2. «Спасительница»

      При входе в лес Оля заметно сжалась, стиснув мою руку намного сильнее. Я это почувствовала и тут же напомнила:       – Не бойся, ты со мной, – она посмотрела на меня, и спустя несколько секунд, кивнула, но хватку не ослабила.       Про пропавшего мальчика она всё-таки узнала, когда я говорила с мамой на высоких тонах на эту тему. Я увидела сестру в дверном проёме, что нерешительно топталась и с ужасом наблюдала за всем этим. Пара намокших глаз буквально впивались в меня, желая узреть правду – выжидающе, удивленно и шокировано.       После этой ситуации я всё-таки решилась рассказать о пропаже Оле – ещё один лишний повод предупредить её о том, что в лес одной лучше не соваться. Своими словами я явно напугала её и поубавила интерес к прогулкам. Сегодня утром, перед выходом в школу, Оля нарочно долго застёгивала пуговицы пальто, что ускользали из пальцев, как мыло в мокрых руках.       Я, отчасти, понимала сестру – когда человек пропадает, неважно какой – становится страшнее от одной лишь неизвестности. Голова мучается в догадках у каждого, кто участвует в поисках и тайно молится на то, чтобы Матюхин оказался жив.       Честно признаться, мне тоже очень хотелось бы узнать правду, но проходя по слабо протоптанной лесной дорожке, желание постепенно уменьшалось. Если бы не белоснежный снег и луна, сверкающая сверху, вокруг стояла бы сплошная темень. Она устрашала – кто знает, может за очередным деревом сидит Вова, ждущий помощи? Я продрогла от этой мысли и метнула мысли в другую сторону.       Школа. Страх перед ней всё ещё маячил на кромке сознания. Оля, как и я, очень переживала на счёт школы, так как с незнакомыми людьми вела себя, чаще всего, не особо уверенно. Ждала инициативы, а после уже и начинала открываться. А здесь совершенно другое место, непривычный округ, иной контингент.       Новеньких в подобных захолустьях не любят. Ещё в городе я сменила школу один раз, в среднем звене, и эта перемена далась мне особенно тяжело. Влиться долго не получалось. Смешки преследовали меня года полтора так точно. А как только уже прочно обжилась в новоиспеченном классе – через четыре года – родителям приспичило переехать сюда. Нет, конечно, не приспичило, а пришлось, но неосознанная злость на них и не думала утихать.       Все друзья, дружба с которыми досталась мне нелегко, остались в Москве. Некоторые – а точнее, две подруги, с которыми я не нарочно держала невидимую дистанцию – пообещали звонить. Однако за те пять дней, что мы переселились в теперешний (язык не поворачивается назвать его «новым») дом, трели звонка я так и не дождалась. Сама не звонила – не хотела докучать и лишний раз слушать строгие голоса чужих родителей, что с настороженностью спрашивают в трубку: «Кто это?».       Будто я сама знаю, кто я и кем должна являться.       Наверняка большинство моих новых одноклассников ещё дрыхли в своих постелях. Когда мы с мамой прокладывали дорогу до школы ради подачи документов, я успела рассмотреть местность возле неё – несколько жилых домов располагались очень близко, в метрах, что можно пересчитать по пальцам рук.       Вот же везучие. Нам с сестрой пришлось выйти за полчаса до начала первого урока, чтобы успеть разобраться в собственных классах и кабинетах. Да и дорога не длинная – я, как могла, оттягивала минуты и замедляла шаг, в то время как Оля едва ли не бежала, волнуясь не успеть.       