза, — значит, Джо знала, что не вернётся.       Он задержал на ней взгляд. И впервые позволил себе слабость — короткое, почти невидимое движение ресниц, словно моргнуть значило признаться в том, что чувствует.       — Не все уходят насовсем, — ответил, почти даже прошипел первородный. — Уж вам ли не знать.       Ребекка отвела глаза, чувствуя, как сердце сжимается. Давно она не видела брата таким — не злым, не яростным, а… человеческим.       Она и не подозревала, что его увлечённость этой девушкой была такой… сильной.       Джереми тем временем резко обернулся, его голос сорвался:       — Перестаньте говорить так, будто её уже нет! Мы не знаем! Мы можем её найти!       Елена обернулась к нему, но не успела ничего сказать. Деймон вмешался первым:       — А ты предлагаешь что? Прочесать каждый сантиметр города? — так же почти на срыве бросил он. — Мы не знаем, где они! Ни Джо, ни Стефан!       Слова повисли. Имя брата ударило тише грома. А Елена побледнела ещё сильнее.       — Он… он ведь пошёл за ней. — Голос её стал едва слышен.       — И не вернулся, — завершил за неё Сальваторе. — Уже слишком долго.       Бонни посмотрела на него:       — Я также не чувствую Стефана. С того самого момента, как вы… — девушка посмотрела на мужчину, как если бы только он понял смысл недосказанной фразы. И он, кажется, действительно понял.       …как вы украли гробы. И она скрыла их заклинанием, действующим до сих пор, что даже её магия не могла пробить эту стену, наложенную собственноручно.       Эти слова добили всех. Елена подошла ближе к Деймону, пытаясь уловить хоть какую-то надежду на его лице, но там была лишь каменная решимость.       — Мы не можем просто стоять, — просипела девушка.       — Мы и не будем, — отрезал он. Потом достал телефон, машинально пролистывая экран. Пусто. Ни одного звонка. Ни от Стефана, ни, как ожидаемо, от Джо. От неё ждать было даже смехотворно-наивно.       Деймон хотел что-то сказать, но внезапно в тишине зазвенел сигнал. Телефон в руке завибрировал. Все взгляды тут же обернулись к нему.       Вампир замер, посмотрев на экран. На дисплее мигало одно имя.       Секунда — и вся комната застыла. Даже Клаус обернулся.       Деймон провёл пальцем по экрану, сразу ставя на громкую.       — Стефан? — голос его сжался в тисках ледяного железа. — Где вы? Что вы натворили?       Какое-то негромкое копошение напоминало помехи. Деймон свёл брови к переносице, оглядывая всех присутствующих. Он не показывал, но внутри волнение уже превысило самую высокую точку предела. И шкала не останавливала своё движение, явно стремясь пробить все потолки.       — Стефан, ответь, — с нажимом произнёс снова Деймон сквозь зубы.       — Что с Алариком? — вместо всяких пояснений задал вопрос вампир, а его голос был уж очень похож на бесцветный лист, который больше не содержал никаких слов, потеряв весь смысл. Как книга, которая резко оборвалась, оставляя после себя пустые страницы.       Деймон посмотрел чисто машинально на мёртвого друга, больше из-за того, что сказал Стефан. А потом он как очнулся, проморгавшись. И снова зачем-то — возможно, для самого себя — отвернулся, игнорируя недоуменные взоры всех, а в особенности — Клауса, что менялся в лице по мере каждой фразы.       — Скажи, что это не то, о чём мы все здесь сейчас подумали, — прозвучал глухой, сжавшийся в твёрдую оболочку голос Сальваторе-старшего. Ответа не поступило. — Стефан, хватит молчать! — не сдержался в конце концов.       Вместо голоса Стефана им предоставили громкий, слишком резкий для такой обстановки шумный вздох. Присутствующие обернулись, вздрагивая как по команде, но не все уставились на Аларика выпученными глазами. Его неожиданное чёртово воскрешение не каждый воспринял с простым шоком.       Первородные застыли, как и Деймон, не уверенный, что дальнейшие слова брата будет способен слушать и воспринимать. Он смотрел только на Рика, который огромными глазами бегал по месту, где оказался, пока не упёрся в них всех. А Гилберты уже рванули к нему, не веря, что сейчас происходит. Эта внезапность выбила из них понимание, почему охотник резко вернулся к жизни.       Деймон едва слышно выдохнул:       — Стефан…       — Джо умерла… — прервали его всего двумя словами. И эти два слова повисли горячей кислотой над ними, разъедая все потолки, попадая на саму плоть. Проникая под кожу, по току крови следуя прямо к сердцу, которое обожгло.       Клауса как молнией шарахнуло, выбивая все чувства разом и оставляя только чёрную, бездонную дыру. Там, где должно биться сердце, где ещё совсем недавно оно трепыхало рядом с этой девушкой, внезапно всё затихло. Образовалось ничего.       Телефон в руке Деймона вдруг стал тяжёлым, как камень, а экран казался маленьким окошком в бездну. Слова Стефана — два сухих удара — разнеслись по комнате эхом, похожим на раскаты грома в штормовой тишине. «Джо умерла». Каждое из этих слов имело вес, плоть, вкус — они не были просто информацией; они сыпались горьким песком в горло и царапали, не давая говорить, дышать, думать.       Клаус замер самым первым. Тело его стояло прямо, словно мраморная статуя, а лицо — противоположность статуи: там вдруг прорезалась такая пустота, которую невозможно было ни спрятать, ни поднять. Внутри него что-то надломилось. Он не казался обезумевшим в привычном смысле — там не было вспышки ярости или насмешки; было глубокое, медленное опустошение, будто человек, привыкший держать целый мир в своих ладонях, внезапно обнаружил, что одна ладонь пуста.       Пустота растекалась от шеи вниз, подёргивая мускулы, делая шаги трудными. В глазах первородного не вспыхнул огонь — там вспыхнуло чёткое понимание утраты, болезненное и нечеловечески острое. Он понял не только то, что потерял кого-то — он почувствовал, что потеря эта не просто личная, а пропорциями и смыслом колеблет его миропорядок. Это был удар в самое нутро, и мужчина стоял, как будто ему только что вырвали рёбра голыми руками.       Ребекка, увидев брата таким, ощутила, как внутри неё сжимается сердце, и впервые за много лет рядом с Клаусом она не просто яростно рефлектировала или радовалась его горю равносильно её собственному — она по-настоящему боялась. Всё, что девушка знала о нём: капризы, жестокость, желание владеть — в этот момент казалось мелко и ничтожно по сравнению с тем, что таилось за его душой.       Её собственная проволочная уверенность разлетелась на куски. Она ведала одну вещь, которую никто, кроме неё, не знал: то, что связывало Клауса с Джо, было глубоким и тайным, неразрывной нитью, которую она видела в его жестах, в редких, почти невидимых уступках. И теперь, глядя на него, Ребекка понимала — эта нитка порвалась.       Елена — её лицо было бледнее самых бледных полотен, глаза расширились до того размера, что казались слишком большими для её лица. Смерть всегда для неё была катастрофой, но в этот раз удар по ней прошёлся сильным уроном. В разы больнее, чем даже смерть Рика, пусть и эгоистично прозвучит… Но это так.       Она помнила Джо другой — не безрассудную, не эгоистичную, а ту, чьи поступки были продиктованы решимостью и опасным благородством. Её мысли мчались в тысячу направлений одновременно: отчётливое «что если» сковывало горло, предчувствие катастрофы скользило холодной тенью.       Двойник думала не только о самой Джо, но и о ребёнке, которого носила Дженна; о том, как одно решение могло перечеркнуть жизни ещё бо́льшего числа людей.       В её груди расплывалась проклятая смесь жалости и вины: почему они не смогли защитить её? Почему душа, которая, казалось, умела выносить удары, оказалась сломана? Её пальцы непроизвольно сжались — она искала опору, которая могла бы держать её сейчас, когда вокруг всё рассыпалось.       Джереми не поверил сначала тому, что услышал из слишком громкого динамика. Его глаза наполнились блеском, дыхание стало прерывистым, как у человека, который внезапно попал под воду. Вина — это его нынешний спутник, но сейчас она превратилась в жгучую птицу, бросающуюся к нему в грудь и царапающую внутренности. Он видел Джо не просто как сестру, а как друга; в его голове возникли сцены: их последний разговор, шаги по улице, и то ощущение, что он мог остановить всё это, если бы только…       Проваливающаяся уверенность в собственной ответственности сжигала изнутри. Его взгляд натыкался на Аларика, и там он искал ответы, упрёки, зеркала́ собственной беспомощности. Звук в груди — тупое, болезненное «я должен был» — повторялся как мантра.       Джереми хотел кричать, хотел обвинять, хотел ломать стены, чтобы вытеснить этот шёпот вины. Но он оставался в оцепенении, маленьким, несилающимся мальчиком перед лицом взрослой, беспощадной реальности.       Бонни стояла несколько в стороне и ощущала, как её привычный инструментарий магии даёт трещины. Она знала возможности своих сил, знала, так сказать, пределы нынешние, и знала, что может вытащить из мира живых. Можно почуять, вычленить, пробить. Однако сейчас её пальцы, успевшие наложить защиты, были беспомощны перед тем, что она не могла прочувствовать. Казалось, кто-то нарочно не давал.       Разочарование и беспомощность — это два чувства, которые тесно переплелись в груди Беннетт. Её глаза глубоко были наполнены печалью. Она чувствовала свою магию как сломанную линзу: раньше та давала ей видение, а теперь — лишь мутные силуэты и пустоту. Бонни понимала, что её невозможность найти Джо — это не просто провал в ритуале; это знак, что они все вошли в нечто бо́льшее, чем могла покрыть её наука и знание заклинаний.       Душа Деймона — репозиторий сарказма, цинизма и холодной иронии — в этот момент была натянута, как тетива взведёдного лука, готовая рваться. Но за маской скепсиса прятался всё-таки и страх к той, с которой взаимоотношения складывались не особо активно, но что-то происходило, двигая их в относительно хорошую сторону.       