Кадр 2: [Валера Туркин|Турбо]

Одна тысяча девятьсот восьмидесятый год, Казань Жевать трехдневную краюшку хлеба осточертело. На вкус она оказалась ничуть не лучше забытого на полке плесневелого сыра. Валера раздосадовано набрал воздуха полную грудь и, испуганно вытаращившись в дверной проем, скользнул рукой вниз — в нишу с недавно купленными, еще хрустящими овощами. Ему придется головой отвечать за эту провинность, но лучше на сытый желудок, нежели в полуобморочном состоянии. В квартире ненасытно, подобно трактору, рычал холодильник, на стене близ окна стучали стрелки часов, отмеряя время до окончания вечерней смены отца на заводе. Мальчишка, насупившись, отгрыз верхушку морковки и, пошатываясь, спрыгнул с табурета. Прислонившись носом к окну, он провожал тоскливыми большими глазами, напоминающими зеленые блюдца-суденышки, прохожих. Укутанных с носом в шерстяные серые платки, шубы и шапки. На дворе стоял одна тысяча девятьсот восьмидесятый год. Снег летящими свысока хлопьями кружился по воздуху и оседал на придорожных обочинах, устилал собою лавочки и детские площадки, укрывал морозным пуховым одеялом крыши недавно отстроенных хрущевок. Валере месяц назад исполнилось девять, и все, что он знал об этом мире, купающемся в сказочной зиме, — то, что ему жить в пятиэтажках с новеньким ремонтом и холодильником с едой, было заказано. Верующая по натуре бабушка Прасковья наверняка бы пробормотала что-то о провидении божьем, об отпущении грехов, да только в стране, где не жаловали крест, вера не имела ни смысла, ни силы. Это Валера Туркин тоже соображал и не бросался к запыленным иконам на балкон за молитвой, когда отец снова и снова отчитывал его по пустякам. Он не совался куда его не приглашали, не заводил друзей, излишне не балагурил, не прекословил — рос, как бы сказали, хорошим мальчиком с душераздирающим отличительным «но». Василий Туркин знал куда бить и как затем, чтобы не оставались синяки, используя запугивания — инструмент, вызывавший у девятилетнего Валеры не щенячий восторг от времени, проведенного с отцом, а рвоту. На протяжении девяти месяцев, когда мать…а, в общем, о ней чуть позже. Валера не ждал новогодних подарков под елкой накануне праздника, бенгальских огней и душистых мандаринов за столом. Он надеялся, что хотя бы на пару минут отец забудет о его существовании, которое мальчик влачил один-одинешенек в одной из квартир в районе Казанского «Универсама». Валера удивлялся, почему их за шкирку не поперли вон соседи ввиду постоянного пьянства родителя, не реагировал участковый на его жалкий, потертый видок. Пока ответ однажды сам не появился на пороге их дома. И с тех пор захаживал сюда с завидной регулярностью. — Валера, Вале-е-е-ра, — раздалось в коридоре, и мальчик мгновенно отлип от холодного стекла, припорошенного снежной стружкой. — Гляди, что я тебе принесла. Туркин со взглядом одичалого кота смерил соседку и неохотно выплелся встречать гостью, предварительно утерев уголки рта грязными пальцами. Люба, как она сама наказала ее называть, стояла перед мальчишкой в огромной норковой шапке, надвинутой на лоб, и спешно расстёгивала полы пальто. Шурша соблазнительно пакетом с чем-нибудь обязательно съестным. От голода у Туркина даже дыхание сперло, а по спине пронесся табун мурашек. — Чего ты? Ну-ну, — ласково обратилась женщина лет двадцати восьми и оставила ключи от двери на тумбе с поломанной ножкой. — Ел, обормот? Валера не сдвинулся с места и напыжился еще сильнее: то ли от охватившей неловкости, то ли от опаляющего щеки стыда. Он слопал целую морковину, тогда как мог бы дождаться отца с работы и поужинать вместе. Люба вовсю перехватила инициативу в разговоре и тарахтела, как дребезжащее на одной волне кухонное радио, орудуя половником и миской из нержавеющей стали. — Ну, вот, — соседка погрустнела и принюхалась, за чем Валера наблюдал исподтишка. Он боялся сделать и шага, разочаровать