Кадр 1: [Марат; отец Айгуль]

Прерывистое от бега дыхание жгло легкие. Так сильно, что пощипывало глаза. Марат упрямо доказывал себе, что слезы выступили именно из-за этого, а не от недавно услышанного предложения. Предложения, которое медленно, но верно обратилось в бомбу замедленного действия. «Девчонка из 8-А из окна…». Да ну, бред какой-то. Ересь. Что они понимают? Сидели в классе, давились скорбящими взглядами, носы утирали, а в душе томно надеялись и радовались, что это произошло не с ними. Не в их окружении и семье. Лицемеры комсомольские. Справедливость и честь — тьфу, и гроша ломаного, как оказалось, не стоят. У Марата от их жалостливых физиономий, украшенных распухшими от слез пятнами, засосало под ложечкой. Кулаки засвербели от необходимости в щепки разнести это привилегированное гнездо, набитое упырями. Скорбят они — как же! Завтра же забудут о трагедии, будут носить праздно и радостно белые фартучки, красные галстучки, восхвалять ВЛКСМ и делать вид, что все нормально. Костяшки пальцев саднили. «Да и хрен с ними. Со всеми». — Думал Суворов, когда набекрень взгромоздил шапку, когда сбежал с крыльца школы, невзирая на яростные восклицания в спину. Лицемеры, ублюдки все и законченные... на большее атрофированный усталостью и шоком мозг был не способен. Пока летел, рассекая воздух, даже подумать не мог о том, насколько абсурдной была мысль, чтобы Айгуль — гордая, рассудительная, спокойная, да с высоты пятого этажа бросилась. Не могла она. Не пошла бы на такую глупость ни за что на свете. Уверенная она, открытая, знающая, чего хочет. И точно не быть мякишем на асфальте под окнами. Уж он-то знает. Он чувствовал ее внутреннюю силу еще тогда, на дискотеке. Он ребрами ощущал ее дыхание, видел ее тоскливо-преданный взгляд, ясность и твердость. Девчонки... какие там девчонки — они и рядом не стояли с Айгулей, курицы безмозглые. Ну, не могла она. Это противоестественно, чтобы Ахмерова из-за каких-то слов да в бездну. В висках пульсировала свинцовая тяжесть, обручем давившая на голову. Марат даже не был уверен, что все это дерьмо происходит лично с ним и наяву. Он не помнил, как перепрыгивая одновременно по несколько ступеней за раз, вдруг оказался около двери Айгуль. Последние двадцать минут — весь путь от школы до дома Ахмеровых — истерся разом вместе с его торопливым, нет, скоростным на всех мощностях бегом. И вдруг раз — и ступор. Суворов остановился около порога, раздираемый чувствами, как стаей голодных ощетинившихся волков. Он даже не имел представления о том, что должен почувствовать. Все сборы «Универсама», драки до полуобморочной пелены перед глазами, кровавая короста на губах и металлическая вязь на зубах — лирика в сравнении с тем, что предстояло перенести ему сейчас. Мозг отказывался воспринимать действительность, такую сырую, серую и осиротевшую. Марат взялся за дверную ручку, прислушиваясь. И потянул мягко на себя. Словно с ударами пульса и открытием этой клятой двери нарушил бы восстановившийся покой квартиры. Сделал шаг — крохотный, несмелый и втянул носом концентрированный воздух. К гадалке не ходи — спирт. Уж насмотрелся Маратик на посиделки такого толка: один Кащей с ублюдками-прихвостнями плечистыми чего стоят. Вечно проспиртованная вонь, желтозубые улыбки, шмаль и клубы сигаретного дыма. Нет, Марат тоже не святой и не из робкого десятка — и на грудь принять, и подымить от души, но чтоб в таких количествах... чтоб в блевотине потом искать свою честь и уважение? А здесь, казалось, даже стены насквозь пропитались водкой. Как будто никто не проветривал месяц-два. Прошел вглубь, неуверенно заглянул на кухню, склонив голову вбок. — Ты говори да не заговаривайся, — отвесил шутливо подзатыльник Ахмеров, глядя на сконфуженного Маратика сверху вниз. Тот весь скукожился и потер нос большим пальцем. — Да проходи, проходи... ишь какая молодежь нынче робкая пошла! — Да я чё... — повел плечами Суворов, расшнуровывая кроссовки. — Пап, можно мы поговорим? — Айгуль мялась в гостиной, сложив руки в замочек перед собой. В голосе не было ни намека на страх или