Его губы сжались, и голос, когда он заговорил, стал необычайно низким, почти безэмоциональным, но в этом озябшем стуке его тона скользнул лёд — лёд, который сжигал горло каждого слова.       — Где вы? — этот вопрос рвался из него не как риторика, а как выстрел. Он не просил объяснений, он требовал их. Тон его был без украшений, словно ударами топора разрубая любую отговорку. В этот миг Деймон был не просто другом, он был обвинителем, судом и карой одновременно; в его слове скользил приказ. Он боялся, но не хотел показывать.       На другом конце провода голос Стефана, едва слышный, прерывающийся, показался вкрадчивым и уставшим. «Склеп, где заперли когда-то Кэтрин».       Склеп — та надгробная тишина, где хранится прошлое, где покоятся старые, горькие тайны. Сама мысль о том, что именно туда привела дорога, была как намёк на тщетность: всё, что они делали, возвращалось к давно закрытым дверям, и теперь эти двери снова открывались во тьму. Слово «Кэтрин» — как будто кто-то непременно вытащил старую рану и начал медленно её расчесывать.       Реакции были моментальными и разными, как ответы тела на удар: у кого-то это был крик, у кого-то — оцепенение. Елена ощутила, как воздух вокруг неё сжимается и кислород уходит. Спазм охватил дыхательные пути, превращая вдохи в надрывные всхлипывания.       Джереми, прижав ладони к бёдрам, вперился взглядом в телефон, как будто мог стрелой вырвать оттуда ещё одно слово, ещё одну крупицу надежды. Бонни схватилась за край стола, потому что вдруг поняла, что все их планы и ритуалы вернулись к одному и тому же узлу — к подземелью, где лежит прошлое, и где оно зреет, не позволяя им идти дальше.       Клаус же повернулся медленно, каждый мускул его лица сжался; в его взгляде мелькнуло нечто, что не свойственно было ему показывать — паника, тонкая и режущая. Он не сделал шага, но в позе его была решимость, которую прежде можно было счесть мнимой. Теперь же она была истинной: идти туда, бороться, если нужно — разрушить всё ради того, чтобы вернуть.       Его рот сжался до тонкой нитки. Никто не знал, почему он так реагирует, и это делало реакцию ещё более тревожной: ведь если он, закалённый в тысячах битв, потерял равновесие, значит, ставка ужасающе высока.       Ребекка, стоявшая рядом, чувствовала внутренний импульс — защитить, броситься следом, что-то сделать. Только она знала, почему эта потеря бьёт по Клаусу иначе: она знала о тех редких, нежных уступках, о тех взглядах, которые он другому не позволял. За долгое время Клаус нашёл себя таким именно рядом с Джоанной. А сейчас она мертва.       Аларик тихо сидел на диване. Тело, которое ещё недавно двигалось и говорило, теперь было лишним предметом в комнате. В его лице отражались все вопросы, на которые никто не мог ответить. Для многих из присутствующих он был больше, чем учитель: он был мостом между человечностью и сверхъестественным, напоминанием о том, что цена знаний иногда слишком высока. Для кого-то он был жертвой, для кого-то — мучителем своей собственной судьбы. Их взгляды на его неподвижность были полны сожаления и гнева. Не так трудно было догадаться, кто как отреагировал.       Тело же Деймона наполнилось скоростью, которой он редко позволял волнам раздражения. Он не собирался ждать. Он сорвался с места, не объясняя, не прощаясь; люди в комнате увидели, как вампир рванул к двери, как будто вырваться из дома значило вырваться из собственной кожи. Временно покинуть эту ауру сплошного разочарования…       Клаус, едва заметно задержав взгляд на лице Ребекки, двинулся вслед за Деймоном, но это был не спонтанный порыв: в нём чувствовалась преднамеренность, холодная и точная, как прицел.       Ребекка смотрела на брата, и в её движении вскоре отразилось только одно — следовать. Она сделала шаг, а затем ещё один, и уже через секунду оба первородных исчезли в коридоре вслед за Деймоном, оставив за собой тяжелую тишину и растущую тревогу.       Комната осталась наполовину опустевшей — здесь были только тени и тела, наполненные ожиданием того, что уже началось и, возможно, изменить которое они больше не в силах.       Оставшиеся в гостиной — Елена, Джереми, Бонни, негодующий по-прежнему Аларик, чьи глаза поочерёдно смотрели вопросительно на оставшихся, и телефон с оборванной связью на столе — стояли на грани. Каждый из них чувствовал, что сейчас начинается линия, за которой ничего не будет прежним. И когда дверь захлопнулась, звук её был как барабанный бой: сигнал к тому, что они давно знали и боялись принять. На этом всё притихло — но тишина уже не была пустотой; это была только передышка перед бурей.

***

      Краткий миг крохотной надежды лопнул, когда нога Клауса переступила порог склепа, оказываясь внутри. Сначала он уловил такой хорошо знакомый металлически-сладкий запах, а следом глазам предстала ссутуленная спина Стефана. Он склонился… и Клаус боялся узреть то, над чем он склонился. Или над кем.       За собой он услышал ещё две пары шагов, но не обернулся, даже не обратил никакого особого внимания. Он оторопел, неверяще уставившись на Стефана. Тот повернул медленно голову, только услышав их приход.       Клаус не видел столько отчаяния в нём, даже когда он заставлял его отнимать невинные жизни. Разве что в день, когда вампир пришёл просить спасти его брата… И вот снова история повторяется. Снова те же эмоции, те же грабли несчатий.       Полные боли глаза, переполненные слезами утраты. Горькой, тяжёлой потери важной частички себя. Просто вырванный кусок из жизни, без которого всё не сможет быть прежним.       Однажды Стефан терял лучшего друга, и он помнил тот опыт слишком хорошо, чтобы понимать, как это болезненно вдвойне сейчас. Он просто раз за разом теряет дорогих людей.       Ребекка вышла поспешно вперёд, но ноги дальше не несли.       — Стефан… — и девушка смолкла, осёкшись при виде того, как Сальваторе удерживал на руках абсолютно неживое тело Джо.       Как же неприятно-странно было видеть девушку такой, когда ещё совсем недавно они общались и вроде даже нашли общий язык.       Ребекке на секунду всего показалось, что, возможно, хорошие отношения и выйдут между ними, а там, может, перерастут и в дружбу. Но время было отнято, как и крупица надежды.       Рядом с сестрой пристроился Клаус, чьи глаза опустились туда, откуда шёл ещё когда-то слишком потрясающий, а сейчас отвратительный запах крови. Он и не думал, что так скоро поменяет своё мнение касаемо этого, но ситуация вынудила возненавидеть некоторые вещи, которые ещё пару дней назад казались волшебными не по существу, а естеству.       Почти с вопросительным ужасом он гипнотизировал две раны, слишком неаккуратно сделанные чем-то острым. Они не заживали. Никак. Несмотря на то, что в её организме было уже предостаточно крови вампира. Но сердце перестало биться и не было нужды стараться ради залечивания увечий.       Степень крайности. Только так можно было назвать это более тактично. Кровавый конец. Так это выглядело на самом деле.       Мужчина даже не осознавал порядка своих действий. Не особо помнил, как оказался у тела девушки по другую сторону, как прокусил своё собственное запястье и как прижал к красным, совершенно холодным губам девушки. Его плотно сжатые челюсти говорили о многом.       — Клаус… Это не поможет, — позвал его Стефан, и тогда гибрид поднял на него глаза, полные скрытого гнева и разочарования.              Сальваторе не думал, что сейчас лучшее время обращать внимание на то, как первородный беспокоится о смерти его подруги. Он понимал. Выражал только понимание.       Стефан посмотрел на брата, и в их взглядах проскочило какое-то взаимное объяснение. Ровно такое же понимание. Какая-то решительность.       — Её надо отнести к нам, — за всех сказал Деймон. Он думал, что сейчас младший брат вызовется добровольцем, но Клаус пошёл на опережение, удивляя своим поступком. Первородный достаточно осторожно и сдержанно, вопреки кричащему сердцу, забрал Джоанну из рук Сальваторе, подхватывая девушку под коленями.       Он напрочь игнорировал то, как обливающийся кровью важный орган в груди сжимался до микроскопических размеров, пока он не получал никакой отдачи от безжизненного тела. Было слишком непривычно, что Джо больше не отвечала хоть каким-то шевелением на его касания. Больше не обдавала его шею своим дыханием.       Её броские взгляды, дерзкие заявления, бесстрашные выпады и провокационные движения — ничего. Больше… ничего.       Вспыхнувшая ненависть уколола мужчину осознанием, насколько, оказывается, он ненавидит тишину после неё…       — Может, ещё есть способ вернуть её к жизни, — тихо произнесла Ребекка, подняв глаза с Гилберт на брата, чей выразительный мрак затянул оболочкой светлый цвет глаз. — Она ведь нашла способ спасти учителя.       — Да, отдав свою жизнь, — процедил Клаус, обходя сестру с покоящимся мирно телом на руках, которое казалось тяжёлым только из-за своего груза с подачи смерти.       Ребекка обернулась, провожая спину старшего брата отчасти тоскливо и понимающе.       Она двинулась следом, как и Сальваторе, переглянувшиеся на всё это. Но вопросов никто не задавал, не видя в этом подходящего момента.       Не было нужды медлить и тянуть время, идя по дороге, как на громкий парад чьего-то погребения. В их случае — Джоанны. Вампиры и гибрид вернулись в пансионат быстро, где ещё не успела рассеяться обстановка до их ухода, как накал приобрёл невероятно жгучие касания к самой плоти тела и души.       Одна сплошная материя, как чёрная дыра.       Присутствующие, не сговариваясь, вскочили, выстраиваясь почти в одну шеренгу. Некоторые замерли, но лишь двое из-за оцепенения, которое сошло, как только Никлаус аккуратно положил девушку на диван, где ранее лежал этот чёртов неудачный охотник. При одной только мысли о нём внутри гибрида всё переворачивалось вверх дном, и просыпалось безудержное желание разорвать на кусочки, чтобы вернуть всё, как было. Пусть он и понимал, что это не сработает.       Первым несмело выступил именно Аларик, который не должен был выжить.       — Боже мой… — прошептал он, накрывая ладонью рот.       Едва ли Зальцман пришёл в себя, потребовав объяснения, какого чёрта, как объявились недавно исчезнувшие с телом на руках. Абсолютно мёртвым. И только его взгляд мазнул по бледному лицу Джоанны, Аларик почувствовал, как ему поплохело. Очень сильно.       Он просто не верил. Отказывался видеть то, что предстало, но глаза продолжали смотреть. Как будто желая сделать ещё хуже, будто недостаточно понимания, что его вернул к жизни подросток. Девочка, которая всегда жертвовала слишком много, в конечном итоге отдала самое ценное, что у неё было.       Отдала то, что по праву принадлежало лишь ей, — проскочила мысль в голове гибрида, что так и не отходил от ведьмы. Он расположился у её головы, присев для удобства на одно колено, когда клал её неподвижное тело. Тело, что раньше источало столько огня, который манил его, и душа, что была красивее любой картины в мире, внезапно обрели пустоту.       Ребекка замерла за спиной брата, прожигая его затылок. Она правда сожалела. Ведь ей даже начала нравиться эта дерзкая девчонка. С ней было интересно… С ней было честно. Легко.       А потом первородная услышала шорох. Ей даже не пришлось оборачиваться, чтобы узнать Елену, которая ринулась к телу сестры, но была поймана на полпути Деймоном.       — Пусти! Я должна! Деймон, прошу тебя, пусти меня! — билась в истерике девушка, крича, брыкаясь, ударяя вампира по всему, чему только могла попасть. Она зажмурилась, но слёзы продолжали просачиваться сплошным водопадом. А вампир с нечитаемым выражением лица удерживал её крепко у своей груди, дожидаясь, пока девушка выбьется из сил. Потому что он понимал, что если сейчас позволит Елене ещё хоть одну секунду побыть с телом мёртвой сестры, то девушка рассыплется. Навсегда. Она истратит всякое желание к жизни, окончательно разочаровавшись в ней. А потом начнёт ненавидеть себя за то, что недоглядела.       Клаус смежил веки, слыша позади истошные крики двойника, которые не делали ситуацию лучше, а лишь усугубляли. Он даже не заметил, как пальцы сжали холодную ладонь Джо, пока никто не видел из-за его спины.       Почувствовав шевеление слева, ему пришлось повернуть голову, лишь на секунду встречась взглядами с младшим Гилбертом, который без слов, без издаваемых голосовых звуков опустился рядом, полностью обращая внимание только на сестру.       Нельзя было назвать его состояние просто «подавленным». Это было нечто серьёзнее, глобальнее. Где обрушивается целый мир, теряет свою устойчивость и больше ничего и никогда не будет прежним. Это потеря слишком большая, чтобы с лёгкостью суметь уничтожить абсолютно всё. Всё живое в сердце и все надежды, раскрошившиеся в порошок, что развеялся по ветру.       Мужчина отвернулся, понимая, что давление ещё и со стороны этого юнца, потерявшего сестру, его такими темпами выведет из себя окончательно.       Он встал так резко, что некоторые вздрогнули. Бонни, чьи глаза заблестели, поймала себя на мысли, что как будто предчувствует следующие действия Клауса. Его внезапные порывы. И оказалась как никогда права.       Девушка неосознанно выступила вперёд, перекрывая гибриду проход к Аларику, который тоже понял всё. Но был слишком потерян, чтобы обратить должное внимание на то, как глаза Майклсона загорелись лютым гневом. Из-за сплошной несправедливости!       Кто угодно заслуживал смерти! Кто угодно, но не она!       — Клаус, стой, — на удивление, прозвучал уверенный голос ведьмы. Гибрид посмотрел на неё, сверкнув янтарным блеском.       — Уйди с дороги, ведьма, — прорычал он опасно, по-звериному, не испытывая ничего, кроме ярого желания исполнить все свои кровожадные фантазии. Ему нужно было совершить это якобы правосудие, даже если он и не получит желаемого удовлетворения.       — Нет. Аларик не виноват, — стояла на своем Беннетт, краем глаза замечая, как к ней на помощь подоспел Стефан.       После этих слов Аларик более ясно посмотрел на разворачивающуюся картину. В особенности — на Клауса.       Он и не думал, что эта девушка действительно значит так много для первородного, но сейчас каждый понял, насколько ошибался с выводами.       — Джо… Я… Она не должна была делать этого, — прошептал учитель, — в этом действительно моя вина. Я должен был послушать вас с самого начала, — бегло взглянул он на Елену, но при виде её заплаканного лица ощутил себя ещё омерзительнее. Его лицо перекосило от искажённой боли. — На её месте должен был оставаться я…       Клаус прищурился.       — Я могу это легко исправить, — едва слышно прошептал он в ответ, намереваясь применить силу, чтобы отодвинуть со своего пути эту настырную ведьму, но его остановила хватка Стефана на своём плече. Клаус раздражённо воззрился на него.       — Клаус, не надо. Ты зол, мы все это понимаем. Но Аларик не делал этот выбор. И Джо не этого добивалась. Не обесценивай её жертву.       Клаус изменился в лице как по щелчку, резко сбрасывая руку вампира. Выразительные скулы стали острее ножа. Мужчина приблизился к Стефану так близко, что их лица оказались на одном уровне.       Все вокруг напряглись, ощущая в воздухе повисшую тяжесть.       — Откуда тебе знать, чего она хотела на самом деле? Отдавать жизнь за этого учителя из-за его глупости…       — Только мы ничего не можем изменить, — оборвал его яростную речь Стефан, смотря по-прежнему со снисхождением. Он принимал всю злость гибрида, не осуждая. Ведь как бы он ни играл роль относительно спокойного здесь, в мыслях сидели те же слова и принимались за правду. За то, что он бы выбрал, если бы ему предложили, заранее предупредив, насколько вопрос серьёзен.       — Ты не нашёл лучшего времени, чтобы угрожать? — вклинился Деймон, чей голос стал даже небольшой неожиданность после длительного молчания. Клаус обернулся, стрельнув пылающими очами. — Так взбесился из-за поступка Джо, хотя однажды сам не против был поступить с ней так. Разве нет?       Прежде чем Бонни и Стефан успели остановить надвигающийся смерч, Клаус выступил вперёд, прямо к Деймону. Тот отодвинул Елену немного от себя, которая пришла в чувства только из-за этой сцены. Сам Сальваторе и на миллиметр не сдвинулся, с вызовом уставившись на гибрида.       Ребекка, кажется, больше всех понимала степень идиотизма Деймона, который выбрал ну уж совсем неподходящее время для своего неудержимого языка, который Клаус мог за такие слова и вырвать. С огромным удовольствием.       — Странно слышать это от того, кто сам не единожды отнимал чужие жизни ради собственного развлечения. Впрочем, мне явно всё же стоило лишить тебя твоей ещё изначально. Я слишком часто закрывал глаза на твои выходки, но ты уже в который раз так глупо кидаешься такими заявлениями в мой адрес.       — Не строй из себя важную персону, думая, что твои речи подействует на меня. Так хочешь что-то доказать — так давай выйдем, — с громкой провокацией ответил не мельтеша Деймон, не выказывая ни грамма страха.       Взоры, столкнувшиеся друг с другом в яркой войне, напоминали два айсберга, невероятно огромных по размеру и слишком холодных, чтобы сойтись в этом поединке. Но они в данный момент были равны, чтобы продолжать сопротивляться напору оппонента.       — Прекратите! — протиснулась между ними Бонни, пылая праведным возмущением и негодованием. — Нашли время, чтобы помериться силой.       Оба мужчины моргнули, прерывая эти гляделки, и сделали по одному шагу назад, но все ещё источая по отношению друг к другу одну сплошную конфронтацию.       Сама ведьма, справившись со своей первой задачей, повернулась к Елене. Та уже сидела у ног сестры, но подняла глаза, заметив прицеленное к себе внимание.       — Я попытаюсь снова сделать что-нибудь. Если с Алариком не вышло, — она бросила взор на упомянутого, но тот только вздрогнул, дёрнувшись назад, как от пощёчины, — может, получится с Джо.       — И лучше бы тебе постараться, ведьма, иначе трупов здесь будет больше, чем один, — эти слова дались Клаусу в противовес. Весьма сильный и гнилой своим звучанием. Но удобный же случай, да? — шепнула та его часть, которая сейчас была Клаусу совсем не к месту. Это не тот миг, когда стоит выражать подобную сторону своей прогнившей насквозь натуры именно по отношению к Джо. Пусть даже и мысленно.       Кривая, совсем не такая привлекательная уже усмешка растянулась по алым губам, измазанным немного кровью.       Бонни имела больше выдержки и гордости, чтобы проигнорировать его грубый выпад. Девушка развернулась к самой Джоанне, скрывая, как ладони похолодели от волнения. Но поддаваться страху было нельзя. Невозможно в их-то ситуации. Она подошла к Джоанне, приседая между Еленой и Джереми, что немного расселись, предоставляя больше пространства.       Оба с вновь вспыхнувшей надеждой наблюдали. Им бы зацепиться за любую ниточку, лишь бы не провалиться в бездну полного отчаяния.       Следующие минуты прошли в гробовой тишине. Никто не решался прервать это молчание, а все взгляды были сосредоточены только на Бонни и её руках, нависших над телом Джо. Повёрнутая голова так и оставалась неподвижна, пульс по-прежнему не улавливали, никаких движение в целом не наблюдали.       Никому лучше от этого не становилось, даже несмотря на то, как сильно Бонни старалась.       Девушка хмурилась, повторяя заученные наизусть слова снова и снова. Она пробовала. Но третий повтор все заметили, различив повторяющиеся фразы на латыни. И когда осознание дошло до других, на Бонни посмотрели иначе.       А ведь именно на неё возложили надежду и веру.       Раздражение стало накатывать на ведьму, отчего голос повысился, и она попробовала ещё раз. Свет в комнате замигал, несомненно привлекая внимание. Шорох ветра коснулся каждого, но кроме магических спецэффектов — больше никакого результата.       Бонни громко выдохнула, открывая растерянные глаза.       — Ничего не понимаю… — прошептала она, отчего-то сильно озадачившись.       — Почему не получилось? — произнёс Джереми, взяв холодную руку Джо. Он посмотрел на Бонни, как если бы от той зависела судьба всего мироздания, но та не справилась с этим заданием. Девушке от этого стало не по себе.       — Я не знаю… Ничего не выходит. Я не могу её… почувствовать, — призналась Беннетт, оборачиваясь через плечо на остальных, в особенности — на Елену.       Ребекка, скривившись, не поленилась высказать:       — Что значит не можешь «почувствовать»?       Бонни кинула на неё претенциозный взгляд, но тут же вклинилась Елена своим тихим голосом:       — Бонни, о чём ты говоришь?       Выражение лица ведьмы смягчилось, вновь вернув отголоски виноватости.       — Я не ощущаю её. Её душу, то есть. А при попытке ухватиться за Джо в мире мёртвых… бесполезно.       — А если попробовать сотворить то же, что она сделала, чтобы вернуть меня? — вклинился впервые Аларик, ловя на себе с огромным неудобством взоры. Один ярче другого… Он даже смутился немного, постаравшись взять себя в руки.       — В этом нет смысла. Раз ведьмам было удобно принять эту жертву, тогда это провальная затея, — покачала сожалеюще головой Бонни. — А я не могу её уловить. Её как будто и… нет.       Все как по команде испытали одно единственное: озадаченность.       Переглянувшись, снова посмотрели дружно так на Бонни, отчего он ощутила себя неуютно, находясь под таким огромным количеством внимания, которое совсем не льстило её скромной персоне. Тем более сейчас.       — Разве такое может быть? — за всех озвучила вопрос Елена. Она с беспокойством и горечью посмотрела на бледное лицо сестры.       — Ведьмы хотели убить её; вряд ли это они постарались, чтобы она исчезла оттуда, где её проще всего достать, — хмуро рассуждал вслух Клаус. Его глаза оставались прикованы к лицу ведьмочки, словно он специально хотел терзать себя этой пыткой. Но в то же время он не мог найти в себе должной силы, чтобы отвернуться.       — Что значит «убить»? — в один голос переспросили Джереми и Аларик, а к ним присоединилась и Елена. Но этот вопрос остался без обьяснений. Сейчас они требовались для иного.       Не многие здесь знали всю правду и причину, по которой предки так стремились утащить к себе молодую девушку, но сейчас, после заявления Бонни, их убедили в одном: что-то изменилось.       Никто только понять не мог, что именно.       Над ними повисла загадка, ответ на которую спрятали, как самый драгоценный камень на самом дне бездны. Там, где за правду придётся, возможно, платить.       Никто не решался выдохнуть, будто любое движение могло нарушить тонкий баланс между страхом и надеждой, что удерживал их всех на грани. Только слабое потрескивание одного единственного тлеющего полена в камине нарушало гробовой покой, отбивая мерное, тревожное дыхание пространства.       Елена первой отвела взгляд от Бонни, переводя его на тело сестры. Лицо Джо казалось ещё бледнее в этом мягком, но беспощадном свете — кожа почти прозрачная, губы застыли в лёгком, неестественном изгибе. И всё равно — было в ней что-то живое, почти упрямое. Будто бы душа, которую ведьма не могла «почувствовать», всё ещё пряталась где-то глубоко внутри.       Её нет… — эхом звенело в ушах.       Елена стиснула пальцы, пытаясь подавить подступающее чувство ужаса. Она уже теряла — слишком много раз. И каждый раз Бонни возвращала кого-то с того света, находила путь, способ. Но сейчас — нет. Сейчас всё рушилось изнутри.       — Может, ты просто устала, — неуверенно произнесла она, тихо, почти виновато, но в её голосе звучала мольба. — Попробуй ещё, Бонни… пожалуйста.       Ведьма молчала. Её плечи опустились, а взгляд потускнел. Огонь в её глазах погас. Руки всё ещё дрожали — не от страха, а от злости на себя. Она всегда верила, что сила внутри неё — это ответ. Но сила впервые отвернулась.       Она ничего не сделала на слова Елены, как бы давая понять, что это всё равно будет бессмысленно.       Рядом Джереми продолжал держать руку Джо. Ему хотелось верить, что это просто неудача. Что если дать ещё минуту, ещё одно заклинание, ещё один шёпот, — всё изменится. Он сжал пальцы сильнее, словно пытаясь вернуть тепло в чужую кожу.       — Она ведь здесь, — прошептал он. — Должна быть…       Бонни опустила глаза.       — Я не чувствую её, Джереми, — повторила она глухо. — Понимаешь? Это как… как пустота. Когда душа уходит — остаётся след, отпечаток, энергия. А здесь… ничего.       Ребекка издала тихий смешок — нервный, сухой, неуместный.       — И это ты называешь магией? — бросила она, но тут же отвела взгляд, заметив, как Елена посмотрела на неё с укором. Взгляд Гилберт прожигал — усталый, обиженный, почти умоляющий не разрушать хрупкий остаток веры.       Клаус же неотрывно смотрел на Джо. Его глаза были неподвижны, но в глубине темнело что-то опасное.       Нет души, — прокручивалось у него в голове.       Он видел тысячи смертей, тысячи лиц, бледных и мёртвых, но здесь было нечто иное. Неестественная пустота. Может, кто-то вырвал не только жизнь, а саму суть.       Он понимал, что это значит, лучше, чем другие. Понимал, но не спешил делиться. Потому что даже произнести догадку было почти болезненно.       — Ведьмы, — процедил он хрипло, — если это их работа, то они не просто хотели убить. Они хотели стереть.       Его голос резанул воздух. Все вздрогнули. Слова прозвучали как приговор.       Джереми резко поднял голову.       — Что ты имеешь в виду?       — То, чего не существует, невозможно вернуть, — мрачно отозвался Клаус. — Если душу… уничтожили, — он сделал паузу, подбирая слова, — тогда ни одно заклинание не поможет.       — Прекрати, — Елена покачала головой, её голос сорвался. — Не смей говорить так. Мы что-то найдём. Мы всегда находим.       — Не всегда, — тихо ответил Клаус, не отрывая взгляда от Джо. И это его «не всегда» прозвучало почти как сожаление. Почти.       Бонни вжала ногти в ладони.       — Если её нет… если действительно нет… — Она замолкла, не находя слов.       Повисла гнетущая пауза. Даже воздух стал гуще. И вдруг — тихий, едва заметный вздох. Не звук, а скорее движение — словно кто-то под кожей мира шевельнулся. Свет в комнате мигнул снова, и на миг всем показалось, что Джо пошевелилась. Но нет. Только слабая тень пробежала по её лицу как от игры света.       Стефан молча стоял чуть в стороне. Он не вмешивался в разговор, не пытался что-то сказать. Наблюдал. Всегда наблюдал, оценивая не действия — чувства.       Он смотрел на Бонни — на усталость, отчаяние, бессилие, которое проступало в каждом её движении. Ему было жаль видеть её такой. Ведь вампир помнил, как она улыбалась, как сжимала челюсть, когда бралась за невозможное. Она всегда боролась до конца. И он знал, что сейчас внутри неё кипит борьба — между верой и страхом.       Потом его взгляд скользнул к Елене. В её глазах застыло отчаяние, то самое, которое он видел много раз, когда она теряла близких. И снова судьба решила проверить её на прочность. Стефан почувствовал, как что-то обрывается внутри. Столько раз он видел боль, но сейчас она была другой — не бурей, а пустотой, затягивающей всех.       Сальваторе снова воззрился на Джо. Долго. Слишком долго. Всё в ней выглядело… неестественно спокойно. И это было неправильно.       Так не бывает, — осело у него в голове. Ведь даже смерть оставляет след изнутри.       Он нахмурился, чувствуя, как в памяти вспыхивают образы — те, что старательно прятал: кровь, жжение под кожей, дрожь, когда сердце останавливается, и та странная тишина, что наступает потом. Слишком знакомая. Слишком родная для него тьма.       Если душа ушла… но тело остаётся таким…       Если нет тлена. Нет распада.       Стефан сделал шаг ближе.       — Подождите, — тихо произнёс он, и все взгляды обернулись к нему. Даже Клаус, нахмурившись, приподнял бровь.       Стефан присел рядом с Джо, склонился чуть ближе, будто хотел услышать нечто, недоступное другим. Его пальцы коснулись её запястья — холодное, неподвижное, с засыхающей кровью. Но под пальцами, в самом глубоком слое, словно мелькнула дрожь. Почти неощутимая.       Он замер. В голове медленно выстраивалась цепочка. Обрывки мыслей, случайные фразы, миг — и всё вдруг стало на свои места.       Вампир резко выдохнул.       — Кровь… — прошептал он в немыслимом озарении, не до конца веря в собственную догадку. И всё же он понял.       Слова упали в тишину, как камень в воду. Круги по воздуху разошлись мгновенно — настороженные взоры, удивление, непонимание.       — Что ты сказал? — первым отозвался Деймон, шагнув ближе. В его голосе прозвучала опаска, пока привычная нотка сарказма куда-то исчезла.       Стефан медленно поднял глаза.       — В её организме… моя кровь. Я дал ей свою кровь ещё до случившегося.       Повисла секунда молчания. А потом, почти одновременно, все произнесли что-то — шёпоты, восклицания, неверие. Елена отшатнулась, глаза расширились от осознания.       — Это значит… — она не смогла закончить. Голос задрожал. Непонятно, паникой или радостью.       Деймон посмотрел на брата, потом — на Джо, потом снова на Стефана.       — Ты хочешь сказать, что…       — Она обращается… — выдохнула Елена за всех.       Все замерли.       Комната сжалась в одну точку, где под приглушённым светом лежала Джо — мёртвая, но, возможно, не навсегда.       В это мгновение вдруг всколыхнулась та утраченная надежда, которая стала крепкой, точно, уверенной. Пусть несла в себе совсем иной исход просьб, но она ответила на мольбы. Она вернулась с вариантов изменить ситуацию, пускай даже таким.       Возможность, которой ещё предстоит предстать перед всеми и убедить принять её. Или отвергнуть.       Ирония, пришедшая после осознания всей этой ситуации. Где они обсудили то, как ведьмам выгодно было устранить Джо ещё до того, как случится непоправимое, и она нарушит баланс тем, кем станет. И в итоге это обернулось полным противоречием. Встало неугодным ведьмам поперёк горла насмешкой.       