8. «Я знаю, что ты здесь»

      Открывая дверь ключом, висящем как всегда на шее, я вошла внутрь. На ходу сняла ботинки, схватилась за шапку, рывком отстегнула пуговицы на куртке и потянула за замок. Откинула куртку и побежала в ванную, не обращая ни на кого внимания.       Я заперлась на щеколду и, наконец, выдохнула. Посмотрела в зеркало, пытаясь думать, как исправить свой внешний вид.       Волосы растрёпанные – я пригладила их, отчаянно спасая своё положение. Кончики вытаращились во все стороны. Очки съехали на кончик носа – их я тоже поправила, прилично подтянув повыше. А после и вовсе сняла, положив на край раковины.       Включила воду, что за несколько секунд стала раскалённой, и умыла лицо. Старый шрам на щеке от ножниц так и остался, но все-таки, слегка зажил. Я потёрла руками по щекам, отмывая с них застывшую кровь. Руки согрелись, и теперь вода больно обжигала кожу, но мне было уже всё равно.       Надела окуляры обратно. Вроде получилось привести себя в относительный порядок. Послышался из-за двери привычный папин голос:       – Так не терпелось? – удивительно, но он был весёлым, – Понимаю, я тоже в школе в туалет боялся ходить.       Отец сдавленно посмеялся и удалился. А щёки мои, с трудом отмытые от крови, вновь покраснели. Но теперь от стыда.

***

      За долгое время мы сидели за столом всей семьёй. Мама неторопливо ела собственную еду, не поднимая ни на кого глаза. Папа, слегка зажатый, быстро справлялся с пищей. Оля же ковырялась в котлете, изредка поглядывая в окно.       Я осматривала всех троих, пытаясь словить хоть чей-то взгляд. Но каждый будто забыл про существование остальных. Все сидели отстранённые, а я молча вспоминала наши ужины раньше – сейчас всё совсем иначе, и от этого становилось ещё грустнее.       – Как школа? – вдруг поинтересовалась мама, разжевывая гречку.       – Нормально, – неоднозначно ответила я, заправляя непривычно короткую прядь за ухо.       – Всё понимаешь? – строго спросила мама.       – Да, – снова дала я немудреный ответ.       – Ты говори, если что, – внезапно присоединился отец, встречаясь со мной глазами, – Я в твои годы отличником был! – тепло улыбнулся он. Как раньше. В моей грудной клетке поселился огонёк надежды.       – Если бы сейчас ещё умным был… Было бы о-о-очень замечательно, – говорит мама, саркастично растягивая гласные. Вся моя надежда вновь обламывается. Огонёк потухает. Внутренняя пятилетняя девочка, затаившаяся где-то в глубине меня, заплакала.       Родители злобно переглядываются. А я закрываю глаза.

***

      Старая кухня. Вовсе обыкновенная, но наша. Навесные шкафы наполнены любимыми песочными печеньями Оли – но их можно попробовать только после ужина.       Стоит терпкий запах кофе. Мама всегда пила его без молока, и только с одной чайной ложкой сахара – я морщилась от этой комбинации. В своей фирменной кружке.       Оля ещё совсем маленькая. Ей недавно исполнилось шесть лет. Нежно-розовая сорочка слегка большая для сестры, но она всё равно с удовольствием её носит – как никак, подарок от бабушки. Волосы Оли завязаны в два высоких хвостика. Она сидит за нашим прямоугольным столом и смеётся. Не натянуто, а искренне и мелодично – звонкий смех наполняет комнату. В отличии от мамы, сестра не любит кофе даже на запах, и в маленькой кружке у неё налит яблочный сок, который она почти всегда выпивает залпом.       Папа недавно вернулся с работы. Его глаза ярко-зелёные, наполненные светом. Он стоит рядом с мамой, подшучивает в своей манере, широко улыбается крепкими зубами. На нём смешные белые шорты в клетку и лёгкая синяя футболка. У папы широкие плечи и заразительный смех. А ещё тёплые руки, которыми он время от времени треплет мои волосы.       Мама тоже смеётся – смех её наполнен чистотой. Он всегда казался мне самым красивым из всех. Мама накладывает нам еду, шутливо приказывает папе сесть за стол. Она в своем привычном домашнем фиолетовом платье.       Наконец мы садимся есть. В тот день я была очень голодной. Но, не смотря на эту мелочь, я счастливая. Оля рассказывает прочитанное в книге. Сестра прочитала за сегодня целых сорок страниц – её рекорд. Мама с упоением слушает. Папа дополняет рассказ Оли своими историями. А я слушаю, слушаю, слушаю… Пью свой чёрный чай и болтаю ногами под столом.       Ничего не предвещало скорой беде.

