Часть 1

POV Артем.

      — Вот скажите ей, что это не нормально! — голос у Антонины Генриховны строгий и властный настолько, что даже мне становится не по себе. Я давно привык называть таких женщин танками. Обладая внушительными габаритами, они нередко становились властными директрисами, строгими учителями по сольфеджио или же имеющими хоть немного власти, сотрудницами государственных служб и организаций. Но эта женщина выделялась на фоне других себе подобных — аккуратная укладка, легкий макияж и стильно подобранная одежда, еще украшения не из дешевых — статус обязывает.       Пока женщина-танк буквально приказывает мне то, что я должен сделать, я смотрю на ее дочь. Алиса. Ей двадцать пять и она полная противоположность матери. Подобрав под себя правую ногу, она сосредоточенно смотрит в скетчбук, где только что усердно рисовала. Худая, высокая с очень длинными, небрежными волосами огненно-рыжего цвета. За те двадцать минут, что они в моем кабинете, Алиса так и не посмотрела на меня, ограничившись коротким приветствием, сразу принялась за рисование, игнорируя меня и свою мать.       — Понимаю, что вы, как мать, беспокоитесь за своего ребенка, — прерываю я поток приказов и указаний, так как устал его слушать, — но хотелось бы послушать Алису.       Услышав свое имя, девушка вскидывает голову, ее огромные голубые глаза смотрят на меня с любопытством. Она в белой футболке с длинным рукавом и мешковатых джинсах.       — Разумеется, — мать смотрит на дочь, но та лишь пренебрежительно цокает и закатывает глаза.       — Вам стоит выйти, Антонина Генриховна, — моя очередь указывать ей, что делать в моем кабинете. На удивление, женщина быстро ретировалась и оставила нас с Алисой одних, — вы же умеете говорить?       — Ага, только если вы умеете что-то, кроме как кривляться и строить из себя самого умного, — откинувшись на спинку кресла, она победно смотрит на меня. Ясно, характер у Алисы не такой простой, как я решил с самого начала, ведь она показалась мне пай-девочкой. С другой стороны — притащи меня к десятому психологу, как выразилась Антонина Генриховна, я вел бы себя еще хуже.       — Поверьте, умею, — я широко улыбаюсь, — почему ваша мать так против вашего творчества? — еще в приемной женщина пыталась ткнуть мне в лицо какие-то размалеванные листы. Потом я смог рассмотреть их в кабинете. Конечно, мрачные тона и тематика потусторонних миров, призраков, похорон и тому подобных вещей, не вызывала у меня восторга или интереса, но не показалась мне дикой. Она не первая, кто рисует подобное, и я уверен в том, что не последняя.       — Она не против творчества в целом, — парирует Вознесенская, закрыв свой скетчбук и сунув в лежавший на полу рюкзак, — скорее против некоторых тем и сюжетов.       — Полагаю, что этих, — я кивнул на листы, которые остались на небольшом журнальном столике, который разделял наши кресла. Алиса шумно выдохнула, — ваши картины всегда были такие… мрачные?       Вводных данных у меня было не так много. Три года назад Алиса и ее отец попали в аварию. Виталий Васильевич погиб на месте, а Алиса получила несколько травм разной степени тяжести и провела две недели в институте Склифосовского. Ее родители в разводе и девушка с пятнадцати лет жила с отцом. Полагаю, что у нее сформировалось чувство вины и синдром выжившего — нередкие последствия в подобном случае. Работать есть с чем. Ее мать интересовала меня не меньше и я уже решил, что назначу им раздельные сеансы, чтобы понять, как гибель отца и бывшего мужа отразилась на каждой из нз них.       — Алиса, если вы будете молчать, то я не смогу вам помочь, — привлекаю я ее внимание, так как девушка молчала слишком долго.       — Мне не нужна помощь, — как же ожидаемо. Вот поэтому я против того, чтобы пациентов приводили силком. Желание проходить терапию должно быть добровольным, в данном случае. Я пошел навстречу только потому, что этот случай показался мне интересным.       — Слушайте, я понимаю, что ваша мать скорее всего достала вас с поиском волшебного способа сделать ваше творчество радужным, как роспись на стенах замка в Диснейленде, — она рассмеялась. У нее красивая улыбка — на щеках проступили ямочки, — но со своей стороны могу гарантировать то, что могу помочь вам за два-три сеанса. Если вы будете активно работать.       