стеснение, но говорила она с расстановкой и тихо. — Да я не понимаю что ли? — Просветлел Ренат Ахмеров, хмыкнув. — Только без глупостей мне тут! Марат вытаращил глаза и немного отодвинулся назад. Была в отце Айгуль какая-то строгость, нерасторопность и чопорность. Он вроде бы и ласков к дочери был, местами снисходителен, но как будто в ежовых рукавицах держал. Суворову знакома была вся эта родительская показуха — отец тоже любил все эти выволочки и встряски по вечерам за чарочкой. Да и че они будут делать-то такого? «Спокойной ночи, малыши» в девять посмотрят и не разойдутся? Ага, как же, кто ж им позволит? — О, мать, ты погляди, — послышался насмешливый тон из коридора. — Парень-то толковый, аккуратный, обувь снял да на место поставил... Не до обуви было сейчас. От дурных воспоминаний у Суворова вскружилась голова. Пятнами взялась картинка перед глазами. Въедливыми пятнами. Все на своих местах, как тогда пару дней назад буквально: на комоде в коридоре серебристой связкой валялись ключи, на стене клокотали часы, отбивая ударный ритм, даже половицы поскрипывали так же — не траурно, а с режущим слух звуком. На картине «Утро в сосновом лесу» закоптилась и осела пыль. Невзрачный ее слой, но под сердцем Маратика заклубила тревога. Он прошел дальше, словно убеждаясь с каждым брошенным невпопад взглядом, что Айгуль в квартире, к сожалению, не было. Не хотелось ему двигаться, не хотелось обнажать душу перед кем бы то ни было посторонним. А он мог не выдержать. Мог упасть на колени прямо посреди гостиной и превращать в фарш и без того избитые в кровь руки. Плевать. Не в первый раз. А тут он трусил смотреть правде в глаза, дурно пахнущей церковным ладаном, спиртом и гнильцой. Ноги на автомате понесли дальше к чертовой балконной перегородке, к ковру в цветастую полосочку на полу. Марат, проглатывая вставший в горле ком, уставился на балконную дверь. Она, оказывается, была не до конца прокрашена в белый, местами рассохлась. Суворов не замечал этого раньше. Кому вообще интересна подобная ахинея в здравом уме? Взгляд — холодный, безжизненный, цепкий выхватил колышущиеся занавеси стерильно-белых оттенков. То ли в наказание, то ли как доказательство его прямой вины в то, что произошло здесь немногим ранее. Суворов доподлинно знал, что основная масса за произошедшее лежала на нем, он записывал на подкорку злополучные слова «побудешь кассиром вместо меня…» и захлебывался в желчи под названием «ненависть» к самому себе. В одной умной книжке, которую по вечерам читала Диляра, напечатали, что самое сильное чувство, присущее человеку, это ненависть. С этим утверждением Марат поспорил бы. То, какую степень опустошения и равнодушия под ребрами он ощутил, глядя на свернувшееся в три погибели тело на диване, не поставить ни под одно сравнение. Мальчишеский взгляд с упрямостью утопленника скользил от оконной поскрипывающей рамы до отца Айгуль, который был похож на собственную тень — отголосок некогда сурового семьянина. Марат не хотел подходить ближе: сделать это — значит неотвратимо принять горечь утраты, а кишки и без того наизнанку выворачивались. Дурная, абсолютно лишенная мыслей голова подбрасывала прообразы того, как Айгуль могла покончить с собой. Глаза уже и без того превратились в два воспаленных очага — слезы кончились, не улетучивалось в нем лишь желание убивать, мстить, утолить жажду правосудия. Парень повел плечом и сделал шаг навстречу. Надо же. Никто не потрудился даже этот блядский балкон затворить на щеколду. Оставили полюбовно так, как было, когда его маленькая, хрупкая Айгуленька… неслась в ледяные объятия смерти. Суворова бросало из крайности в крайность: то вспыхивала жидким огнем по венам ярость, которая требовала немедленного выхода, то наступало отупение, и Маратик чувствовал себя подневольным что-либо менять, бестолково пялился вдаль и глотал обиду с зачатками боли. — Не могу больше пить, — этот голос пролился, как свет в безоблачный день — прицельно и одновременно со всех сторон. Он обволакивал, заставил Марата встрепенуться и отнять руку от щеколды на двери. — Всё