***

      Я открываю глаза, и чары прошлого рассеиваются.       – Хочешь усомниться в моём уме?       – По-моему, я уже это сделала.       Оля роняет из рук ложку, которая с грохотом ударяется о тарелку.       Я тяжело вздыхаю.       – Прекратите, – шепчу я, вкладывая в простую просьбу всю накопившуюся боль. Удивительно, но родители слушаются. Мама отворачивается, а папа встаёт из-за стола с грохотом. Ставит в раковину тарелку, заливает в неё воду и уходит, не произнося больше не слова.       И снова они ведут себя как дети.       Сестра поднялась следом за отцом. Говорит тихое:       – Спасибо, – и уходит, шаркая тапочками. Поднимается по лестнице. И удаляется в свой мир.       Снова не доела.       Мы с мамой посмотрели друг на друга. Мне хотелось расплакаться прямо ей в плечо, но она восприняла мой взгляд по-иному.       – Помоешь посуду.       Поставила тарелку в раковину и ушла тоже.       Внутри меня кипели все отрицательные эмоции. Почему моя семья всё время пытается добить уже разбитое?       Я пытаюсь склеить осколки нашей былой жизни, но разве можно в самом деле склеить отношения?       Ну, хотя бы сейчас всё обошлось без криков.       Когда я закончила с посудой, раздался телефонный звонок. Мне пришлось ответить, ведь все были заняты, видимо очень важными делами. Я подняла трубку и поднесла к уху, прислушиваясь.       – Алло?       – Тонь, привет, это я, Полина, – раздался мелодичный и сразу узнаваемый голос Морозовой. Я вспомнила, что мы должны были созвониться.       – Ой, привет, – я улыбаюсь сквозь силу, – Ну, рассказывай! Сейчас, погоди.       На том конце подруга еле слышно усмехнулась. Я подвинула стул из кухни к тумбочке, на котором стоял телефон, и села.       – Тоня, кто там?! – крикнула мама из своей спальни, находящейся неподалёку.       – Подруга! – ответила я и вновь вернулась к Полине.       – Я не мешаю? – замято спросила она. Сначала я мотнула головой, затем ойкнула и только потом сказала ей:       – Нет!       Морозова была моим единственным спасением в этот вечер.       – В общем… – послышался её голос. – Двадцать третьего февраля, как ты поняла, будет концерт. Основная суть в том, что должны его, так скажем, "воссоздать" именно школьники.       Я согласно промычала в ответ.       – И, кстати, можешь пригласить своих родителей!       – Ага, – вяло произнесла я, стукаясь ногой об угол тумбы. Вместе с этим, я зашипела в трубку.       Каковы шансы, что мои родители пойдут? Хотя, конечно, на уговоры у меня есть ещё месяц с лишним, но всё же.       – Поэтому я у тебя в первый день и спрашивала, играешь ли ты на чем-нибудь, – отвлекла меня скрипачка, – Ты, кстати, гитару так и не нашла?       – Я совсем забыла, – я облокотилась на руку, вздыхая. – Обещаю, что сегодня поищу.       – Да ладно, всё равно уже достаточно выступающих набралось, – легко ответила Полина, нисколько не обижаясь.       – Но я всё равно буду помогать, – произнесла я, открывая рядом лежащий блокнот и хватая в руку острый простой карандаш, валявшийся на нём. – Я сегодня с Женей договорилась и взялась за декор.       – Правда!? – восхищённо воскликнула Морозова. А потом, в трубке что-то зашуршало. – Да-да, я буду тише! – Полина обратилась к кому-то там, в доме. Наверняка к своему дедушке.       – Извини, дедушка проснулся, – после этих слов я почувствовала себя настоящей гадалкой.       – Не думала, что настолько тебя удивлю, – усмехнулась я, перелистывая разрисованный лист за листом. Наконец, я нашла чистый и стала рисовать, куда поведёт рука.       Полина открыто, но заметно тише засмеялась в трубке. А потом резко замолчала.       – К тебе никто не приставал?       Тон её голоса в миг стал серьёзнее. Я громко сглотнула, так, что скорее всего собеседница услышала.       – Не приставал, – мой голос, конечно, не вызывал доверия. Я соврала. Мне нужно подумать над ответом – в любом случае, я смогу рассказать Морозовой всё завтра. А сейчас слишком много свидетелей. Вон, мама вышла из комнаты и прошла мимо меня, к холодильнику.       Отмазки на мою ложь можно ещё долго придумывать.       – Хорошо-о-о, – протянула Полина, – Но ты, если что, всегда можешь рассказать! – она словно чуяла подвох.       Я почувствовала сильный укол вины. Вместе с этим заболела щека, по которой сегодня прошёлся ладонью Бабурин, и пробежал холод по плечам. Будто что-то невидимое упрекнуло меня. Я обернулась и посмотрела на кладовку под лестницей. Там хранились фотографии моих предков.       Я замотала головой и заметила странный взгляд мамы, уходящей из кухни – наверняка подумала, что я свихнулась.       Я сжала пальцы на трубке телефона.       – Ага. Ты, наверное, устала?       – Я уже привыкла к такому графику, – сказала Полина. В её голосе не чувствовалось ни одной нотки усталости. Только уверенность. – Тем более, скрипка – моё любимое дело. И… когда я играю на ней, можно сказать, отдыхаю от всего. Отвлекаюсь даже.       Я представила, как Морозова на том конце провода привычно жестикулирует, зажимая трубку между плечом и ухом. И ещё подумала –будет ли гитара (если найду, конечно) помогать мне так же? Отдыхать от всего… звучит очень заманчиво.       – Слушай, Тонь, – начала собеседница, – Ты в понедельник, после уроков не занята? – резко спросила собеседница.       – А к чему вопрос? – я улыбнулась, меняя свой тон на более загадочный.       – Хм, – Полина наверняка хитро ухмыльнулась в ответ, поднимая брови. – Хотела предложить тебе – и Оле, конечно – После уроков посмотреть на мою репетицию. Я же обещала, что поиграю тебе.       Мои уголки губ поднялись вверх с большим энтузиазмом.