Клаус не произнёс ни слова, в отличие от сестры, которая застыла, словно лишившись воздуха, наполнявшего её тело и позволяющего двигаться и дышать. А сейчас она в изумлении смотрела голубыми очами на ведьму, полагая, что это, похоже, ещё не все сюрпризы. Эта девушка по-другому явно не умеет, в чём Ребекка убеждалась неоднократно, иначе бы судьба была к той более благосклонна, не подсовывая кучу проблем и её старшего братца на блюдечке романтики.       Сам Никлаус только смотрел. На Джо, на её неподвижное лицо, на ту тишину, которая теперь уже не казалась ему смертью, а чем-то иным — тревожно знакомым.       Слова Стефана всё ещё эхом звенели в голове: «Она обращается». Это было невозможно. Или… возможно слишком.       Клаус медленно вдохнул, но воздух застрял в груди. Он помнил её дерзкий взгляд, когда она не боялась бросать вызов ему, гибриду, которому страшились целые поколения ведьм. Помнил, как она могла успокоить его, просто произнеся одно лишь имя. Ник. А теперь Гилберт лежала перед ним — безмолвная, холодная, и всё в нём металось между яростью и надеждой.       — Ты уверен, Стефан? — тихо, почти угрожающе, спросил он. Голос был ровным, но глаза — глаза полыхали.       Сальваторе кивнул, ведомый остаточной неуверенностью, но отрицать уже было глупо. И это же стало ответом на все вопросы сразу.       — Её тело ведь не разлагается. Бонни сказала, что не чувствует её, — как в подтверждение Беннет кивнула, хотя была не уверена совершенно, что происходящее не выходило за рамки её понимания и возможного.       Клаус сделал шаг вперёд. Несколько секунд мужчина просто смотрел на Гилберт, пытаясь разглядеть хоть мельчайший признак движения. Где-то глубоко внутри, там, где сплелись древняя ярость и усталость бессмертия, что-то дрогнуло.       Он понимал, что происходит, но не мог до конца осознать масштаб. Её кровь сама по себе была исключением, вызовом той части природы, что давно прогнила. И теперь, проходя через смерть, она не могла стать кем-то обычным.       Джоанна станет чем-то бо́льшим.       — Природа… — прошептал он. — Снова решила сыграть в свои игры.       Его губы изогнулись в слабой, почти язвительной усмешке. Но глаза оставались серьёзными.       Ты станешь равной мне, любовь моя, — подумал он.       Та, чья кровь исцеляла, теперь сама несла проклятие жизни вечной. Половина света, половина тьмы. Баланс, что осмелился принять форму человека.       Эта мысль была одновременно пугающей и опьяняющей.       Он — гибрид, дитя невозможного союза, проклятия и чуда. И теперь судьба создавала нечто столь же абсурдное, столь же совершенное — её.       Он вспомнил, как до него дошли слухи, как некоторые ведьмы, даже предки, опасались Джо, как шептали о ней, порой называя втихаря ошибкой, хотя сама возможность исцелять казалась даже даром. Он тогда смеялся, а теперь понимал: они чувствовали всё время угрозу. Потому что в ней действительно было что-то, что ломало привычные законы мира.       — Клаус… — тихо позвала Елена, неуверенно, словно опасаясь его реакции. — Это ведь может быть опасно. Мы не знаем, кем она станет.       Вопреки всей ситуации, которая весела тяжёлой горой над ним и остальными, Клаус вдруг ощутил небывалое облегчение. Даже мысль, кем она станет…       Он не помнил, когда так сильно был взбудоражен. Но хорошо запомнил тот самый день, когда правда о природе Джо всплыла на поверхность, а ему посчастливилось узнать её из первых рядов. Тогда еще гибрид подумал, как было бы интригующе испытать судьбу и подарить этому миру нечто уникальное, как эту необычную ведьмочку. Испытать её саму, её силу, способности и возможности небывалых широт.       И вот этот день настал, а он даже не мог в полную меру прочувствовать потрясающий привкус многообещающего будущего.       Клаус ухмыльнулся, но к двойнику не повернулся.       — Милая Елена, — протянул он, а сам бросил понимающий взгляд на Стефана, что тоже должен был помнить всё. Такое сложно забыть.       Вампир точно знал, к чему всё это ведёт, но в отличие от Клауса не испытал того же.       — Есть вещи, которые знать не всем… обязательно. И не всё может нести опасность, как ты утверждаешь, — продолжил он завуалированно говорить, вводя в замешательство девушку. — Всё, что рождается вне воли ведьм, они называют опасным. Всё, что не поддаётся их законам, — ересью. Но я видел, Елена, как выглядит подлинное чудо. И сейчас оно лежит перед нами.       Деймон фыркнул, будто пытаясь разрядить напряжение, но даже не осмелился сказать больше. Однако Ребекка посмотрела на него, сузив глаза, как если бы он сейчас своим фырканьем оскорбил священную тишину, что несла в себе дары чудесного воскрешения для Джоанны. Даже Джереми не удержался и зыркнул в сторону старшего Сальваторе неодобрительно.       Стефан лишь молча наблюдал, не вмешиваясь. Мало кто знал, что же так отличало это перерождение от обычного обращения человека в вампира.       И первая именно Бонни выступила с вопросом:       — Но разве она будет согласна? — тихо произнесла ведьма. — Джо со своей магией были неразлучны, и она никогда не хотела быть вампиром…       — Всё совсем не так, — покачал головой Стефан, ловя всеобщую заинтересованность. Он выдохнул, попытавшись объяснить: — Кровь Джо позволит ей оставить ту человеческую часть себя, которую она имеет. Это же не даст ей целиком превратиться в вампира… По крайней мере, так мне сообщили ведьмы.       — Что?! — в унисон воскликнули Елена, Бонни и Джереми. Парень даже дёрнулся вперёд от какого-то странного резкого порыва, пока его не остановила рука Аларика. Мужчина задвинул подростка за спину, оглядывая Стефана и Клауса.       Лишь Деймон проявил больше сдержанности, только неясно, по какой из причин. Неужто знал? Или, может, догадывался?       — Разве такое может быть? — спросил охотник, но как-то странно прозвучал тон голоса, что некоторых привело в недоумение. — Не подумайте, я буду рад любому исходу, если она откроет глаза. Но ведьма и вампир…       — Вот именно: это немыслимо! — воскликнула Бонни, перебивая. На девушку уставились все. — Невозможно быть ведьмой и вампиром одновременно! Вы все, должно быть, теперь шутите.       — Поумерь пыл, ведьма, — отозвался Клаус. — Если, разумеется, не хочешь сказать своими высказываниями, что против её возвращения, — оттенок голоса стал темнее, под конец он намеренно выделил слова, давя ими на чужую совесть.       — Ты же не собираешься сейчас так глупо заявлять, что будешь за предков, которые помогли убить Джо? — провокационно произнесла Ребекка, вставая не только на сторону брата, но и просто чисто из женской солидарности.       Бонни смолкла под немного осуждающим взором Елены, которую по большому счёту мало волновали весомые аргументы, если это обещает вернуть сестру. Какой бы та ни стала.       Девушка ничего не ответила, поджав губы. Она отошла в сторону, руки сжались в кулаки. Теперь-то ведьма поняла. Знала, что если Джо действительно обращается лишь наполовину, как утверждал Стефан, то это изменит всё.       Речь шла не просто о балансе между расами. Это разрушит основу магии, ту, что веками удерживала мир от хаоса. Ведь Джо — ведьма, кровь которой исцеляла вампиров. А теперь эта кровь сама станет частью их проклятия. И почему-то странно было то, что её саму это не спасло. Но сделало другой.       — Это невозможно, — прошептала Бонни, и в её голосе звучал не страх — отчаяние. — Природа не позволит…       — Природа, — перебил Клаус, — уже позволила.       Он выпрямился, отступил на шаг, давая пространству заполниться тишиной. Смотрел на Джо, и в его выражении лица больше не было ярости — только странная смесь благоговения.       Она больше не ведьма. Но и не вампир. Она — новая грань бытия.       В нём проснулся древний инстинкт — тот, что всегда тянул его к силе, к исключительности. Но теперь гибрид не просто хотел обладать этим чудом. Он хотел в первую очередь, чтобы она открыла глаза.       В груди вспыхнула надежда — редкая, почти забытого вкуса. Та, которую он всегда гасил цинизмом и кровью.       — Она вернётся… — выдохнула Елена, пытаясь успокоить и одновременно заверить себя, остальных и, самое главное, брата и Аларика. Им обоим нужно было услышать это и поверить, что шанс имеется. Он только что всколыхнулся ярким пламенем.       Аларик кивнул, сжав её плечо ободряюще, а сам снова посмотрел на Джоанну, таким образом лишь наказывая себя. В то же время эти слова звучали для него как аффирмации. Он продолжал повторять их у себя в голове, заставляя разум поверить, убеждая, что ещё не всё потеряно.       Что ещё может дать шанс не возненавидеть себя до конца жизни, если эта жизнь на мгновение прервалась? Но вот не то чтобы шанс, а скорее самое страшное наказание вернуло его обратно, однако взамен забрав чужую жизнь. Ту, что он чуть ли не сам обменял, пойдя на сделку со смертью.       Гадкое чувство не пропадёт из него, но он хотя бы сможет его подавлять. Ей всего лишь нужно открыть глаза и позволить мужчине испытывать ту громадную вину и ненависть по отношению к себе. И всё же радость.       А Клаус уже знал, что всё именно так, как сказали. Он чувствовал. Не кровь — силу. Ту, что рождалась в ней, сливая свет и тьму воедино. Это был не просто новый вампир. Не новая ведьма. Это было нечто иное — дитя излома между мирами, воплощение того, чего не должно было существовать.       Он шагнул ближе, и едва заметная тень улыбки коснулась губ.       Ты станешь совершенством, Джо. Моим совершенством, — подумал он уверенно, наслаждаясь даже этими непроизнесёнными словами, но какой эффект они произвели и произведут ещё, когда, наконец, она очнётся…       Комната погрузилась в молчание. Никто не двигался. Только Клаус стоял рядом, не сводя глаз с её лица. Сам мир задержал дыхание, ожидая удара сердца. Даже свет качнулся, колеблясь между днями и ночами, и в нём, на грани, лежала она — Джоанна. Ведьма, исцеляющая смерть. И новая тьма, несущая жизнь.       Та, кто вот-вот вернётся. Но не прежней. Не человеческой. А кем-то, для кого ещё не придумано имени.