Обычно это срабатывало. Алиса устала. Любой бы устал на ее месте. Когда десять едва знакомых человек по очереди копаются в твоем прошлом, при этом ничего не меняя и не помогая тебе, то усталость — это еще не самое ужасное, что можно чувствовать.       — Да ну? — с недоверием спросила девушка, сложа руки на груди, — прошлый врач сказал, что терапия может занять годы.       — Он просто привык к классическому методу работы, — не могу же я открыто называть коллег шарлатанами, которые выкачивают деньги бесполезными многочисленными сеансами, — мой метод немного другой. Поэтому он работает быстрее.       — В любом случае, я не нуждаюсь в помощи, — снова звучит уже знакомая фраза. На этот раз более раздраженно и даже с нажимом. Алиса сжимает ручки кресла, фыркает. Я близок к цели, — со мной все в порядке, — Вознесенская сжимает губы. Все ее лицо напряжено.       — Вы тонете в чувстве вины, — констатирую я, опираясь на известный мне анамнез, — ваш отец погиб у вас на глазах, в то время, как вы, смогли выжить. Человека, который сделал для вас много хорошего, который был вам дорог, не стало. Вы нуждаетесь в помощи, Алиса. И я могу помочь вам.       — Знаете, что! — вскрикивает она. Из глаз все же брызнули слезы и я, на автомате, пихнул ей коробку с одноразовыми платками, — я согласилась на эту встречу, только ради матери. Пусть у нас не идеальные отношения, но она моя мама, черт возьми, я не хочу чтобы она страдала. Но сейчас я понимаю, что совершила ошибку. Мне не нужен психолог, который будет вынуждать меня переживать это дерьмо!       Ох, как же четко она все описала. Мне даже стало волнительно и азарт начал постепенно закипать в крови. Именно это я и делаю со всеми своими пациентами. Заставляю их пережить то дерьмо, которое сломало их. Да, это не самый приятный процесс, но эффективный. К тому же, не требующий многих терапевтических сессий.       — Алиса, — я встаю с места, так как не люблю, когда на меня смотрят сверху вниз, особенно пациенты, — вы травмирует себя. Я видел ваши руки, когда вы снимали куртку и поправляли рукава. Ваша мать все равно не оставит попыток найти для вас специалиста, и уверен, рано или поздно вы окажетесь в стенах психиатрической клиники. Ну или вы соглашаетесь на работу со мной и через пару сеансов заметите реальное улучшение. Выбор за вами.       Я заметил, как она изменилась в лице, когда я сказал про порезы. Значит, догадка была верной. Я видел лишь тату. Сделаны они были хаотично, единого рисунка не представляли. Конечно, она могла замаскировать шрамы полученные в аварии, но самоистязание частый спутник чувства вины. Она считает, что не заслуживает эту жизнь. Ей нужна помощь, пока она не перешла к более серьезным повреждениям или даже попыткам покончить с собой. Теперь я ощущал то чувство долга, которое возникало каждый раз, когда я брал нового пациента. Я считал своей прямой обязанностью довести терапию до конца.       — Моя мать не отправит меня в психушку! — резко заявила девушка, сложа руки на груди. Да, в психологии общения данная поза означает попытку закрыться от собеседника, но на практике — самовнушение. Мифическое: я в домике, которое знает каждый человек с раннего детства. Алиса пытается убедить саму себя, что может защититься от меня этим жестом. Наивно.       — И хорошо, если это будет так, — ответил я, — но поверьте, там с вами не станут церемонится. Да и после лошадиных доз психотропных препаратов вы не то, что рисовать, вы разговаривать не сможете, — прекрасно. Она боиться психушек. Старые, отчасти советские, стигматизации о том, что там чуть ли не концлагерь. Подобные представления плотно сидят в головах многих людей, так что я решаю использовать этот козырь, — после моей терапии с вами все будет в порядке. Я не стану использовать какие-либо препараты — не мой стиль.       Она сомневается. Я вижу это в мелких изменениях ее мимики. Ну да, лучше уж пережить свое дерьмо, чем остаться овощем. Тут даже и спорить бесполезно. Я бы и сам выбрал свой вариант, если бы прижало, но пока что я держусь. Иногда срываюсь, кричу в подушку, но держусь.       — Хорошо, — сдается Вознесенская, — три сеанса. Если вы не сможете мне помочь за три сеанса, то я расторгну договор на оказание услуг, — ух, какая прыткая и деловая. Это даже умилительно в какой-то степени.       — Прекрасно, мой ассистент пришлет вам место, дату и время следующей нашей встречи.