женщину, единственную взрастившую в нем что-то человеческое. — Испортился. Ты почему не съел суп? Признаваться в том, что блюдо, приготовленное соседкой, он сознательно отравил, Туркин не смог и что-то бессвязное пролепетал, хотя обычно в школе за словом в карман не лез. А тут получите-распишитесь: стесненный болтался по квартире да в глаза смотреть не решался. Зато на преступление пойти решился, на свой страх и риск, будучи без пяти минут сиротой. Чтобы только освободиться из лап деспотичного отца, у которого в воспитании водился кнут и ни единого пряника. К сожалению, Валеру ждала неудача — утром Василий Туркин, едва продрав заплывшие жиром глаза, поднял обрюзгшее тело и направился на работу. К завтраку мужчина не притронулся, а Валера начисто забыл про злополучные остатки супа на дне кастрюли. — Аппетита не было, — безрадостно буркнул мальчик и выглянул из-за своего укрытия. Поддерживать Любу все же стоило — единственного человека, который по-настоящему трясся над судьбой забытого всеми школьника. Девушка снисходительно улыбнулась и выудила из бумаги три колечка колбасы, лежащей на хлебе. — Прости, не успела приготовить что-то толковое, — виновато пожала плечами Люба и стеснительно подвинула бутерброд в направлении настороженного мальчика. — Но сейчас сварю гречки. Будешь? Спрашивать о таком даже было необязательно: Туркин готов был съесть сырую кашу, главное приправленную крохотным кусочком сливочного масла или на худой конец маргарина. В холодильнике семьи Валеры сколько он себя помнил, кроме мышей и обезнадеживающей пустоты, ничего не водилось. Так что остальное — непозволительная роскошь. Поэтому мальчишка с готовностью закивал и примостился на краю табурета, глядя на заботливые женские руки как на восьмое чудо света. — А вы на новый год к семье поедете? — невзначай поинтересовался Туркин, моля о том, чтобы прозвучал отрицательный ответ. Люба рассмеялась, как если бы неприветливый мальчуган ляпнул что-то смешное и, помешивая кашу ложкой, обернулась в его сторону. Девушка безумно дорожила родителями и братом, лучилась после каждой поездки домой в Калугу и купалась в любви. Валере подобное проявление чувств было чуждо и не совсем понятно. Оттого и эгоистично больно оказывалось каждый раз отпускать ее домой к родным. Авось не вернется в Казань. — Я тебе деда Мороза привезу, договорились? — виртуозно переключилась Люба, доставая еще три ломтика колбасы и поджаривая ее вместе с яйцами в сковороде. Валера не отличался спокойным нравом, хоть частенько держался обиняком от сверстников и презирал всех, кроме соседки. В душе его терзала детская обида, помноженная на испуг, и все же попроситься с ней в дорогу мальчишка не имел возможности. Это уже, казалось бы, было сверх дерзости. Так и сидел, понурившись молча, и вслушивался в упоительную тишину. — Не надо мне ничего, — гордо и затравленно. Пока на плите медленно вскипал чайник и томилась еда, наполняя ароматами маленькую кухоньку, Валера накручивал себя все сильнее, ведь до прихода отца оставалось всего-ничего. За окном разразилась настоящая буря, ветер шумел и гулял сиротливыми вихрями по подоконникам. — Отец не обижает? — жалости от нее Туркин не хотел, потому покрутил головой и уткнулся носом в миску. Что он мог сказать такого, чего Люба еще не знала? Что побои приобрели систематический характер? Что ребра ныли и, похоже, не на погоду? Что папа — плоть и кровь, с уходом жены с концами взбеленился и прикладывался к бутылке всё чаще? — Порядок, — голос его оставался ровен и сух. Мальчишка отмахнулся и ковырнул ложкой наваристую кашу. Люба улыбнулась и потрепала его по голове. Валера был высоковат для детей своего возраста, хорошо сложен, несмотря на все происходящее, крепок и проницателен. На голове кучерявились волосы, спадая на лоб отдельными завитками, глаза зеленились позолотой, щеки были полноваты, поэтому во времена обиды мальчик напоминал