19. «Коалиция»

      – Ты мне, бля, всё-таки расскажешь, что было или нет?       Я встрепенулась, внимая хриплому, немного прокуренному голосу. Подняла голову и поправила съехавшие очки левой рукой.       Правая была заточена в железной хватке Пятифана. Я не шевелилась, пока он так же аккуратно, как и лицо Бяши, обрабатывал мои костяшки. А я ведь отнекивалась – всё равно заставил. Прямо как мама. Ну, или как Полина.       – Что расскажу?       – Опять она свою интригу плетёт! – нахмурился Пятифанов, параллельно тихонько дуя на мою содранную кожу после очередной порции спирта, – Про Смирнову, – всё-таки пояснил он между делом.       Парень нарочито громко и горько выдохнул. Тепло на мгновение обрушилось на мою кожу, пока я пыталась совладать со своим голосом, в попытке ответить что-нибудь благоразумное или хотя бы понятное. Мы оба держали взгляды на моей руке – я, пытаясь найти нужный ответ, он – сосредоточено обрабатывая ссадины.       – Тебе всё подробно что-ли рассказать? – спросила я глупо, сжимая вместе ноги. Становилось холодновато, но всё ещё витающий в воздухе запах крови заставлял терпеть. Выветривался он медленно.       Я протянула свободную руку к кружке с чаем. Напиток заметно подостыл, но мне это особо не мешало – отпила глоток, стараясь сосредоточиться.       – Да хоть как. Интересно же, ёптыть, – ответил Пятифан, закусывая нижнюю губу. Незначительный жест, заставляющий обратить внимание на небольшой, блеснувший в одну секунду, островатый клык.       Я принялась вспоминать школьный день, ставя кружку обратно, на стол.       – Ну, смотри, – я уселась поудобнее. – Я вышла со школы.       – Та-ак, – протянул от балды Ромка.       – Там меня остановила Наташа.       Пятифан молча выгнул бровь.       – Золотова которая! – дополнила я, повысив голос, и он понятливо кинул в ответ:       – Та я понял.       Лицо Ромы не особо отображало какие-либо эмоции – он лишь спокойно и внимательно слушал, не отрывая карих глаз от своей работы.       – Она сказала, что надо поболтать. Я решила пойти с ней.       – Ебать ты решительная, – вставил свой незначительный комментарий Ромка, – С Золотовой? – он поджал губы скорее скептически, нежели расстроенно. – Куда?       – За школу, во двор, – я устало улыбнулась, почти вынуждено.       Он вновь приложил ватку на костяшку безымянного пальца, пострадавшую больше всего. Я подобралась, пытаясь не шипеть от неприятного, зудящего чувства.       – Ну и вот, – продолжила я зажатым голосом. – Там уже ждала Смирнова и её подпевалы.       – Во Катька возомнила из себя, конечно, – вновь хмыкнул хулиган, – За школой, как будто стрелу забила. Ещё и с подружа-анями, – он покачал головой, искажая тон своего голоса на более высокий.       Я едва слышно цокнула.       – Она начала говорить всякую… – я показательно кивнула, нашла понятливый взгляд Ромы напротив – он додумал нужное слово. – Про тебя, про Полину.       Мой собеседник мгновенно нахмурился, но решил не перебивать в третий раз и выслушать. Мне и самой было неприятно вспоминать всё то, что происходило в первой половине нашей со Смирновой перепалки.       – Если кратко – я её послала.       Лицо Ромы вытянулось, брови выпрямились. Рука зависла в воздухе вместо с резко пахнущей ваткой – от запаха хотелось сморщиться, но с каждой минутой я всё больше к нему привыкала. От него меня бросало в определённые воспоминания – когда я была совсем маленькой, часто сваливалась со всякими болезнями в больницу. Там пахло так же: неуловимым чаем и железными иглами, бинтами и йодом. А ещё постоянно было холодно. Окна открывали, дабы проветрить палаты, но в итоге и чуждый запах оставался, и мурашки от ледяных потоков, что забирались даже под одеяло.       – Ты? Смирнову? На хуй?       Я гордо кивнула, усмехнувшись с его очумевшей интонации. Он глянул на меня недоверчиво – прочитал каждую эмоцию на моём лице, пока обрабатывал у себя в голове информацию – и спустя секунд пять неуверенно, но всё же поднял уголки своих губ в ответ.       – А если не кратко? – скромно, но в своей привычной интонации поинтересовался одноклассник.       Я мысленно взвесила все «за» и «против», а после решилась рассказать свою недо-стратегию. Но не раскрывая абсолютно все карты, конечно.       – Знаешь, всю эту неделю я… Ну, наблюдала за ней.       – Тактику строила, типа? – предположил невзначай Рома.       – Типа, – кивнула я и тихо засмеялась, как только он пихнул своим коленом моё. – Ладно-ладно! И думала, как получше её…       Я вновь задумалась, подбирая нужное слово. Унизить? Опозорить? Подняла глаза к потолку, словно на нём могла быть написана подсказка, однако кроме старых досок меня никто не встретил.       – Отмудохать, – вновь додумал за меня Пятифанов, и я согласно кивнула.       – Да, – согласилась я, пожёвывая губу, – Я понимала, что нужно сделать это на людях: пусть хоть один человек, но он должен это увидеть.       – А че? – вновь задал вопрос хулиган, отвлекаясь от моей руки. – Зачем?       – Ты говорил, что у Кати весь класс под дудку пляшет. И что она всех под себя подминает, так? – риторический вопрос остался игнорированным, но он и не требовал ответа. – Значит, для кого-то она авторитет…?       – Так-то да, – так же негромко буркнул Пятифанов.       – Во-от! – дождалась я слабой огласки, – И нужно этот авторитет в чужих глазах подпортить, понимаешь? – я дождалась ответного понимающего взгляда в свою сторону, – Смирнова же привыкла, что все её возвышают. Значит, нужно её от… – я осеклась и исправилась. – На место поставить!       – Вроде дело говоришь, – кивнул Пятифанов.       – И вдруг, понимаешь, выдалась такая ситуация! Перед всей сворой, – я сдержала коварную улыбку. – В месте, где никакая Лилия Павловна не сможет её защитить или отмазать.       Рома с озадаченным видом вновь вернулся к работе. Поднял мою руку, вновь принялся разглядывать.       – А как ты со сворой-то её управилась? – спросил он, утирая нос свободной рукой. – Им бля, только Катька гавкнет, и уже налетают.       – Скажем так, я нашла к каждой нужный подход…       Ромка скептически обвёл меня глазами и медленно помотал головой.       – Вот как ты думаешь: Золотова, Аня и Катя, – про ещё одну девочку из параллели я не стала упоминать. – Они честно дружат?       – В смысле? – не понял он, прижимая ватку к костяшке мизинца. Я едва заметно дрогнула. Перекись опасно зашипела, как опасающаяся змея. – Больно?       – Нет-нет, – отмахнулась я. – В том смысле, что… Дружат, потому что хотят, или ради получения того, что им нужно?       Мне был интересен ответ Ромки – человека, который провёл с ними бок о бок целых девять лет – немалый срок.       – Да второе по-любасу! – резко отозвался Пятифанов, – Наташка с ней водится, потому что ей от училок одобрение нужно.       – И только? – удивилась я, поднимая брови. Ромка, видимо, вошёл в кураж, и стал рассказывать:       – Я не сплетник ебаный, если че, – предупредил он, и я звучно хмыкнула. – Между нами!       – Между нами, – поддакнула я и кивнула для убедительности.       – Золотова на учёте стояла года полтора назад, а потом стала подлизываться к Катьке. И угадай, что? – Рома помолчал для вида. Я тоже затихла, с нетерпением дожидаясь чужих слов – до этого мне не удавалось услышать ничего про остальных из своры. Полина, видимо, умело обходила эту тему и старалась не упоминать наших «любимых» одноклассниц, поэтому я не знала о них практически ничего. – Сняли её с учёта этого, бля!       – Вот так просто? – не поверила я, хмурясь, – Неужели Смирнова настолько всё решает? – звучало абсурдно, но Пятифанов продолжал гнуть свою линию:       – Дык! – недовольно воскликнул он, а после, слегка понизив тон – кажется, вспомнив о Бяше, затаившемся в глубине дома – принялся чуть ли не шипеть. – Катька наплела Лильке всякую ересь, как только Золотова ту уважила! – кивал Пятифан под мой непонятливый взгляд. – Или, как ты думаешь, почему Наташка хуйней страдает на уроках, не может прямоугольник от квадрата отличить, а потом четвёрки за четверть получает?       – Как Смирнова может повлиять на её оценки? – я слегка подпрыгнула на стуле, прежде чем чуть отодвинуться назад, – Только если с домашним заданием помогать, – предположила я и пожала плечами. Ромка был непреклонен:       – Да хуй там! – усмехнулся он. Меня начала забавлять его упёртость. – Катька своей матушке песни заливает, мол, Золотова очень раскаивается, что ей нужны оценки хорошие, иначе дома пиздить ремнями будут…       – Это правда? – осеклась я, а зрачки Ромки слегка сузились.       Вот уж такое про Наташу я ещё не слышала.       Я о ней вообще мало, что знаю. Только то, что она водилась с Катей и хотела вызвать ревность у бывшего парня с помощью Ромки – этого было достаточно, чтобы о Наташе сложилось шаткое, неопределенное мнение.       – В том то и дело, что нет, – одноклассник едва ли не заскрипел зубами. Казалось, сейчас он испытывал то, что испытывала я совсем недавно: зудящее чувство несправедливости, что ощущалось, словно песок между зубов. – Тётке её ваще насрать на оценки, её-то и дома почти нет никогда, всё в разъездах. Пиздёж это всё: про ремни, про раскаяния.       – А откуда ты это знаешь? М-может…       Я осеклась, потому что тяжёлый взгляд Пятифана всё за него сказал.       – Золотова у себя часто тусовки устраивает, когда тётки дома нет, – здесь парень слегка успокоился, но напора не потерял. – А значит, и взрослых тоже. Кого в этом доме только не было…       – Ты тоже там был? – непонятно чему удивилась я. Рома кивнул, – М-да, – не зная, что ответить на это, протянула я, вновь отпивая чай. – Но как Лилия Павловна повлияет на все оценки? Она же не все предметы ведёт.       – Лилька просит у нужных училок дополнительное задание, – хмурый Пятифанов снова аккуратно припечатал ватку к ране. – Наташа их выполняет – дома, бля, с решебником! И всё.       – Господи, – последовал мой комментарий, а после усталый вздох.       – Ага, – поддакнул Рома, – И это я только про Наташку.       – А про остальных что? – поинтересовалась я. О жизни остальных участниц змеиной своры мне просто не терпелось узнать – как туда попала девочка из параллели, почему Аня так желала одобрения Кати и почему с каждым разом состав недо-банды меняется. В один день приходят всей стаей, а в другой, видимо, только сама староста и второстепенные девушки.       Пятифанов помолчал, а потом поднял голову и хитро ухмыльнулся:       – А вот тут уже ты продолжай. Как со сворой-то справилась?       Я нахмурилась, когда он решил остроумно ткнуть ватку мне прямо в нос.       – Почему ты на самом интересном прерываешь?! – разгневалась я, пихая его коленом, – Да Боже, перестань! – я принялась отпираться, пока Пятифанов, ржа, словно наглый конь, продолжал тыкать рвотно вонючую вату в моё лицо.       Я даже привстала, пока убирала от себя чужие руки.       – Дебил, – осмелилась я на пересечение границы.       – Да кто бы говорил! – насупился хулиган, всё ещё растягивая хитрый оскал, явно не обижаясь. – Рассказывай давай!       