POV Алиса.

      Чертов напыщенный индюк. Да кого он из себя возомнил?! Как же бесят такие специалисты. Оставив свои контактные данные, я следом за мамой иду к лифту. Мама снова бубнит о своем наболевшем и я, как в целом примерная дочь, делаю вид, что слушаю ее. Когда папы не стало, то наши с мамой отношения изменились. Мы стали иногда встречаться, чтобы провести время вместе, она помогала мне собирать вещи отца для передачи на благотворительность и как опытная бизнесвумен нашла хорошего директора для папиной компании, так как я ни черта не понимаю в архитектуре.       Если бы я была слишком суеверной или сентиментальной, то предала бы особый смысл тому, что психолог на чьи услуги я в конечном итоге согласилась, принимает в бизнес-центре, который проектировал мой папа. Он хорошо знал владельца. В этом же здании, на втором этаже, находилась моя студия, где я выставляла и продавала свои картины. Это приносило неплохой доход, в любом случае, мне хватало на покрытие всех расходов.       — Как тебе этот психолог? — интересуется мама, когда мы зашли в кабину лифта. На удивление, тут мы были одни, обычно забивалась целая толпа офисных работников, которые курсировали с одного этажа на другой.       — Пойдет, — пока что я не хочу делать каких-то выводов. Одной встречи мало.       — Алиса, я не хочу чтобы ты считала меня врагом, — после смерти папы у мамы дда состояния: пытаться затащить меня к психологу и оправдываться за то, что пыталась затащить меня к психологу. Постепенно, я стала привыкать к этой новой реальности.       — Я не считаю, — заверила я, — я встречусь с этим Стрелецким еще раз, возможно пару раз, — не знаю, что именно смогло так сильно меня зацепить. Вероятно, я в самом деле боялась того, что в попятках спасти меня мама обратиться в психиатрическую клинику, куда меня заберут. Да и заявление о том, что моя проблема решается за пару сеансов подстегнуло.       — Хорошо, ладно, — она соглашается с таким видом, словно ей за меня платить, хотя мы обе отлично знаем, что оплата сеансов происходит с моего персонального счета.       Мы покидаем здание и идем к Шевроле мамы. После аварии я сама не садилась за руль, поэтому ездила с мамой, своей помощницей Региной или же на такси. Так мне было спокойней.       — Хочешь заехать в тот итальянский ресторан на Смоленской площади? — спрашивает мама.       Глупо ехать практически в центр Москвы, если до Башни Меркурий, где я жила, было рукой подать. Апартаменты я унаследовала от отца, и хотя они казались просто огромными для меня одной, в этом доме я провела большую часть своей жизни. Это была часть памяти о папе и я не смогла продать данную недвижимость.       — Хорошо, — я проголодалась пока мы были у Артема… как его, ах да — Александровича, так что соглашаюсь. Все равно мама потом отвезет меня домой.       — Ты всегда можешь переехать ко мне, — она снова начинает говорить об этом. Бесит больше, чем походы по психологам. Да, у мамы неплохая квартира недалеко от ВДНХ, где она жила с тремя своими шпицами, но я привыкла к своему дому.       — Спасибо за предложение, я от него откажусь, — натянуто-вежливо ответила я.