***

      ***Сейчас Аларик разрывался от желания позвонить своей невесте и ломануться к ней, но другая его часть удерживала ноги в гостиной, а глаза прикованы к силуэту Джоанны.       Ему сообщили, что Дженна спит, и Джо тоже… спала? Во всяком случае его собственная душа корила за столько поспешных решений, которые он совершил всего за одну ночь, а разрушил так, что только невероятное чудо обернёт всё в лучшую сторону.       Эгоистично было думать об этом так. Ещё эгоистичнее при мысли, что пусть она очнётся любой, но только не окончательно погибнет.       Однако, как бы он ни уговаривал себя, как бы не повторял одно и то же в голове, а гнилостный привкус слова «вампир» кусал за сердце. Джо не должна была становиться такой. Она должна была прожить обычную человеческую жизнь. Именно ту, что заслуживала. Ту, которая у неё намечалась. Но всё будущее полетело крахом.       Всё меньше мужчина был уверен, но в то же время именно эта уверенность крепилась в нём цепью, которая заодно душила.       Аларик привык к жизни с вампирами. Да, один даже стал его лучшим другом, но…       Это же ребёнок. Девочка, которая отдала слишком много, — удручающе повторял внутренний голос. И он слушал его, ненавидя себя больше с каждым повтором.       Зальцман не заметил сразу, как телефон в руке немного скрипнул от той силы, с которой был сжат. На выдохе он ослабил хватку, лёгким броском откидывая несчастный мобильник на комод.       Ещё один взгляд на ведьму сподвиг его понять, что он всё-таки не выдерживает этого. А витающие чувства презрения и смешанного с этим непонимания скрыть не удавалось. Некоторые даже не старались.       Аларик чувствовал, как в груди что-то давит, а невидимая тяжесть прижимала к полу. Он смотрел в одну точку, не замечая ни времени, ни людей вокруг. Всё внутри кипело — вина, страх, злость на самого себя.       Мужчина провёл рукой по лицу. Кожа была холодная, пальцы дрожали. Мысли путались, каждая из них — о ней. Он бы отдал всё, чтобы вернуть хотя бы один вечер, когда всё было просто. Возвратить те минуты, что оборвались ради него и его жизни. Но так безжалостно, жестоко отнимая это у ребёнка.       В то же время до безумия сильно хотелось поговорить с Дженной, рассказать, объяснить. Но какие слова мог он найти? Что её племянница, девочка, которую он когда-то учил держать арбалет, теперь стоит на грани? Он не имел права говорить об этом. Не имел права вообще открывать рот. Не имел права уже ни на что…       Аларик закрыл глаза. Тишина вокруг звенела.       Он оглянулся. Елена стояла у окна, задумчивая, молчаливая. Бонни рядом, склонив голову. Джереми опёрся о стену, не поднимая головы. Деймон, Стефан — чуть поодаль, каждый со своими мыслями. Никто не говорил, но все чувствовали одно и то же.       И только в сторону Клауса он не взглянул, уже зная, что встретит только тяжёлый обвинительный напор. Для первородного его смерть была незначительной, чего не скажешь о девушке, которая небезразлична.       Потеря для всех витала в воздухе чем-то необратимым.       Аларик сделал глубокий вдох. Воздух был тяжёлый, густой. Он понял, что не выдержит, если останется здесь ещё хоть минуту.       — Мне нужно выйти, — тихо произнёс он.       Никто не возразил. Никто бы, впрочем, и не стал. Не сейчас так точно.       Он медленно пошёл к двери, ощущая на себе взгляды. Дверь мягко скрипнула, в лицо ударил прохладный ночной воздух. Аларик остановился на крыльце и, впервые за весь вечер, смог вдохнуть по-настоящему. Только этот холод казался живым. Всё остальное — нет.       Братья Сальваторе одинако смотрели вслед уходящему учителю, думая, наверное, тоже об одном. Но они оба промолчали, не издав ни звука. Только понимающе-тяжело переглянулись. Однако взор Деймона уткнулся в Елену, чьи понурые плечи он наблюдал уже не первую минуту.       По-хорошему стоило увести её подальше от тела сестры, пока это не начало сводить девушку с ума. Ровно как и младшего Гилберта, который проявил инициативу вторым, уходя вслед за Алариком. Возможно, и к нему самому. Дверь за спиной парня просто закрылась. Он покинул гостиную почти бесшумно, но все поймали искромётное настроение, переполненное только самым сильным угнетением и отчаянием.       Елена печально посмотрела на дверь, за которой скрылся брат, пока её не обхватили мягко за плечи с двух сторон. На подмогу Деймону пришла Бонни. Елена, конечно, пыталась проявить сопротивление слабыми пререканиями, но ничего не вышло, покуда усталость, свалившаяся на неё, одержала верх. Её тело само позволило увести себя в одну из свободных комнат. Деймон предварительно загородил собой ту сторону, где лежала Джо. Это бы точно не сказалось на Елене хорошо.       В гостиной остались трое.       Всё в мутной обстановке тишины — глухой, но тяжёлой, как гора, что осела на плечи и никак не спадает.       Ребекка повернулась к брату, обводя профиль его нечитаемого больше лица. Он напоминал статую, что замерла в том виде, в котором и намеревались её создать. Красивую, но безэмоциональную… теперь.       — Твоё увлечение этой девушкой, — нарушила она тишину, и он не хотя медленно повернул голову.       — Ты хочешь спросить что-то конкретное, сестра? — прозвучал его сухой ответ. Клаус даже не отнекивался. И так всё было ясно, а он и не скрывал.       — Как так получилось, что за такой срок ты увлёкся Джо так сильно? Нет, несомненно, я понимаю, чем она тебя зацепила, хотя мне казалось, что в твоём вкусе более нежные, а не строптивые.       Клаус всё ж таки усмехнулся на её слова, отводя не спеша взгляд обратно на Джоанну. В глазах его, однако, промелькнула лукавость.       — Есть ли интерес к тем, кто послушно тебе отдаёт то, что ты хочешь получить? Разве не в этом состоит интрига, когда строптивость не попадает так просто в руки?       Майклсон прищурилась, ещё раз желая попытать удачу прочитать брата, но снова потерпела крах и раздосадованно выдохнула, тоже поступая его примеру, отворачиваясь.       — Так что же, ты и впрямь признаёшь, что влюблён?       В ответ — тишина. Но девушка спустя минутное молчание снова обернулась, замечая, как дёрнулся уголок его губ. Ни слова не было сказано, очевидно из-за любопытных ушей в этом доме, но она всё поняла и так. Ребекка призналась себе, что ошеломлена. Но вместе с тем завистливое чувство царапнуло её.       Ведь ей такого позволено не было. Самим же Клаусом.       — Тогда мне её жаль. Хотя знаешь, я даже жду того момента, когда она поймёт, какой ты на самом деле, — более резко выдала Ребекка, за что тут же получила его острый, не менее резкий взор. Девушка посмотрела в глаза брату, замечая там явный намёк не продолжать. И как бы ещё не так давно она ни сопереживала ему, сейчас что-то заставило подавить это чувство. Возможно, осознание минувшей трагедии и принятие неизбежности, которая больновато задевала первородную.       — Что ты хочешь этим сказать?       — Хотелось бы просто увидеть, как Джо отреагирует на всё то, что ты делаешь. Не сомневаюсь, ты уже успел ей показать себя во всей красе. Но видела ли она, каким ты становишься с теми, кто к тебе неравнодушен? Без обид, Ник, но зачастую ты сам губишь своё счастье. А мне её просто жаль.       Должный эффект был оказан, за счёт чего выражение его лица изменилось тут же, став не таким спокойно-отстранённым. А более злое.       — Поосторожнее со словами, Ребекка. Если ты думаешь, что спрятала клинок и так легко можешь отделаться, то…       — То что? — перебила она его, с немыслимой дерзостью выгнув одну бровь. — Подтвердишь всё то, что я тебе сейчас сказала? — усмешка выросла на её лице, а его губы плотно сжались, не желая признавать чужую правоту, но тем самым это молчание сказало всё за него. — Отрицай сколько угодно, Ник. Но помяни моё слово: если не ведьмы доберутся до неё первыми, то ты погубишь её. А знаешь почему? — она не ждала ответа, провокационно мотнув головой вбок, делая один шаг к нему, словно добровольно заходя в клетку к хищнику. — Потому что твоя любовь только ломает.       Стремительная смена в их настроении зажгла спичку, обильно полив её бензином громких слов. Вспыхнул пожар, который распространился исключительно на Клауса.       Он даже не выжидал, не сдерживался больше. Подобные выбросы с её стороны не только задели за живое, но и вызвали тихую ярость. Всего секунда пролетела в крушительной динамике; раздался её тяжёлый вздох или, скорее, отчаянная попытка, пока хватка на шее приносила дискомфорт.       Лицо брата было близко, и пусть в такие моменты он выглядел устрашающе, но за столько веков совместной жизни она привыкла к вспыльчивому характеру.       Ведь изначально понимала, чем будут караться её выпады.       — Ты не можешь… даже возразить никак мне, не… применяя грубую силу, потому что… знаешь… что я… права, — с трудом выдавливала она слова, а потом глубоко вздохнула, когда отпустили. Первородная схватилась за шею, поднимая глаза на мужчину. На губах только нарисовалась кроткая усмешка. Снова язвительная.       