Я украдкой незаметно взглянула на неё, чтобы не нагнетать – её привычные лохматые хвостики сменились на колоски, а мои, обычно распущенные, на упрощённые косички. Сестра долго крутилась перед зеркалом сегодня утром и то и дело довольно лепетала:       «Я так похожа на тебя, Тош»       Словно ей это нравилось, будто это было причиной для гордости. Я нервно усмехалась, вот только всё нутро кричало – я не хочу, чтобы Оля была похожа на меня. Слишком мерзко становилось от собственных изъянов. От своих глупых привычек, от невзрачной личности – не хочу, чтобы кто-то перенимал такое.        Глядя на яркость и лучистость сестры я желала только одно: лишь бы она не становилась похожей на меня и не теряла свой шарм. Я уже в открытую глядела на сестру и подмечала наши различия, и от этого становилось только теплее. Она была такой яркой, не пытаясь за мной повторять. Вот, к примеру: улыбаясь, Олька поднимала сначала левый уголок губ, а следом уже правый. Она смешно умела поднимать каждую бровь отдельно – и глядеть так, что ты невольно сдаёшься под её взглядом. Это сестра, определённо, взяла от мамы.       На виду виднелся деревянный мост, давно построенный над рекой Ольшанкой. Помню, в детстве, когда мы на лето приезжали сюда, я с бабушкой часто ходила купаться на эту реку. Все жители посёлка чаще всего располагались именно тут, у моста, такие весёлые и дружные – ну, по крайней мере, такими они запомнились моему прежнему детскому мозгу.       Я закрыла глаза и невольно представила тот летний и давний образ посёлка – тёплого, светлого и очень родного. Не такого, как сейчас, что, кажется, утратил прежний комфорт после ухода моей бабушки. Теперь застыла вечная зима, и, хоть нравилась она мне ничуть не меньше, она скрывала в себе то, что никогда не скрывало лето. И была холодной, недоверчивой.       Все соседи знали друг друга в лицо – незнакомцев было мало, а если и были, то почти тут же убирали ярлык «чужака». Дети плескались в блестящей воде, брызгаясь на остальных людей, что загорали поблизости. Солнце жарило так, что капли быстро, почти тут же испарялись.       В горячем воздухе висел запах крема от загара, что в девяносто пяти процентов случаев вообще не помогал.       После таких процедур у меня всегда сгорала кожа на лопатках. Сейчас представлять эту боль было гораздо приятнее, чем ощущать тогда. Хотелось снова её ощутить, погреться в нежных лучах.        Слишком уж болели щёки от нещадного ветра, что любезно задувал ещё и в шею, пока мы шагали по прочным доскам моста.       Я ощутила необъяснимую тоску и ощутимо замедлила шаг – воспоминания укутали плотно, не хотели отпускать в настоящее. Или это я не хотела уходить от них, бросая дорогое. Словно свет в конце затягивающего туннеля, Оля приостановилась и пробудила меня своим возгласом:       – Ты чего, Тош? – спросила сестра, недоуменно обернувшись.       Я подошла к деревянным перилам, ограждающим мост, и возложила на них ладошки, почувствовав, как ткань перчаток неспециально зацепилась за занозы, будто заключая таким образом в незримые оковы.       Впереди распластались, словно на огромном живом портрете пушистые на вид облака на почти чёрном небе. Застывшая как во времени река, покрытая льдом, не издавала звуков. Ряды деревьев с двух берегов, усыпанных снегом, стояли, словно рыцари, защищающие друг друга – ветки одних ложились на другие, поддерживая.       Сейчас это место походило скорее на несуществующее место из сна, чем на настоящее. Волшебное, хоть и пугающее, хранящее разные голоса живых и мёртвых, чужой смех, плач, следы и воспоминания, оно завораживало.       Оля скопировала моё движение и наивно глянула на меня, проверив, что я всё ещё здесь. Я тихо ответила, словно боясь спугнуть мгновение, на которое неожиданно отозвался собственный проснувшийся мозг:       – Помнишь, как мы с папой на рыбалку сюда ходили? Ты тогда ещё плакала, потому что он не разрешил тебе приманку съесть.       