***

      – А потом я её и ударила.       Я сидела довольно, словно Оля, украдшая чужое печенье.       – Сука, – пробурчал Пятифанов куда-то в сторону, – Почему меня там не было? – страдальчески протянул он и зажмурился. – Ты как её хоть? С правой?       – Да с правой, с правой! – непринужденно захохотала я.       Казалось, я на мгновение переняла вечную беспечность Пятифанова – пожалуется ли Смирнова Лилии Павловне? Дойдёт ли всё до директора? Выгонят со школы? Будут ли мне мстить, или я вышла из категории «бесхарактерные тихони»? Не знаю. И плевать.       И не хочу думать об этом – проблемах, что ждут впереди. Я глянула на Рому – какой-то необъяснимый, но очень тёплый и продолжительный комок завязался где-то в груди.       С Пятифаном было легко: будь напротив кто-нибудь другой, мне явно было бы стыдно рассказывать о подобном – о том, что я буквально распустила руки и ударила собственную одноклассницу. Но не с ним, не с Ромкой – для него такое было, видимо, в порядке вещей. И стыд испарялся вместе с запахом крови.       Почему-то я думала, что Рома поймёт… Ну, или постарается понять что угодно. Перед ним уходила совесть, играли совсем иные чувства, которые я до этого вынуждено прятала по углам перед остальными. Может, так влияла его натура гопника?       – А она че? – весело спросил он, будучи каким-то перевозбужденным. Впрочем, наше настроение не особо отличалось – я широко ухмылялась.       – Ну, она расплакалась, – мне сделалось неловко, но я быстро отогнала любое смущение, вспомнив уже свои слёзы за прошедшие дни и кто являлся их причиной. – Наташа пыталась влиться, но я её припугнула. И всё.       – Они реально ничего не сделали? – раскрыл он рот, удивляясь в очередной раз.       – Нет! – воскликнула я тем же тоном, – Стояли, как истуканы. – мы ухмылялись друг другу, как психбольные – чуть ли не с восторгом.       Гнусно должно быть в душе оттого, что я так легко это повествую. Без капли сожаления, даже с лёгкой радостью. Я должна чувствовать себя извергом, что не может заснуть от черпающих мыслей, но вместо этого я сижу на чужой кухне. Рука моя в чужой хватке, плечи подрагивают от злорадного смеха, а щёки раскалываются от постоянной улыбки. И нет никаких правил, упрёков мамы и криков папы.       Свобода. Это словно по слогам произнёс внутренний голос – смакуя, словно дегустируя запретное в первый раз.       – Ну и туда её! – победоносно воскликнул свой вердикт Ромка. Сейчас он такой… настоящий. Как на собственных фотографиях, повешенных на холодильнике в углу комнаты. Я словила зрительной памятью его восхищённое лицо. Как блеснули глаза в одну секунду, как сорвался весело голос. – Допизделась, змея.       Он снова приступил к своей работе медбратом – схватился уже за бинт. Стал обматывать мои костяшки по довольно знакомой технике, что мы ещё давным-давно изучали на ОБЖ. Пятифан прикасался к моей коже почти невесомо, но так, что я чувствовала его тепло.       Я непроизвольно дёргалась от переизбытка эмоций, несмотря на аккуратность его действий. Свободная рука снова потянулась к кружке, стоящей на столе. Уже до конца остывший чай осел на языке – несколько глотков, и его вовсе не осталось. За окном слегка потемнело, светлое до этого небо сменилось на оттенок пониже. Но это не доставляло, как обычно, тревоги. Только спокойствие.       «Это ты его ещё во всей красе не видела, тако-ое вытворяет. Услышишь сплетни Кати по поводу Ромки, и возникнут сомнения – точно ли это ложь»       В голове пронеслись довольно давние слова Полины, будто будильник – отрезвляюще и горько. Они звучали таким пренебрежительным, неласковым тоном, что почти не верилось. Неужели мы знакомы с одним и тем же человеком – Ромкой Пятифановым?       Я ещё раз метнула взглядом в человека напротив – на его занятое и внимательное лицо.       – Готово, – отчитался он, отпуская мою руку. – Не жмёт?       Я отрицательно помотала головой и показательно покрутила ладонью, мол, удобно.       – Страдалица ты, конечно, – произнёс Ромка задумчиво. Оглядел меня с ног до головы, а потом вдруг будто очухался, – Ты это, – он поджал губы, показательно, но сковано кивнул на меня. – Если кто-нить из них борщить начнёт… Говори, если че!       Сказал как отрезал. Признался и встал, словно находится со мной в одном обществе вмиг стало неудобно. Я приподняла уголки губ – Пятифан считал это движение – и кивнула. Аккуратно, так, что даже очки с переносицы не сдвинулись.       – За себя постояла – это молодец, – пустил он сомнительный комплимент. – Но если какая-нить хуйня подставная или дёргать будут – в бетон закатаем.       – Да ладно…       – Ты для меня дохуя делаешь! – словно возмутившись, вскипел Пятифанов.       – Господи, – фыркнув, прошептала я самой себе. Не знаю, в чём было дело, но он абсолютно точно не любил оставаться в долгу и постоянно пытался найти то, что может восполнить его и остаться «чистым». – Ла-адно!       Хулиган кивнул сам себе и отошёл к подоконнику. Я ещё раз мнимо оглядела свою ладошку. Щёки как-то слишком ощутимо горели, пока ноги пробирало холодом. Пятифанов закрыл окно – вместе с этим и спало какое-то резко наплывшее волшебство момента.       – Ща вернусь, проверю этого дебила, – довольно ласково констатировал Рома и действительно вышел из кухни.       Воспользовавшись перспективой, я принялась более смелее разглядывать пространство вокруг себя. Приметила ещё несколько маленьких фотокарточек на холодильнике – их было даже больше, чем магнитиков.       Не смотря на эту незначительную деталь, кухня была относительно пуста. Чистая, словно убирались совсем недавно, перед приходом гостей. Или просто наоборот, не готовили и ничего не трогали.       Я не собиралась об этом расспрашивать – и так казалось, что я попала в этот дом по случайности, и быть меня здесь не должно. Поэтому сидела, не шевелясь и слушая Бяшины вопли:       – Ало, на! Это моё… – он, видимо, барахтался или бился, ведь звонкий моментами голос пропадал, похожий на барахление экрана телевизора в метель. – Одеяло! Гандон!       

***

      – Я тя провожу.       – А как же Бяша?        Рома глянул на меня с примесью удивления, а после неопределенно махнул рукой:              – Та он спать завалился. Устал после битвы за одеяло своё вонючее.       – Ну… ладно, – ответила я неуверенно, встала и поправила немного смявшуюся юбку, – Пошли тогда сейчас. – я ненароком засмотрелась на чужие чуть покрасневшие щёки и растрепанную чёлку – создавалось ощущение, что Игорь намеревался её оторвать.       Мы довольно быстро переоделись в уличную одежду, я в ускоренном темпе нацепила ботинки и схватила рюкзак. Сейчас, с поднакопившейся усталостью, он ощущался как панцирь для старенькой черепахи – ощутимо тяжёлый.       Мы вышли из дома – я мысленно попрощалась с его спокойствием и чужим уютом. Например, мои стены словно годами или веками хранили в себе бесконечные упрёки и крики, а здесь такая аккуратная, не давящая на голову тишина. Ромка закрыл дверь на замок, напоследок крутанув связку ключей в руке и закинув её в карман кожанки. Я проследила за этим жестом и даже задалась вслух:       – Ты их ни разу не терял?       Роме, очевидно, не сразу дошло. Он вопросительно посмотрел на меня, а потом, узнав, куда ведёт мой взгляд – в правый карман – усмехнулся.       – Терял. Батя отпидорил – больше не терял, – не растерялся он и пожал плечами.       Такая отговорка немало удивила, но я старалась не выдать все эмоции как на ладони – хотя бы для приличия. Раньше Ромка не упоминал своего отца – даже когда успокаивал Бяшу о том, что дома никого из взрослых нет.       – Давай понесу, – предложил Пятифан, указав привычным кивком на мой портфель и незаметно увильнув от темы.       – Да не надо, – ответила я как на автомате. Только подзабыла, что подобные предложения Пятифана почти всегда являлись констатацией факта:       – Да давай!       Я всё-таки сбросила рюкзак с напряженных плеч и не стала спорить – всё равно, что об стенку горох, – вновь ощущая непривычную лёгкость в теле.       – Герой-джентельмен, – достаточно громко для того, чтобы тот услышал, пробормотала я.       Дом Ромы выходил на обыденную тропинку, ведущую через лес, прямиком к моему дому. Лёгкое завывание ветра и хруст слегка подтаявшего снега действовали, словно немалая доза успокоительного. Невольно вспомнилась одинокая дальняя поляна с большим деревом, на ветви которого мы сидели и выветривали всю дурь из головы. Казалось, повторная профилактика мне не помешает.       – А чё ты про ключи-то спрашивала? – внезапно вернулся к былому Рома, пихая валяющуюся под ногами ветвь.       – Да так… От балды, – отмахнулась я. – Просто я тоже теряла.       – И че было? – поинтересовался без напора он.

***

      Я никогда не видела маму настолько злой. Она сопела и шумно дышала, бегая по квартире.       – Мам, ну я уже везде искала. Нет там ключей, – виновато отозвалась я, поджимая ноги на вмиг ставшем неуютным диване. Свирепый взгляд мамы, а после её чуть ли не рык заставил подорваться с места:       – Ещё ищи! Мало того, что Боря нашу связку потерял, – от злобной тревоги она даже не стала привычно называть мне папу папой, а отозвалась по имени. – Так и ты копию!       Я вновь принялась рыться в стоящем рядом полупустом рюкзаке – оставшаяся половина вещей из него валялась на диване. Глаза слезились от стыда и горечи, пока мелкая Оля бегала за мамой, которую словно прорвало:       – Господи, вся в отца…

***

             – Меня не били, но досталось нехило, – достаточно кратко, не смотря на длину всей истории и к тому же её последствий, пояснила я. – Теперь вот…       С этими словами я расстегнула воротник куртки под растерянный взор Ромки и, слегка покопавшись под одеждой, вытащила верёвку на своей шее. Ключ, висящий на ней, помотался туда-сюда, пока я его демонстрировала. Пятифанов принялся открыто смеяться.       – Ебать ты! – и снова разразился он хохотом, пока смущение от сказанного накрывало меня всё больше.       – Не я, а родители! – тупо оправдалась я, но спасти ситуацию это не помогло. Уголки губ поднимались сами собой, пока привычно холодный Пятифанов скалился от смеха, нежели злостно.       Дорога заняла от силы минут двадцать – неспешным, размеренным шагом. Я так устала, что лицо стало не способно выдавать какую-либо эмоцию, а ноги перебирались еле-еле. Ромка тоже замолчал, но как-то более задумчиво, чем от усталости. Изредка, краем глаза он оглядывал меня, но не произносил ни слова, словно количество их на сегодня ограничено и внезапно закончилось. Звенели злосчастные ключи в его кармане, изредка раздражающе цокал просто так язык.       Мой дом стал виднеться на горизонте – единственный более-менее светлый уголок в этой жуткой тайге. Я рассматривала его, словно видела впервые – старые оконные рамы, подоконник Оли, на котором совсем недавно сидела исчезнувшая Сова. На кухне привычно горел свет, вот только из-за моего зрения было сложно разглядеть хоть какую-то фигуру в окне даже будучи в очках. Но почему-то я была уверена, что там стоит мама. Стоит и ждёт моего прихода.       Мне не хотелось, чтобы она увидела меня с Пятифаном. Наверняка посыпется уйма вопросов, а от них и так болела голова. Да и вдруг… расскажет папе? Тогда беды не миновать.       Я остановилась у кромки леса, не решаясь выходить на открытую полю зрения поляну. Упёртый взгляд перевела со своего дома на Ромку – вылитый бандит. Хулиган. Таких родители не любят – они ассоциируются, в первую очередь, с коллекторами, а это – совсем гиблая тема для нашей семьи. Упоминать страшно даже в своей голове, не то, что произносить вслух при ком-то.       – Ладно, – со вздохом начала я. Пятифанов обратил внимание на внезапный, среди тишины, звук. – Спасибо тебе.       Может, это было глупо, может – нет, но я протянула вперёд забинтованную руку. Рома глянул сначала на неё, потом перевёл глубокий взор на моё лицо, и всё-таки сжал ладонь в своей. Лёгкое, почти трепетное касание. Я прочувствовала мозоли на его руке.              Простояв так секунд пять, Пятифан произнёс:       – Бывай.