***

      После разговора с Морозовой моё настроение улучшилось в несколько раз. Кажется, мы проболтали час, а потом её стал подгонять спать дедушка.       Я полезла в кладовку.       – Ма-ам! А гитара точно должна быть тут!?       – Там все вещи, привезённые из города, но не удостоенные вниманием! – в голосе чувствовалось недовольство. – Значит, должна! – кричала в ответ мама.       Ей ужасно не нравилось, что сначала я неумолимо просила гитару, а после, наконец, обретя её, оставила пылиться.       Я включила свет, и в небольшом помещении стали проявляться детали. За дверью меня ждала сестра, что не решалась зайти следом. Мама с папой её запугали – первая постоянно твердила о крысах, бегающих по кладовке, а папа угнетал своими байками про Бабая. И хоть Бабай стал неактуальным, крысы всё ещё были веской причиной для Оли бояться кладовки.       Я чихнула. Пыли здесь было много – со смерти бабушки здесь никто не убирался и не собирался притрагиваться. Родители просто закинули сюда ненужные вещи и никогда больше не заходили.       – Будь здорова! – откликнулась Оля, так и стоящая за дверью.       – Спасибо, – проводя по комнате взглядом, ответила я.       Большое количество неизвестных коробок, сложенные в стопку фотографии в рамках, валявшиеся на полу. Журналы, старые комиксы (тоже в стопке), некогда прочитанные мной. Я схватила их и пошагала к сестре.       – Держи. Они мне нужны, – она схватилась за них, словно увидела сокровище, и стала изучать первый попавшийся комикс. Но как только увидела приведений на обложке, поморщилась и отвела взгляд. Я усмехнулась и полезла обратно.       На полках тёмного шкафа с поломанной дверцей не было ничего интересного – снова коробки и старый, кажется, ещё бабушкин, хлам. У порога стоял заточенный топор. Ещё кое-какие орудия стояли по углам небольшого помещения, словно приспешники. Но они мне были не нужны, поэтому я снова отвернулась к безделушкам.       Долго ничего изучать не пришлось. Гитара спряталась между шкафом и стеной. Я с трудом достала её и оглядела.       Она всё такая же, как и тогда, в шестом классе. Только пыли много – я снова чихнула.       Я вышла из кладовки, заранее выключив свет и захлопнула дверь. Наверное, вид у меня был такой, будто я пережила зомби апокалипсис – судя по заинтересованному взгляду сестры.       – Крыс не было? – шепнула она, словно спрашивая о каком-то секрете.       – Нет, – Оля расслабилась. – А вот Бабай был!       – Что!? – расширив глаза, спросила она, в ужасе глядя на дверь. Сестра всё такая же наивная.       – Шучу… – хохотнула я, пока она с обидой прижимала стопку комиксов к груди.

***

      Мы сидели на моей кровати. Оля, сидящая напротив меня, мечтательно смотрела на рисунки на стене, пока я пыталась настроить большую гитару из тёмного дерева.       Я провела по струнам, испугав девочку внезапным звуком. Теперь меня всё устраивало. Я решила оставить инструмент до завтра и поставила его под стол.       – Я помню, как ты показала мне это, когда мне шесть лет было, – произнесла Оля, перелистывая тонкий комикс. – Ты тогда вообще от них не отрывалась. Я тебя боялась, – неожиданно вдруг призналась она, хлопая белоснежными ресницами.       – Почему? – удивлённо спросила я, подгибая ноги под себя.       – Ну… – сестра повернула комикс ко мне. Я его сразу узнала – «Маска». На странице было изображено зелёное, пугающее лицо. Его озаряла широкая улыбка с большими зубами.       Я цокнула и закатила глаза, улыбаясь и вспоминая себя.       – Ты днями и ночами их читала! Вот, – Оля ошарашено ткнула пальцем в ту же самую страницу. Прямо в лыбящееся лицо, – …Это! – повторила она громче.       Я взяла из её рук комикс. Полистала страницы – обрывками, но что-то всё же помню. Некоторые картинки, признаюсь, были пугающими. Но тогда, в средней школе, меня ничуть это не смущало. Наоборот, завораживало. Я перечитывала их очень часто – вот, что по-настоящему меня отвлекало.       Меня прервал внезапный звук снизу. Оля подскочила на кровати от неожиданности. Спустя мгновение я поняла, что это было – битьё посуды. И либо это мама случайно выронила из рук чашку, что вполне могло произойти, либо…       Послышались крики. И если прислушаться, можно разобрать слова. Я не стала этого делать – глянула на сестру. Она выглядела испуганной и смотрела на закрытую дверь.       – Они… Снова? – медленно через плечо повернулась ко мне Оля. Слово «ссорятся» или «ругаются» она не решалась произносить. Лишь надеялась, что это не так.       Её нижняя губа затряслась – первый признак истерики.       – Не знаю. Иди ко мне.       Девочка отодвинула комиксы и поползла ко мне. Прижалась к моей груди и дала волю эмоциям. Я обняла её и мы вместе легли.       Пока сестра тихо плакала, я гладила её по волосам и смотрела в стену. Глаза слипались, но я не давала себе уснуть.       – Успокойся, – шепнула я спокойным голосом. Нет, я не привыкла к ссорам родителей – просто пыталась быть сильной для сестры. Вроде получалось – но бешеный стук сердца, из-за которого всё болело изнутри, выдавал меня. – Скоро перестанут.       – А если завтра всё повториться? – спросила Оля, опуская голову обречённо. Дыхание не получалось выровнять.       – Я буду рядом.       В такие моменты я была уверенной. Или делала вид для самой себя, что уверена.       – Спи.       Сестра не ответила. Спустя злосчастные минуты она уснула. Закрыла глаза, ресницы которых перестали дрожать и тихо засопела. Но руки её, всё так же, были обведены вокруг моей талии и беспомощно сжимали серую пижаму.       Под непрекращающиеся крики не выдержала уже я. Слезы покатились по щекам, грудная клетка затряслась. Я пыталась успокоиться, но воспоминания накрывали с головой новой волной.       Бабурин. Его крик. Его удары. Что я такого сделала, чтобы он стал издеваться надо мной в первый же день?       Смирнова. Её круг сплетниц. Её слова, которые ранили сильнее, чем пощёчина – как бы банально не звучало, но это так.       Родители. Их беспечность. Их ссоры. Очередной предмет посуды разбился о пол.       Слезы текли из глаз непроизвольно. Солнечное сплетение (или сердце?) неприятно ныло. А дышать через нос вовсе не получалось. Дыхание было прерывистым, я боялась, что сорвусь на крик, и все услышат. Все моменты, когда я терпела и не давала волю эмоциям, всплыли в голове. И сейчас мне пришлось возвращать должок самой себе.       Я прижала тело спящей Оли к себе и просто разрыдалась ей в плечо, пока в окно билась метель, а на столе отчаянно давала свет лампа.