Тогда сестрёнка была очень маленькой – пушок вместо густых, как сейчас белых волос, рост с метр и перекатывающийся во рту «Чупа-чупс».       Оля вгляделась в местность впереди. Лицо её, миловидное и нахмуренное выглядело так, будто она вспоминала что-то очень давно забытое – с таким же лицом люди вспоминают свои сны мучительным утром.       – Не-а, – отрезала спустя десять секунд, – Пойдём, а то опоздаем! – нарочно строго цокнула она с укором и поплелась по мосту дальше. Доски гудели под её ярко-розовыми ботинками, что иногда подпрыгивали в воздухе – сестра шла вприпрыжку, словно и впрямь куда-то торопилась, но я-то точно знала, что времени у нас целый вагон и тележка.       Я смирено хмыкнула Оле в спину, отряхнув ладони, и поплелась за ней. Дойдя до конца, она остановилась, дабы подождать меня и сплестись руками – я была её единственной поддержкой в чуждых кронах.       Дальнейший путь по лесу был как в тумане. Никто из нас не решился проронить ни слова. Мы позволяли себе лишь вглядываться в протяжные, будто изломанные руки, тянущиеся к нам ветви.       Когда мы вышли на просёлочную дорогу – выдохнули почти одновременно.       Маленькие, чаще одноэтажные избы, огороженные заборами и вдобавок свежими сугробами, стояли без света в окнах, заменяя такие же молчаливые деревья. Весь посёлок буквально спал, пока мы шли по расчищенной от снега дорожке. Я подтянула круглые очки к переносице, чувствуя, как издеваясь, покалывает щёки мороз.       Пока я оглядывала местность, моя тревога потихоньку спадала – тут значительно безопаснее, чем в дикой неизведанной чаще.       Огромного роста фонари стояли в ряд, разделённые небольшим расстоянием. Мы прошли под одним из таких, и лицо тут же обдало теплом от щедрого света. Оля прижалась ко мне, чтобы попасть под него и прищурилась, словно от щиплющего веки солнца. Брошь в виде зайчика с морковкой на еë шапке сверкнула, словно предупреждая о чём-то. Хотелось постоять так ещë немного, но из-за сдвига сестры по поводу опоздания, мы вынуждено двинулись дальше.       Под следующим очередным фонарным столбом, там, куда не попадали искусственные лучи, сгорбилась на снегу пугающая тень. Она чавкала – мерзко и громко. Наверняка что-то ела. Меня даже парализовало от неожиданности. Я бы сморщилась от противного звука, если бы не испуг, резко перехвативший управление.       Оля в этот момент разглядывала какой-то зелёный домик в противоположной стороне. Я дёрнула рукой, заставляя обратить внимание на себя. Оля повернулась на меня с недоумением во взгляде, отвлечённая от своих мыслей. Одну из бровей она мастерски подняла наверх – снова этот фирменный взгляд, заставляющий стыдиться.       – Оль, теперь-то ты видишь? – почти шёпотом спросила я и показала пальцем на тень, готовясь считывать необходимые эмоции на лице девочки.       Однако они не изменились, и она скептически уставилась на меня.       Я повернула голову. Тени не было.       Да быть не может! Неужто оно нас заметило и… спряталось?       Сестра снова нахмурила брови, сложив руки на груди и мило надув губы. Вот только её упреки перестали быть ласковыми и смешными ещё года два назад.       – Хватит меня проводить! – раздражённо припечатала она, едва не топнув ногой. – Несмешно уже!       Я положила руки на еë плечи, и, немного встряхнув, принялась доказывать:       – Да не провожу я! – со всей искренностью сказала я. – Там правда что-то сидело!       Я снова взглянула на то место, пока сестра с обидой скрестила руки на груди и отвернулась в другую сторону.       