Клаус прожигал сестру уничтожающим взглядом, она буравила его в ответ, но оба уже наговорили и сделали столько, сколько обычно и совершают по отношению друг к другу.       — Чудо, что она сможет очнуться, но что ты будешь делать потом? Когда вампиризм усилит её эмоции, усилит её жажду и ни о чём другом она думать не сможет? Или полагаешь, она очнётся и согласится на всё, что ты ей предложишь? Я вот глубоко сомневаюсь, что ей придётся всё это по душе тогда, когда она изменится, Клаус. И ты это тоже должен понимать.       Девушка по окончании своей речи испарилась из пансионата так быстро, что только приоткрытая дверь и маленькая щель говорили о её уходе. Та самая щель сейчас терпела всю выходящую невидимую ауру мужчины. Это привело к тому, что его стали обуревать всё те же эмоции и чувства.       Каждое её заявление как острое, неприятное напоминание, насколько она права. Только принять это, а уж тем более согласиться, было для Клауса непостижимым.       Да, Джо изменится. Девушка больше не станет такой, как прежде, но кто сказал, что и тогда она не будет значить для него столько, сколько сейчас?       Ребекка ошиблась в одном: Клаус не просто готов, он хочет принять её новое амплуа и показать этот мир таким, каким он ей представится с сегодняшней ночи.       Отныне всё будет иначе.       Клаус воздержался от порыва ринуться следом, хоть и горел желанием всё-таки свернуть сестре шею. Вместо этого он развернулся к Джо, чей внешний вид не менялся с тех пор, как он принёс её сюда. Она как лежала безжизненной куклой с этим бледным, почти мраморным цветом кожи, так и оставалась прежней. Видеть её такой было ужасно. Гораздо неприятнее, в отличие от тех мгновений, когда он с удовольствием мог наблюдать за её смущённым румянцем, или как краска льнула к её лицу в порыве других ярких эмоций. Он мог прикоснуться к её коже и ответно получить исходящее приятное тепло. А сейчас только холод и ничего кроме него.       Почти на уровне раздражения он испустил рваный вздох, пока не сделал два медленных, неторопливых шага к дивану. Его обычно светлые глаза сейчас не напоминали ничего, кроме мглы хвойного леса под затянутым серым небосводом, где вот-вот собирается объявиться гроза.       Первородный склонил голову немного к плечу, пока тень усмешки не прилегла на полные губы.       — А ведь всё, как в нашу первую встречу, любовь моя, — заговорил он своим низким голосом, нарушая хрупкое равновесие тишины. — Ты готова сделать что угодно ради семьи, а я задаюсь вопросом, откуда в столь хрупкой с виду девушке столько отваги. Или глупости, — добавил скорее самому себе, пустив смешок.       Впрочем, усмешка быстро пропала, возвращая на место мрачный лик и неровный изгиб, что дрогнул, когда он сжал губы. Искры отчётливого неодобрения были направлены только в её сторону, как если бы ему действительно помогала подобная рутина сдерживать себя.       — Тебе ведь обязательно надо кому-то что-то доказать. Ищешь любой способ показать себя, проявить возможности, которые тебе даровала природа, — со всем сарказмом проговаривал он. — Только к чему в итоге привело это самопожертвование?       Вопрос был не столько риторическим, сколько бессмысленным, пока он разговаривал с трупом. Само слово даже осело на его языке горечью, отчего он поморщился неприязненно, отказываясь даже мысленно с этого момента употреблять его в одном контексте с этой девушкой.       — Никогда не понимал, почему люди так преувеличивают героизм, — продолжал он одностороннюю беседу. — Для вас словно кодекс оглашён, который обязует пойти на отчаянные меры. — Клаус ненадолго замолчал, что-то обдумывая, а потом издал звук, похожий не то на хмыканье, не то на ироничный смешок. — А ведь день, когда я узнал правду о твоей природе, достаточно долго крутился в голове вопросом, что же будет, если когда-то произойдёт это неминуемое? Не так я себе представлял это, правда.       Самоирония горчила своим звучанием, как и многие мысли, витающие в его голове. Но что оставалось неизменно — его глаза, прикованные к ней той же мёртвой неподвижностью.       Сколько времени он так гипнотизировал её — точно неизвестно, но в голову стали прокрадываться не просто мысли, а целые отрывки воспоминаний. Одним из самых ярких в его памяти отпечаталась их первая настоящая встреча лицом к лицу.       Сколько же огня уже тогда он разглядел в ней…       «— Я говорил, что моё положение временное, любовь моя. И обещал вырвать тебе язык. Но сейчас понимаю, что на это даже не стоит тратить время, когда можно сразу убить тебя.       — А ты знаешь, что за убийство несовершеннолетних дают немаленький срок?       — Ты шутишь, говоря это первородному вампиру?       — Надеюсь на твою благосклонность к моей скромной персоне, которая вроде бы никак не мешала тебе, но ты всё равно здесь».       Против воли громкий смешок сорвался вслух, едва не перерастая в смех.       Это было самое глупое и в то же время самое смелое, что он, наверное, слышал за последние столетия.       Кто в здравом уме мог додуматься до того, чтобы даже сдуру ляпнуть про «убийство несовершеннолетних» тому, кто веками убивал? Абсурдность момента заняла бы первое место, не вспомни он ещё один момент — гораздо позже, в их летнем турне, когда девушка повесила на него призрачное клеймо «маньяка». Тогда он здорово повеселился за кратчайшие секунды.       Клаус за всё тысячелетие, учитывая все свои романы, не встречал ещё девушки с такой огромной разносторонностью. Как бы они ни клялись поначалу во вражде и ненависти, было глупо отрицать, что тянуть их начало друг к другу ещё с самого начала. Уж чего только стоили те перепалки, когда он был в теле учителя истории…       Да, пожалуй, это были самые запоминающиеся моменты для него. Клаус помнил их чётко, как будто произошло пару дней назад.       Но как же, на самом деле, быстро текло время. Несколько месяцев пролетели молниеносно, насытив его буднюю жизнь не просто намеченными грандиозными планами, а чем-то новым, ярким, острым. Это как добровольно войти в костёр, зная, что кроме удовлетворения ты не ощутишь ничего. Языки пламени не обожгут, но ужалят в те места, которые непременно откликнутся приятным притяжением к кому-то столь необычному, как эта девушка.       Их разделял всего один шаг, который Клаус сократил, оказываясь подле дивана. Он медленно присел на корточки, немного возвышаясь над лицом девушки.       Взгляд почти ласкающе проложил путь по чертам её лица, возвращаясь к прикрытым ве́кам, что скрывали, к его досаде, столь выразительные глаза.       «— Знаешь, любовь моя, ты действительно красивая девушка».       Удивление, которое он поймал тогда от неё, стало одним из первых тех самых уколов, которые привели его к тому, что он имел сейчас. Влюблённость.       Слово точно описывало его состояние, но оно звучало слишком по-мальчишески, чтобы Клаус добровольно озвучивал его вслух. Оно только неприятно порежет его, не более. Но то, что оно подразумевало, имело быть аксиомой. Неопровержимой константой. Хотя Клаус не просто подозревал, а был уверен, что и это понятие, характеризующее постоянство, изменится. Но сейчас оно как никогда лучше подходило, чтобы описать его чувства.       Затянувшаяся тишина была снова немного грубо прервана монологом мужчины:       — Есть две вещи, Джо, которые мне бы хотелось сказать тебе до того, как ты оказалась здесь. Первое: ты бываешь излишне упёртой, чтобы закрывать глаза на границы, которые тебе проводят специально. — Тембр голоса снова поменялся на октаву ниже. А ещё он словил иронию, ведь сам поступал точно так же. Разница была только в цене, ведь здесь на кон поставили всё. — Второе, — голос понизился, стал более глубоким, обдавая контур её лица дыханием, — ты решила играть в нечестную игру, придумав собственные правила.       Тыльной стороной пальцев он прикоснулся к её лицу у основания нижней челюсти. В какой-то момент ему стало абсолютно плевать, что другие обитатели этого дома могут услышать его.       — Ты подписала однажды контракт с самим Дьяволом. И про последствия тоже догадывалась. — Клаус приблизился ещё немного. — В эту игру, mi amor, можно сыграть вдвоём. А у нас в запасе будет целая вечность теперь…       Вся его речь, можно было подумать, улетала в никуда. Он не получал ни ответа, ни реакции её тела. Пустое молчание. Даже банального подрагивания ресниц не наблюдалось. Но он прекрасно знал, что фаза обращения уже идёт полным ходом.       Клаус предчувствовал, что девушка очнётся гораздо раньше, как только в ней начнёт биться наполовину живое сердце.       — Я знаю, ты слышишь меня, Джо, — произнёс он тихо. — И чувствуешь эти изменения в себе. Чувствуешь, как тебя наполняет сила, ранее несвойственная и даже непривычная тебе, — мужчина присел перед ней на одно колено, чтобы быть ещё ближе. — Здесь ждут твоего возвращения… ждут, когда позволят себе сделать тебя такой же, как они. Не упасть в ту пропасть, от которой ты так бежала.       Клаус почти невесомо провёл косточкой указательного пальца по её щеке, продолжая гипнотизировать глазами. Любой знак… Мизерный намёк…       Он чуть склонил голову к плечу, внезапно замерев. Глаза в каком-то блеске сверкнули, сузившись едва заметно.       