собой мешковатого хомяка. — А мама…? — Туркин снизал плечами и принялся жевать. Мать являлась для девятилетнего мальчугана открытой, не зарубцевавшейся раной, которая, видимо, будет кровоточить ни год, ни два. Иногда Валере казалось, что лучше бы она умерла — оплакивать безвременно ушедшего родственника поприятнее, чем то, какая участь была уготована Алевтине. Поэтому мальчик строго-настрого запретил себе думать о женщине, которой вот уже девять месяцев не оказывалось с ним рядом из личной дурости. Он поклялся себе обязательно спасти мать, но когда придет время. — Я могу помочь? — глаза, полные сожаления, жалили душу Туркина, а в его собственных застыли слезы отчаяния. Однако он стоически держался, ведь пацаны не могли себе позволить распускать сопли. — А можно с вами? — хлюпнул носом Туркин и, растирая от нервов детские щеки, избегал прямых взглядов на Любу. В коридоре послышалась возня, приобретшая впоследствии вполне четкие звуки — из дверного проема появилась тень отца, лицо которого перекосила бессильная ярость. Глаза мужчины полыхали неконтролируемым гневом, рот искривился в исступлении, руки — мозолистые, грубые руки работяги, затряслись. У Валеры засосало под ложечкой, мир завертелся сногсшибательной каруселью. — Нажрался, щенок!? Визг Любы потонул в померкшем сознании мальчика.

* * *

Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый год. Казань. Склока между отцом и соседкой увенчалась трагическим продолжением: у Любы сдали нервы и она, с тяжелым сердцем и увядающим взглядом, вернулась к себе в Калугу. Письма она писала и если бы не перехватывающий их иногда Василий, Валера поддерживал бы с ней связь. Отец злился и убеждал всех поголовно, что сумасшедшая Люба Кислова из тридцать восьмой квартиры порывалась украсть у него сына — спился едва ли не до «белки», на заводе появлялся постольку-поскольку, не увольняли его за прежние заслуги и всё на этом. А Люба — женщина, заменившая ему мать, вышла замуж и родила сына. Куда ей до жизни Туркина, чего уж? Валера в тринадцать, дабы не видеть рвотных масс по углам квартиры и не вдыхать проспиртованный воздух, начал мотаться по улицам Казани. Сперва бесцельно. Зверея, срываясь с занятий и распугивая детвору, гуляющую около школы. Затем стал присматриваться к «старшакам»: запоминал их манеру поведения, копировал повадки, подражал, если не во всем, то во многом. Как правило, подростки шестнадцати-восемнадцати лет собирались близ Дома Культуры, галдели, подшучивали, разговаривали, разговаривали, разговаривали… строили головокружительные планы на большую взрослую внешкольную жизнь. И Валера Туркин стремился научиться также: чтобы работа, девушка, семья и уважение. Потому что отца Туркина не уважал никто и в помине. Потому что их семья стала посмешищем, бельмом всего дома. Позором советского народа. А эти семнадцатилетки были не по годам смышленые, ловкие, деловые — и Валера загорелся идеей с чего-то начинать. Он притаился в углу котельной и высматривал сборище мальчишек из-за проложенных тут же труб, впитывал их диалоги наперебой и нисколько не торопился домой. — Эу, — кто-то оголтело освистел Валеру, и он весь продрогший и посеревший от испуга, подобрался: попался. — Кто уши там греет? Выходь давай. Бить не будем — разве что чуть-чуть… Гогот голосов вырвал Валеру из полузабытья и мальчик, внезапно осмелев, выступил, прихрамывая, вперед. Вот так некстати стукнулся коленкой об угол котельной. Он оказался в окружении мальчишек в разы старше: семнадцати-восемнадцати лет. В их прожженных улицей глазах увивался неподдельный интерес. Валера выпятил грудь колесом и обвел всех взглядом. Чего бы то ни было — переживать побои ему было не впервой. — Кто таков будешь, мелюзга? Ишь шустрый какой. Туркин поправил съехавшую набок шапку и, растирая руки снегом, неохотно представился. — Валера Туркин. Парни сохраняли дружное молчание. Под лучами их внимания