Странная особа в пугающе живой маске лисы махала мне рукой. Рот маски приветливо открыт, а сама странница одета в пальто по фигуре и высокие сапожки. Лиса так и застыла на расстоянии метров семи, словно ждала, пока я проявлю инициативу. Если вглядеться, то можно подметить, что незнакомка была чуть ниже меня.       Местная сумасшедшая, что-ли? Её маска лисицы походила на поделку на детский утренник. Голубые глаза насмешливо зияли в прорезях, призывая к действиям. Казалось, что Лиса хотела поиграть со мной в какую-нибудь глупую детскую игру – по-крайней мере, выглядела она именно так.       Девушка (девушка ли?) затейливо спряталась за столб, напоследок махнув пальцами в свою сторону, мол, «Чего встала, как неродная? Пошли!». Очумевшая я неспешно пошла к фонарю, с опаской пытаясь подглядеть, стоит ли Лиса за ним, как прежде?       – Пошутила и хватит! – проснулась сестра за моей спиной, всё ещё мне не доверяя. Её слова, произнесённые в издевательском и в обиженном тоне, побудили идти дальше. – Пошли уже в школу, а то правда опоздаем!       Я резко заглянула за столб фонаря, готовая узреть сумасшедшую в лицо, точнее, в маску.       Никого.       – Гав!       Только ярое гавканье, доносившееся в районе моей обуви. Опустив голову, я с недоумением обнаружила вместо девочки в маске… собаку.       Заслышав собачий говор, Оля явно встрепенулась, и, судя по беглому хрусту снега, она надвинулась ко мне. Завидев безобидную дворняжку, барахтавшуюся в снегу, сестра захихикала и села на корточки. Собака завертелась около нас и обтёрлась мордочкой об Олино колено. Она с радостью принялась гладить её вдоль по спине, тут же быстро позабыв об уроках, о которых так пеклась ещё минуту назад.       Я стояла истуканом, переводя взгляд то на резко ставшую счастливой сестру, то на часто дышащую и без конца фыркающую дворнягу.              В этот момент я засомневалась не только в своём рассудке, но и в этом месте ещё больше. Для удостоверения огляделась и обошла фонарь вокруг, но Лисы не было. Нигде.       – Так ты еë увидела? Сказала бы сразу, ха-ха! – довольно пропела Оля и вдруг мягко приказала. – Погладь её, Тонь!       Она всегда таяла при виде собак – не важно каких: бездомных или домашних, больших или миниатюрных, злых и бешенных или ластившихся и тактильных, старых и совсем щеночков. Завести животное у нас дома – очевидно, какое – было её давней мечтой. Но папа на просьбы Оли о питомце всегда реагировал одинаково: «Накопишь – купим. Но ухаживать за ней будешь только ты».        После этих условий сестра начала усердно копить сбережения в собственной копилке, но прогресса особо не видно. Может – забыла, может – забила.              Я присела на колени, услышав хруст собственных костей, и погладила собачку, которая вертелась из стороны в сторону, вызывая смех даже у всё ещё удивлённой меня.       Коленки похолодели даже сквозь толстые белые колготки, чуть намокая.       – Её зовут Принцесса! – внезапно утвердила сестра, на что я с явным сомнением возразила:       – Принцесса? Ей же не подходит.       – А вот и подходит! – буркнула она, – Да, ваше высочество? – и хитро посмотрела на «Принцессу».       Та одобрительно тявкнула, пока сестра поглядела на меня с улыбкой победителя.       Я покачала головой и решила не спорить с Олей – заранее гиблое дело. Встала и стряхнула снег с коленей, а после выпрямилась, хруща уже спиной.       – Принцесса, так принцесса, – пожала я плечами, хотя в своей голове уже успела рассмотреть более подходящие для дворняжки имена. Жучка там… Или Жулька. – Пойдём уже, Оль.       Я подала руку сестре, на что она опечалено окинула взглядом Принцессу, явно не желая прощаться с дружелюбной собакой.       