водкой пахнет. Только сейчас Марат увидел рядом с Ренатом Ахмеровым ломтик хлеба, щедро притрушенный крошками, банку с огуречным рассолом и початую бутылку «Столичной». Водка эта была добротная, качественная — ее на заводе тайком проносили коллеги отца, а тот разживался на рюмку-другую. Но не в таких катастрофических количествах. Под диваном парень заприметил три опустевших тары. Суворов показательно отвернулся: Рената Ахмерова он на дух не переносил, и это глубоко укоренившееся чувство, кажется, со временем стало обоюдным. И то, как корчился на полузаблеванном матрасе отец Айгуль, не произвело на Марата ни единого впечатления. Да, он не образец для подражания и далеко не самый приятный человек в городе, но собственное самоуважение и принципы Маратик не растерял. Черт с ними — с пацанами, с «Универсамом» этим сранным, с колотой болью в грудине, отдающей в солнечное сплетение, прежде всего он — человек. Человек, а не пережеванная часть улицы, которая в край оскотинилась. Но Ренат милости с его стороны не заслуживал ни на грамм. Марат боролся с огромным желанием унестись отсюда на все четыре стороны и остаться, чтобы воскресить... достать со дна памяти полюбившийся окаймленный белый фартук и обворожительно большие глаза синего цвета. Тошнота подкатила к горлу, страх поселился в душе, отравлял рассудок, и без того затуманенный горем. — А вот здесь, — тихонько так, ласково... — мама летом петуньи высаживает. Черт его знает, зачем ему понадобилось слушать про растения, когда они пришли заниматься английским, а если быть точнее — целоваться украдкой, сидя за конспектами? Но Айгуль настаивала на маленькой экскурсии по квартире, и кто он такой, чтобы перечить? Рассказывала она сдержанно и с пониманием. — Неинтересно, да? Маратик вздрогнул и оторвал взгляд от новенькой блесны для рыбалки. Растерянно приоткрыл рот. — Да знаю я, — снисходительно отозвалась Айгуль и опустила ресницы, смеясь. Суворов усмехнулся в ответ. Петуньи — во придумала-то, выдумщица. Он бы все, наверное, отдал и даже больше за то, чтобы увидеть петуньи, растущие на этом балконе под заливистый и вместе с тем застенчивый голос любимой. По инерции провел подушечками пальцев по опустевшим на балконе полкам, прошелся вдоль всего периметра, заложив крепко руки в замок за спиной. Под ногами нетронутым остался лишь красный галстучек, который Марат и сам заметил далеко не сразу: по-видимому начавшийся переполох и смерть Айгуль внесли неточности в работе милиции. Кровь отлила от щек Марата. Нижняя губа затряслась. Да, он мужчина, но от того, как Суворов дрожал и внезапно посерел, можно было провести параллель с немощным стариком, которого все оставили на произвол судьбы. Парень подцепил кончиком указательного пальца галстучек насыщенного алого оттенка и с тоской поднес к губам. Ему хотелось взвыть от понимания того, что таило в себе это место. Найденная повязка — как бельмо на глазу, как клеймо, которое не затянется с годами, а будет нарывать до конца его дней. Маратик с грустью за душой и потухшими глазами поглядел вниз, плотно сцепив зубы. Пальцы ловко урвали галстук и спрятали в карман куртки. Отныне этот гребаный лоскут ткани — его персональная реликвия, проклятие и ужас. За окном, шурша чем-то неясным, дал о себе знать оклемавшийся Ахмеров. Марат в сердцах возненавидел его в троекратном размере за то, что мужчина потревожил сакральный момент его скорби. По стенам балкона заплетались вовсю паутинки из солнечного февральского солнца, что злило Маратика еще больше. — Будешь? — отец Айгуль крепко приложился к горлышку наполовину пустой бутылки и зажмурился, салютуя Суворову. Марат встревоженно покосился на хозяина квартиры. В прищуре серых глаз не было ничего человеческого. Не осталось ничего. Разбитый, обездоленный и жалкий человечишка, вынужденный влачить существование без семьи в один миг. — Нет. — А-а-а-а-а, — протянул Ахмеров, шатаясь на своих двоих. — Тебе же нельзя. Сопляк. Мужчина так заразительно мерзко расхохотался Марату в лицо, обдав убойной дозой запаха спирта, что Суворова повело. Он даже зацепился