мальчик то рассматривал носки ношенных ботинок, то взирал ввысь, чтобы не чувствовать себя жалким и никому не нужным брошенным котенком. Омерзительное чувство. — А что по улицам шатаешься, Валера Туркин? Уроки отменили или в школе плохо кормят? — от шутки одного из наглецов завелась целая толпа, состоящая из восьми подростков, которые обступили мальчика со всех сторон стеной. — Работать хочу. Мотаться. — Лица стоящих и умирающих от хохота еще с минуту назад недоуменно вытянулись. Вдруг за их спинами вырос образ бесстрашного чуть нагловатого предводителя. Похожего на сыто урчащего облезлого кота. — Кощей, — кто-то использовал кличку подошедшего и тут же втянул голову в плечи, пока тот самый «Кощей» без тени любопытства на пресной физиономии рассматривал Валеру. Мальчик не постыдился выдержать взгляд, выставить вперед руки и многозначительно фыркнуть. Пусть хоть убьют. Плевать. Кому он нужен, щенок такой? — Как тебе товар лицом, а? — Сопляк еще. Не дозрел, — вынес вердикт главарь подростковой шайки, и у Туркина взыграл протест доказать свою полезность. Стать важным звеном в этой цепи гиен. Несмотря на возраст, тринадцать — это ведь совсем ребенок, Валера вкусил сполна жестокость жизни и больше подставлять щеки для оплеух от судьбы не намеревался. — Ну-ка стой, — возразил второй, более ровный голос, и Кощей хмыкнул. — Ты же мне помог, когда мне было примерно столько же. Малой, зачем мотаться думаешь? Валера раскачивался взад-вперед, пряча сжатые кулаки в ладонях. Он вспоминал прекрасные, но скоротечные годы своей детской жизни, и с тоской думал о времени, когда мать не села за решетку по вине отца, а тот, в свою очередь, не спился до чертей. Когда Люба была рядом, когда трава казалась зеленее, воздух слаще, а проблемы не сдавливали его грудь. Ведь даже пропитание Валера добывал себе самостоятельно: кое-где подворовывал, просил милостыню, подрабатывал мытьем соседских машин. Вскорости, конечно, Туркину перестали доверять, но на зачерствевший хлеб (совсем как четыре года назад) хватало. — С вами хочу. Быть улицей. — А если серьезно? — Маму вытащить. — Ну че, пацаны, мама — святое, да? — призвал всех к согласию рыжеватый коренастый паренек, похлопывая по плечам товарищей. У Валеры желудок как будто прирос к позвоночнику от волнения. — Валяй, Вова, — вздохнул, покуривая самокрутку Кощей. — Только под твою ответственность. А ты… как там тебя? Турбин, Туркин… смотри, не разочаруй уважаемых людей. Так началась история Валеры в рядах тогда еще малоизвестного, но стремительно набирающего спрос «Универсама». Валера стал активно тренироваться в оборудованном пацанами зале, охотно таскал «железо», подтягивался, следил за порядком на вылазках, стоял на шухере. И во всем беспрекословно прислушивался к мнению Вовы и старших. Учился быть частью коллектива, старался не разочаровывать и не разочаровываться, потому что ребята с улиц — единственные, кто протянул руку помощи, когда он готов был рухнуть на самое дно. Мать он вытащил через два года силами Вовы, как повелось в тысяча девятьсот восемьдесят шестом, Адидаса, да только напрасно. Еще через полгода женщина возненавидела сына за спасение, которое «ей нахрен не уперлось вместе с мужем-алкоголиком и сыном-раздолбаем», а еще через год погибла от принятия убойной дозы наркотиков. Валера по-прежнему просыпался в холодном поту по ночам, прокручивая в голове сюжеты родом из далекого прошлого, в которых родной отец по неосторожности зарезал гостя на семейном застолье, а мать взяла всю вину на себя, искренне надеясь, что любимый супруг приложит руку к ее освобождению, а не бутылке. Оскотинились люди. Изменились порядки. Вспять перевернулась жизнь Валеры Туркина, которого окрестили емким и многозначительным «Турбо» за скоропалительность решений и крутой нрав, но одно осталось неизменным: улица стала родным домом для Валеры Туркина, приютившая однажды его осиротевшую душу.