Вот только не прошли мы и двух шагов, как собака пошла вслед за нами. Олина широкая одобрительная улыбка вмиг вернулась на законное место, и теперь мы шли в школу не вдвоём, а втроём.       Посёлок тем временем понемногу просыпался: в домах в разной последовательности загорался свет, гремела посуда, а ещё кто-то ссорился рано поутру, выясняя отношения прямо на крыльце – вылитая копия наших родителей. Порой казалось, словно все люди – обычные повторяющиеся трафареты, чьи мысли пересекаются и выборы рано или поздно совпадают. И я к их числу тоже отношусь, как бы и не хотелось.       Больше разговоров по пути в школу мы не заводили – мнимые минуты перед живым кошмаром никто бессмысленными разговорами не засорял. Только собачонка изредка фыркала, вызывая сжатые смешки у Оли.       Ненавистное здание стало виднеться всего через несколько метров. Сестра нахмурилась – её настроение резко вернулось в прежнее русло.       Школа, впрочем, была ничем непримечательная – таких, построенных по схожему принципу, было миллионы по всей стране. Три этажа, незначительные и неяркие цвета, постоянный гул.       На крыльце вовсю курили хулиганы с шапками набекрень, как бы сразу предупреждая, что примерно ожидает нас внутри.              У забора расположилась чёрная Волга, та самая, будто вылезшая из выдуманных страшилок папы. Помнится, как он рассказывал на чердаке в сильную грозу про страшную чёрную-чёрную машину, номер который гласил «ССД».       Смерть Советским Детям. Смешно, я ведь тоже родилась в Советском Союзе.       Больше всего меня смутило то, что номер у этой машины и в правду был такой – 41ССД. Кто-то специально заморочился над подобным номером?       В горле пересохло.       Мы попрощались с дворняжкой, напоследок погладив её, и прошли в школу. Мои глаза заслезились от табака, попавшего мне на лицо – какой-то особо любезный хулиган додумался выдохнуть дым именно в мою сторону.       Я старалась выкинуть из головы прищуренные взгляды, которыми одарили нас с Олей, не успели мы открыть входную дверь.       Переодевшись, мы пошли по первому этажу – в звено начальных классов. Мама прожужжала мне всю голову тем, что номер кабинета сестры «сто пять», и повторяла мне это всё утро, как мантру, пока я пыталась отмахиваться от неё, как от назойливой мухи.       Стены бледно-зелёные, почти болезненные. По коридорам бегали дети, налетая друг на друга. Оля всё это время неуверенно плелась за моей спиной и почти не высовывалась, поэтому участь открыть дверь в её кабинет досталась мне.       К счастью, в нём одиноко сидела лишь учительница за своим столом, перебирая какие-то бумаги. На вид она выглядела опрятно и достаточно молодо, что явно было хорошим знаком. Длинные волосы заплетены в низкий хвост, на переносице покоились точно такие же, как у меня, круглые очки. Сама классная руководительница одета в лëгкое бордовое платье ниже колен.       – Здравствуйте, я тут сестру привела, – начала я достаточно громко и вывела Олю за руку из-за своей спины. – Вы же – Александра Викторовна?       Женщина последовательно взглянула то на меня, то на сестру, а после тепло улыбнулась.       – Здравствуйте, да, я, – обаятельно хмыкнула она. – Можешь проходить, Оля.       Я села на корточки и прибрала Оле за ухо светлую прядь. Она поджала губы, вглядываясь в моё лицо.       – Удачи, – шепнула я напоследок. В ответ сестра лишь сжато кивнула и пришла внутрь, ответив перед этим:       – И тебе…       Поднимаясь на второй этаж и обретя наконец какую-то шаткую уверенность, я прошла к расписанию. Висящее на доске объявление о пропаже заставило прищуриться, дабы прочесть его издалека.