за балконную лутку, широко распахивая глаза. — А я вот буду, — поделился убитым голосом Ренат Ахмеров, без разбора плюхаясь на зад прямиком на пол. Промазал с приземлением. В другой бы ситуации Маратик от смеха поперхнулся бы, а сегодня, пожевывая медленно губы, он смотрел вполоборота на эту картину и проклинал себя с каждой минутой всё сильнее. Каждый клочок, закуток, вещь — до единого напоминали об Айгуль. Парень крепко вцепился в оконную раму свободной рукой и зажмурился. Чертов видак, Вова с его вечными бизнес-идеями и революционными перестройками — кому они только понадобились? Отец Айгуль был похож на Ваньку-встаньку с насупленным видом и полной дезориентацией в пространстве. Марат напоследок бросил одинокий прямой взгляд из окна, где белели шапки многочисленных сугробов, и поспешил войти обратно в квартиру. Переступил через Ахмерова широким размашистым шагом, на ощупь проверяя содержимое кармана куртки — галстук оставался при нем. Но проклятая совесть не унималась — вид безнадежно пьяного Ахмерова разжалобил те закрома души Маратика, о которых тот и не подозревал. Это с пацанами Марат Суворов считался Адидасом-младшим, вел себя, как наглухо отбитый кретин и плевал под ноги дальше, чем видел. А с Ахмеровым Марат проявил каплю сострадания. Взял мужчину за руки и, подтягивая, дотащил до дивана. — А знаешь, — развалившись, начал отец Айгуль, иногда икая. — Мне идти надо, — спокойно поставил в известность Суворов, избегая смотреть в глаза Ренату. В них он боялся увидеть отражение своей боли. — Она говорила, что ты хороший парень, из хорошей семьи. — Процедил в полупьяном угаре Ренат Ахмеров, схватившись за голову. Он раскачивался из стороны в сторону. Марат присел, с опаской наблюдая за хозяином жилища. — Но... — Сосунок ты, Марат. Ни черта в жизни не понимаешь. От нравоучений у Марата едва ли не вытекла кровь из ушей. Раздражение появилось словно из ниоткуда, готовое вот-вот вылиться в неконтролируемую агрессию. — Жил бы себе... — бубнил под нос себе Ахмеров, закатывая глаза. С позеленевшими щеками, весь иссохшийся, потрепанный мужчина не вызывал ничего, кроме отвращения. Марат выставил руки в замок и насупился. Что он здесь забыл? Всё комкал без остановки край галстучка и смотрел строго перед собой в сервант, заваленный расписной посудой. — Я тебя спрашиваю, погань ты такая, сволочь подзаборная!!! Ренат Ахмеров кинулся на Марата что есть мочи: от удивления у Суворова аж перехватило дыхание —в кулаках отчаявшегося отца Айгуль томилась сила, крепла неприязнь к Марату и увеличивалась степень опьянения. Парень бросился перехватывать кулаки, защищаться, попадая под шквал ударов. — Это из-за тебя она прыгнула! Если бы не... — и рассуждал мужчина вполне себе толково, и дрался отменно. Марат выбрался из-под тяжеловесного соперника. Кадык его дважды дернулся от напряжения. Глаза загорелись адским пламенем. Он и сам знал, что самоубийство Айгуль — наполовину его рук дело, и этот груз, та ноша, что взвалилась на его плечи, теперь не давала жить. Разъяренный Ахмеров упал на диван снова — весь взмыленный и красный. Марат остановился на выходе из гостиной, оборачиваясь через плечо. — Все равно за Айгуль отомщу... — прошептал он одними губами, прежде чем выйти из квартиры, громко хлопнув дверьми. И это предложение Ахмеров разобрал. Предложение, которое обратилось бомбой замедленного действия. И свое слово Маратик сдержал: он приходил в квартиру Ахмеровых исправно каждый день, навещал отца Айгуль, приносил продукты, разговаривал — сначала с натяжкой и сквозь зубы, затем — постепенно Суворов начинал проникаться к нему доверием. Дни сменяли месяцы, месяцы — годы, и так до тех пор, пока двадцатипятилетний Марат не обнаружил себя сидящим на могиле Айгуль с россыпью ярких петуний в зажатой ладони. Невдалеке виднелся памятник Суворова Владимира Кирилловича, а этим вечером кладбище пополнилось новым именем — Ахмеров Ренат Альбертович. Парень спокойно положил принесенные букеты на надгробия и, не оборачиваясь, побрел на выход. Слезы на щеках Марата давно высохли, детство закончилось.