Я оказался прав, — подумалось ему.       Джоанна не могла даже в своём пробуждении стать похожей на других, ничем не отличающихся друг от друга вампиров. Она была и будет иной. И даже таймер её истекал в обратном отсчёте, приближаясь к числам, что приведут к началу нового.       Он старался сильно не подавать виду, но, чёрт, какое же сильное облегчение испытал, стоило расслышать то, что он ожидал с момента, как она испарилась, а вместе с ней — и возможность остановить. Теперь было поздно что-то менять, ведь процесс необратимого подходил к концу.       Клаусу выпал шанс. Он знал, что с этой девушкой получит множество бонусов, но одним из первых с этой самой минуты стал тихий, но слишком отчётливый стук.       Стук сердца. Первое его биение в этом царстве мёртвых.       Ему могло показаться на фоне этой радости, что её грудная клетка тоже поднялась всего на миллиметры, но это самовнушение довольно хорошо помогало внутреннему спокойствию, придерживая его на шатком балансе.       Момент радости не мог нарушить даже тот, кто потревожил их уединение. Но Клаус не гнал. Он и не обернулся, всецело посвящая внимание только Джоанне.       Её первый живой признак, который подарил облегчение, не мог произойти в отсутствии Стефана, что волновался за подругу постоянно.       — Они хотят спасти тебя о того, кем ты станешь, — почти на грани шёпота продолжил Никлаус, а сам жадно ловил каждый звук, каждое её незаметное шевеление. — Но это твоя новая сущность… Это безумие станет для тебя началом, любовь моя. Им не утаить того, что твоё по праву. И ты не позволишь…       Клаус вслушивался слишком чутко, дабы уловить буквально каждое изменение в её поведении. Мужчина ощущал, как застывший кровоток стал вырываться словно из-за плотины, как журчащая речка постепенно наполняя её всю без остатка. Насыщая ткани до такой степени, что внезапное, едва заметное схождение бледности уступило место крохотному отливу розового цвета.       Это было второе, что он жаждал узреть за последние пару часов.       Клаус стал звучать увереннее:       — Но они ждут тебя так же, как и я, — тихим шёпотом сказал он, всё ещё не отнимая руки от её лица, теперь довольствуясь тем, как под кожей зуд долгожданного тепла опалил его. — Возвращайся ко мне, любовь моя. Открой глаза и прочувствуй то, что делает тебя не такой, как других. Особенной. Почувствуй эту жизнь так, как никогда раньше. Ощути силу, власть, которая принадлежит тебе одной. И как каждая клеточка твоего тела наполняется этим приливом…       Миг застывшего времени окольцевал его прозрачной пеленой, которая вскоре слетит, когда прятать больше нечего будет. Когда вернётся та, которой он уже многое пообещал, пусть и произнеся эти клятвы мысленно лишь самому себе.       Но Клаус желал эту девушку всю. Без единого остатка. Он намеревался получить её какой бы она ни была. Сколько бы Джоанна ни отличалась теперь от той, которая когда-то была почти человеком, Клаус хотел её любой.       Для него она всегда была и будет той, которая могла подарить столько эмоций, просто находясь в одном помещении — отказывать себе хотя бы в этом было сущим преступлением. И любые предрассудки его не остановят. Какими бы весомыми ни были доказательства, что они не подходят друг другу, сколько бы все вокруг ни твердили об этом, мужчина думал иначе.       Как раз эта девушка подходила ему как никто другой лучше. Ровно как и он для неё. Ведь только с ним Джоанна получала то, что жаждало её юное сердце и противоречивый разум.       Полнейшая тишина висела в этой гостиной как беспросветный туман. Что-то многообещающее уже стучало в окошко, приподнося знание, что теперь всё будет по-другому. Их история только начинается.       Клаус ожидал, отчётливо слыша, как её сердце начинает биться. Тепло всё больше прикасалось изнутри к нежной коже, возвращая тот оттенок, который шёл ей гораздо больше. Что так нравился ему самому. Возвращался потихоньку и знакомый румянец.       Девушка и впрямь ощущала то, что ранее никогда не было знакомо обычным вампирам. Никогда и не будет. В своём роде она такая неповторимая одна.       Клаус не имел сомнений, что и единственная. Единственная и только для него.       По своей природе и сущности Джоанна была уникальна. И даже Клаус, будучи первородным гибридом двух разных существ, понимал, что эта девушка — самое извращённое и одновременно потрясающее создание природы. Лучшее творение той, которой служили обычные ведьмы и некогда сама Гилберт. Её ненавидели и станут ненавидеть ещё больше, но не будет никого, кому эта девушка не сможет противостоять.       Джоанна становилась чем-то новым, доселе никому неизвестным. То, что не поддаётся до конца пониманию и логике. И ещё множество вопросов касаемо её сущности будет назревать, но их решением они займутся позже.       Клаус продолжал слушать, не обращая внимания ни на что больше. Он не стремился замечать за собой слежки, хотя и знал о ней с самого начала. Стефан особо не скрывался, стоя в проходе позади, в напряжении следя за его действиями и слушая всё, что он говорил.       Слыша всё, что он говорил. До абсолютно незаметной интонации, до понимания чужих чувств, которые ему пришлось признать. Принять то, что вампир не понимал и, честно, не до конца верил. Но теперь отрицать влечение первородного к его подруге было бы глупо.       Сегодня Стефан увидел, насколько серьёзны намерения Клауса к Джо.       Вот только он не мог найти в себе отголоски принятия, как бы ни старался.       А сейчас происходило именно то, что Никлаус пообещал сам себе когда-то.       Сейчас он как будто наблюдал, как один за другим, медленно-медленно, просыпаются её собственные демоны и выходят к нему навстречу. Выходят по-новому, высвобождаясь из долгого заточения. Теперь ей придётся уживаться с ними один на один. А он примет их на равных своим собственным.       Он позволит, как и обещал, станцевать их демонам вместе.       Клаус только ждал. Не отводил взора от её закрытых глаз, наконец замечая дрогнувшее еле заметное шевеление длинных ресниц, чьи маленькие тени опадали на лицо, придавая как-то таинственную минималистичную притягательность.       Последовавшая минута тишины стала самым долгим ожиданием в его жизни.       Он замер так же, как и Сальваторе в проходе, вдруг услышав третий удар ещё минуты назад застывшего сердца. Вампир заприковал всё своё внимание к телу подруги. Ему казалось, что он даже дышать перестал.       Внутри Клаус замерло всё в трепетном ожидании чего-то необузданного. Его так сильно влекла неопределённость, где отныне фигурировала Джоанна, что эти минуты становились пыткой.       В какой-то момент Клаус не сдержался и вновь прикоснулся к её щеке, проведя короткую дорожку до скулы. Почти невесомо, нежно, но беглый импульс ужалил его за кожу, оставляя след внутри, под всеми слоями мышц и фасций.       Он полыхал жаждой снова ощутить её прикосновения, сгорая от нетерпения, но в то же время периодически затихал, хотя осторожность никак не вязалась с его натурой. Особенно сейчас, когда ему бросили самый громкий, самый яркий и непредсказуемый вызов, который он принял с неумолимым азартом.       — Открой глаза и раздели эту вечность со мной… — понизил он голос, прозвучав как никогда прежде. Оттенки любовной страсти оголили его душу перед ней полностью. Этот момент стал слишком личным, до аккуратности интимным и лишь для неё одной.       Стефан против воли резко бросил на него взор, но ему предоставили только макушку. Однако Сальваторе остался стоять там же, не двигаясь вперёд. Ему что-то в этот момент подсказало, что так правильно. Что так нужно. А что и зачем — вероятно, он никогда не узнает.       Они оба дожидались этого рокового момента, когда Джо распахнёт подрагивающие веки. Откроет снова свои чудесные глаза и явит то, что гибрид любил наблюдать там постоянно. Столько ярких эмоций, которые вот так хоронить было непозволительно.       Мужчина знал, что если долгое время будет вынужденно воздерживаться от этого, то непременно начнётся самая настоящая ломка, которая приведёт к отвратительному настроению. А зачастую это заканчивается чужими жертвами.       А нам ведь этого не надо, правда, любовь моя? — прозвучал голос в его голове, обращённый к Джо, будто она взаправду могла бы прочесть его мысли и лишь из-за такой «невинной» угрозы вернуться.       Возможно, это могло бы сыграть с ней в игру на удачу — где или всё, или ничего. Но Клаус знал слишком хорошо её характер, чтобы быть уверенным в одном: так просто она не может оставить всё это.       Джоанна вернётся к нему. Она вернётся к ним всем. Иного выбора у неё не было и никто не предоставлял.       Утомительные секунды обрубились, словно фиксатор перестал удерживать их. Она наконец сделала последнее действие, разорвавшее навсегда связь с прошлым, что теперь останется у неё за спиной, ведь с этой поры ей будут открыты другие двери.       Они распахнулись в унисон с её глазами, ударившись о реальность, которой Джоанна отныне принадлежит.

***

Продолжение следует...