***

      Я проснулась раньше сестры. Она всё так же находилась в моих объятиях, пока на её милом лице покоились засохшие дорожки от слез.       Я поморщилась – поняла, что уснула в очках. Глаза болели и, скорее всего опухли. Переносица ныла. А в груди оставался всё такой же тяжёлый груз.       Руки затекли, и я поспешила отпустить сестру и встать с кровати. Воскресенье обещает быть таким же, как и остальные воскресенья в этом посёлке.       Нудное.

***

      Оно прошло слишком быстро. Это воскресенье вовсе не похоже на единственный выходной – маме приспичило устроить генеральную уборку, и на весь день в носу застрял запах хлорки.       Наступил ненавистный понедельник. Единственная перспектива проснуться этим утром – Полина поиграет мне после уроков. Я поворочилась в тёплой постели ещё несколько минут, прежде чем встать и пойти умываться. Время было семь утра, ещё не поздно, но уже нужно собираться. Благо, Оля уже проснулась и завтракала на кухне.       Отражение в зеркале мне не нравилось. Хотелось разбить его, чтобы не видеть саму себя – такую потерянную и усталую из-за ничего.       Синяки под глазами, кажется, стали ещё более заметны на бледной коже. Всё тот же шрам на щеке так и не зажил, большие зелёные глаза были опухшие – я мало спала. Локоть всё так же саднил. Как и сказал Рома, кожа содрана. До крови, к слову – и я перевязала его еле найденным втихаря бинтом, чтобы никого не смущать.       Когда расчёска застряла в волосах, я окончательно поняла, что сегодня не мой день.       Мы вышли в путь. В голове невольно вспыхивали воспоминания о том, как меня провожали хулиганы. Мне не давал покоя только один вопрос… Что будет сегодня?       Катя затаилась, но от неё можно в любой момент ожидать подставы. Она же «гадюка». А Бабурин… Я вообще не уверена, что он объявится в школе после того, как его избил Пятифан.       Что насчёт… Фигур у кромки леса? Совы? Лисы? Я не имела ни малейшего понятия. Они то резко появляются, то пропадают так же внезапно. Их поведение не предугадать – не то, что с одноклассниками. Да что там, я даже не знаю, кто такие эти «зверята».       Я поежилась и крепче схватилась за голую ладонь сестры.       – Тоша, смотри! – воскликнула она и показала указательным пальцем куда-то вперёд. – Принцесса!       Собачонка выбежала из тени. На её шерсти налипли комки снега, лапы слегка дрожали, пока хвост радостно мотался из стороны в сторону. Дворняжка подбежала к нам – в это утро она была нашей единственной спутницей.       Мы так и отправились в школу втроëм. Но почему-то мне всё время казалось, что с нами идёт кто-то четвёртый. Лиса.       В лесу, как всегда, было неуютно. Где-то сверху каркали, переговариваясь, вороны. Хрустел твёрдый снег. Мелькали тени между кронами. Фыркала Принцесса.       – Почему именно «Принцесса»? – возмутилась я своим мыслям, заставив привыкшую к тишине сестру вздрогнуть. – Это имя совсем не подходит собаке.       Хватка руки Оли ослабла.       – Подходит! Просто ты совсем не разбираешься в собаках, – возразила она неуверенно.       – А ты, значит, разбираешься? – ухмыльнулась я. На нас обернулась собачка, явно почувствовав, что мы говорим о ней. – Как по мне, ей бы подошло что-то попроще. Например…       Я задумалась, разбирая в голове самые банальные имена для собак. Оля, сощурившись, покосилась на меня.       Вдруг послышался тяжёлый шепот. Казалось, он находился везде – и на небе, и между деревьев, и в моих ушах. Я сбавила шаг, пытаясь его разобрать. Я была уверенна, что этот ужасающий голос я где-то уже слышала.       – ЖУ-УЛЬКА-А... – повторял он неумолимо, словно усмехаясь.       Я поглядела на сестру. Кажется, она ничего не слышит, лишь выжидающе смотрит на меня.       – …Эм, Жулька, – произнесла я одновременно со странным голосом. Он затих. А дворняжка навострила уши и гавкнула. Будто откликнулась на своё настоящее имя.       – Эх, – Оля наигранно вздохнула, – Неинтересная ты.

***

      У школы кипела жизнь. Совсем маленьких учащихся провожали родители. Старшеклассники неизменно курили на крыльце. Ученики средних классов неспеша направлялись к зданию. Кто-то громко смеялся, кто-то одиноко шагал без компании, кто-то спорил между собой.       Я не видела ни одного знакомого (не считая Олю), что радовало и огорчало одновременно.       У ворот Жулька покинула нашу компанию, и дальше мы шли вдвоём, напоследок погладив собачку. У лестницы, ведущей к крыльцу школы, меня окликнули.       – Тонька-а! – голос звучал за несколько метров. Бяша. Его не с кем не спутать. Я поджала губы и обернулась, не зная, чего ожидать – на меня налетят вприпрыжку или собьют с ног?       Бяша шёл ко мне на ряду с Ромой. Я чувствовала, как на нас оборачиваются все присутствующие. Оля по привычке спряталась у меня за спиной – хулиганы не вызывали у неё доверия.       – Даров, на, – поприветствовал Будаев, улыбаясь без стеснения.       Ромка же просто буравил меня взглядом, пряча руки в карманах. Специально-ли?       – П-привет, – ответила я, чувствуя себя неловко. Я метала глазами – Бабурина нигде не было. Мои догадки оказались верны. Я незаметно выдохнула.       – Как ты?       Я внимательно посмотрела на Пятифана. Его правда это интересует? Я смотрела в глубокие глаза в надежде узнать ответ на свой вопрос.       – Нормально.       – Локоть на месте? – вновь поинтересовался Пятифанов.       – Да. На месте, вроде, – для убедительности я пощупала свою руку. Бурят усмехнулся.       – Погнали в школу тогда, на.