ВНИМАНИЕ! ПРОПАЛ РЕБЕНОК!

Матюхин Вова, 10 лет.

Ученик 4 "В" класса.

5 января примерно в 16:00 ушёл из дома и не вернулся. В последний раз замечен на мосту через реку Ольшанку.

Был одет в оранжевую куртку с капюшоном, вязаную чёрную шапку, шарф и серые варежки с зелёными полосами. При себе мог иметь пластмассовый автомат.

Особые приметы: рост 142 см, худощавого телосложения, волосы русые, глаза зеленые. Всем, кто может сообщить информацию о местонахождении Вовы, просьба звонить:

3-67-22 или 02 – милиция

3-17-58 – родители Вовы.

             Школьников было не особо много, и мне не составило особого труда подойти к расписанию своего класса и убедиться в номере нужного кабинета – двести четыре. Литература у классной руководительницы. Должно быть на этом же этаже.       – Я же говорила…       Я случайно расслышала чужое перешёптывание – совсем близко, будто обращались ко мне – и обернулась на него.       Рядом стояла довольно высокая, но ниже меня – за счёт туфлей на каблуках – девушка, шепчущая что-то другой на ухо.       Незнакомая школьница держала у груди классный журнал, – верный признак старосты, – а другой рукой прикрывала рот, пока наклонялась к чужому уху и что-то очень вдумчиво говорила. Одета девушка строго по дресс-коду: чёрный приталенный сарафан поверх белоснежной рубашки, тёмные капроновые колготки, строгие туфельки. Длинные волосы заплетены в толстую светло-русую косу, на кончике которой зияла резинка с небольшой пластмассовой клубникой. А внимательный взор грубых тёмно-зелёных глаз устремлялся на меня – они были большими, чуть лисьими, словно задумывали какую-нибудь напасть.       Вторая девушка увлечённо слушала всё то, что ей говорили. Форма была почти такой же, как и у собеседницы – следующая правилам. Только на шее висела аккуратная цепочка, выделяясь посреди прочего. Волосы шатенки собраны в высокий хвост, на лице небольшой россыпью расположились выцветшие веснушки, карие глаза тоже устремлялись на меня.       Не нужно много времени, чтобы догадаться, что они говорили именно обо мне. Кроме первой неоднозначной фразы мне не удалось больше ничего расслышать, и это напрягало ещё больше. Две пары глаз пилили меня с ног до головы, тщательно исследуя, детально рассматривая.       Я едва нахмурилась и решила не стоять на месте, как какой-нибудь экспонат с мотивом, мол, «давайте, обсуждайте меня». Одарив двух непонятных персон ответным взглядом, я удалилась, даже не узнав, в какую сторону нужно идти. Главное – просто сбежать от излишнего внимания. Мне не сказали ни слова.       Одинокий подоконник встретил меня почти радушно на фоне всего остального. Я поставила на него локти и уставилась в замёрзшее по углам окно, выходящее на школьные ворота, будто именно они меня сейчас интересовали. Я мимолётно огляделась вокруг и, убедившись, что никто не смотрит в мою сторону, выдохнула.       Произошедшая ситуация меня немало подкосила. Чуждая уверенность, что совсем неожиданно посетила меня пять минут назад, быстро улетучилась. Я глубоко задышала и всё никак не могла насытиться кислородом. В солнечном сплетении завязался вязкий ком. Я смотрела на свободу – на улицу, с которой меня ограждает лишь жалкое стекло – и думала над тем, чтобы всё бросить, пока звонок на урок ещё не прозвенел. Чем дольше буду ждать – тем больше раскручу себя и ненароком дам страшным мыслям фору. И если сравнивать со школой, что была наполнена людьми, желающими обсудить меня при мне же или, если уж на то пошло, поиздеваться надо мной – лес оказывался не таким уж и страшным.       – Раз-два! Прилети сова!       Возглас, доносившийся в другом конце коридора, заставил встрепенуться. Он отвлёк от пучины, что уже начинала меня затягивать. Я похрустела суставами пальцев, дабы закрепить «трезвость».       – Три-четыре-пять! Время поиграть, – мальчик и девочка из среднего звена играли в ладушки под неизвестную мне считалочку. Их голоса сливались в единый высокий звук. – Шесть да шесть! Дыбом волчья шерсть!       Я поёжилась. Ешё баек про животных мне здесь не хватало. После Совы на окне сестры и Лисы, прячущейся за столбом, я и слова не хотела слышать о зверях, неважно каких.       Казалось, что абсолютно все люди здесь в каком-то сговоре.       Я по секундам отсчитывала время. Ожидание тянулось медленно, но за этот тяжкий промежуток ко мне, хотя бы, никто не подошёл и не помешал рефлексировать. Одиночество давило и спасало одновременно, так как я совсем не знала, кто именно может составить мне компанию. Звонка, по ощущениям, не было очень долго, и я уже успела испугаться, что пропустила его, но в следующую секунду трель оглушающе объявила о начале первого урока. Я нехотя отлипла от прохладного подоконника и оглядела коридор – школьники быстро рассасывались по своим кабинетам, освобождая пространство.       Я последовала вперёд, слушая эхо уже опустевшей рекреации от проступи собственной обуви. Номера кабинетов шли по порядку, и ближе к середине коридора я подошла вплотную к нужной двери.

«204»

Учитель: Смирнова Лилия Павловна.

      Простояв так, глядя на надпись на деревянной поверхности, с минуту, я ещё раз щёлкнула суставами – на этот раз костяшек – и осмелилась постучать ими же об дверь.       Главное – начать уверенно. Обозначить себя, очертить свою планку. Я выпрямила спину, что получилось с великим трудом, сглотнула слюну и вошла в пространство после «Да, войдите!».       – Здравствуйте, я новенькая, – голос чуть притих на последнем слове, но я была довольна своим объявлением.       Мне стоило больших усилий выстоять чужие обжигающие взгляды и не сорваться прочь. Ноги едва не подкосились, но я пыталась гордо ждать ответа и случайно не посмотреть влево, на парты, где сидели тут же проснувшиеся ученики – иначе умру. Пульс отбивал в ушах, но я утешала себя одной единственной мыслью.       «Всё скоро закончится»       – Фамилию-то назови, – отчеканил строгий, не терпящий каких-либо возражений голос. Учительница вперилась в меня исследующим взором, словно подозревала, что я шпион или решивший подшутить над довольно взрослой женщиной клоун.       – Петрова…       – Громче говори! Чего мямлишь? – выдала она и опустила голову в открытый журнал, проходясь стволом ручки по фамилиям.       – Петрова! – шагнула я вперёд и повторила громче, чем следовало, однако мой ответ Лилия Павловна одобрила.       – Хм, – женщина призадумалась, опускаясь по списку всё ниже, – Нет такой в списке. – она снова посмотрела на меня, но уже озадаченно. – Ты не ошиблась?       Я беззвучно вздохнула через нос, начиная знатно уставать. Хотелось как можно быстрее прижаться к своему стулу и сидеть себе спокойно, но не стоять здесь – у доски, где труда не составит высмотреть всю меня одноклассникам – и рьяно пытаться доказывать, что я заявилась по адресу.       – Вы же Лилия Павловна? – задала я вопрос на вопрос, стараясь звучать и уверенно, и не с напором. – Девятый «В»?       – Да, именно, – начинающая закипать женщина встала с места, грохоча стулом, и прошла мимо меня. – Жди пока здесь. Сейчас я им устрою…       Она открыла дверь и ушла, недовольно комментируя что-то себе под нос. Наверняка, я глядела ей вслед как брошенный в ливень щенок.       Осознание того, что я осталась перед всеми совсем одна, пришло молниеносно. Я нервно сжала лямки рюкзака и рассматривала всё что угодно, но не сидящих напротив меня людей. В прохладном воздухе витала неловкость, пока чужие шепотки разносились по классу – не знаю, про меня ли велась речь.              Я осматривала интерьер старого и самого обычного на вид класса. Сзади последних парт стояли груды разных цветов на полках и на низких шкафчиках. Например, большой папоротник, занимающий место в правом верхнем углу на деревянной висячей полке. Казалось, ещё чуть-чуть, и она не выдержит под напором толстого глиняного горшка и обвалится.       Или вот, сингониум – красивая лиана с тёмными пёстрыми листьями и светлыми линиями на ней. Тонкие стебли с воздушными корнями уложились на бок, свисая с полки. Остальные виды цветов я либо не знала, либо не узнавала на вид, поэтому переключилась на другое.       Светло-зелёные обои придавали нудности и обречённости, словно я находилась в психушке. Большие панорамные окна, на которых красовались завивающиеся узоры по всему периметру, особо манили. Из них еле виднелся лес, из которого я и заявилась и очень хотела вернуться обратно, к себе в дом.       Я молча молилась, что ожидание пройдёт быстротечно и учительница войдёт в положение и поторопиться. Или что новоиспечённые одноклассники не станут акцентировать всё своё внимание на мне и не станут до чего-нибудь докапываться.              – Пс-с, – кто-то аккуратно, едва слышно шикнул. Я подействовала раньше, чем успела подумать, и глянула на источник звука. Первая парта на втором ряду. Прямо передо мной.       На месте второго варианта сидела девушка – судя по ожидающему взгляду, обращалась она именно ко мне. Завидев мой скромный вопрошающий кивок, она улыбнулась:       – Можешь сесть со мной, – предложила одноклассница, сбивая камень с души. Уголки губ поднялись в ответ сами собой, и я с радостью приняла эту великодушную помощь.       Я неуклюже сняла с себя тяжёлый рюкзак, положив рядом с партой, и села за первый вариант, унимая дрожащие ноги и опуская напряженные плечи.       – Я – Полина.       Её голос звучал мелодично и приятно среди возникшей неопределенной тишины заинтересовавшихся одноклассников.       – Антонина, – я переняла тёплую улыбку. Класс приобрёл лёгкий шум.       Полина выглядела как модель из журналов, какие часто брала мама в Москве, следя за последними писками моды: длинные, чёрные, прямые волосы. Пряди аккуратно лежали на плечах. Чёлка была аккуратно прибрана на бок и заправлена за ухо, украшенное синей сережкой в виде гвоздика.       Такого же цвета большие, васильковые, выразительные глаза с накрашенными ресницами. Неширокие тёмные брови, достаточно тонкие блестящие губы, прямой нос со слегка поднятым кончиком.       Воротник белой рубашки украшен коротким красным галстуком, а поверх надета чёрная вплоть по фигуре жилетка. Свободная гофрированная юбка едва доставала до колена, а ноги были укрыты плотными тёмными колготками.       Полина, увидев мой изучающий взгляд, будто специально приняла подходящую позу – слегка облокотилась на кулак, всё ещё безобидно ухмыляясь.       Лилия Павловна разрезала устаканившееся спокойствие своим резким вопросом:       – И кто разрешал тебе сюда садиться? – я уже хотела подскочить с места, дабы не отхватить и начать, наконец, урок, как учительница махнула рукой. – Ладно уж, сиди. Дети, это Антонина, ваша новая одноклассница, прошу любить и жаловать!       Облегчённый выдох услышал, скорее всего, весь класс. Я стала вытаскивать принадлежности, довольно переглянувшись с Полиной.