***

             – И где ты так долго была?       Нетерпеливый голос мамы не заставил себя ждать – а я всего лишь успела скомкано расстегнуть замок куртки, и то не до конца.       – Оля домой пришла часа три назад, – продолжала гнуть своё мама, выходя из кухни. Мои догадки оказались верны – она стояла там, будто выжидая меня из окна. Оценив ситуацию, я поняла, что мама сейчас явно не в настроении.       Я не смогла сдержаться от язвительного комментария:       – А у Оли четыре урока без продлёнки, – тихо и сдержано, но всё равно заставив её остолбенеть. Хотелось поскорее добраться до кровати, а мне продолжают жужжать перед ушами. Достало, – И довозящий до дома папа. – этот комментарий звучал чуть ли не обидчиво, словно я – ребёнок, которому не разрешили сотворить какую-нибудь глупость.       Мама уловила эту интонацию и немного сморщила лоб.       – Ты ещё пререкаться со мной будешь? – спросила она, не сбавляя обороты. Прядь с её короткого хвоста выпала, отчего она раздражённо заправила её за ухо. В этом жесте я прочитала явную враждебность ко всему – она была явно не в настроении. – Ты сама в этом виновата. Не ссорилась бы с папой – доезжала бы на машине тоже.       – Да-да, – отмахнулась я, словно от назойливой и допытливой мухи, пытаясь сдержать рвущуюся наружу злость. Внутри загорелся мелкий огонёк, заставляющий почувствовать небольшую испарину. Я повторила чужое немилое выражение лица и стянула куртку. Быстро, резкими движениями – это не ушло от внимательного и требовательного взгляда матери.       – Хватит психовать, – вдруг её глаза задержались на моей ладони. Слегка расширились, но быстро и холодно вернулись в привычное состояние. – Это что?       Она спросила это недовольно, но тем не менее, в голосе были слышны изумленные нотки. Мама несильно схватила меня за руку, прошлась глазами по забинтованным костяшкам. Я вырвалась из чужой хватки – возможно, слишком резво, так как мама вытаращилась на меня ещё более агрессивно. Появилось желание просто подлететь в свою комнату пулей. Не хватало ещё ремня получить…       – Ничего, – неоднозначно ответила я и спрятала руку за спину. Словно это могло стереть маме память и как-то спасти ситуацию. – Случайно получилось.       Знала бы она, что это вовсе не случайность. Наверное, мама бы полностью и окончательно во мне разочаровалась, если бы была в курсе того, что я неделю с лишним готовилась кого-то ударить и какая мятая у меня подушка, служившая грушей.       Я не успела придумать нормальное, хотя бы хилое оправдание, оттого мама и замолчала – по её лицу и грозной позе было понятно, что она требует объяснений.       – Антонина, – неприятно, полным именем назвала она меня. Это звучало так отторженно, что хотелось по-животному и в отвращении поднять верхнюю губу, но я подавила это на своём и так кислом лице, – Ты не договариваешь. – не уточнила, а подтвердила мама.       Тело было напряжено – и её, и моё. Не знаю, почему, но я подумала, что с минуты на минуту у неё начнётся приступ. Странная мысль, что пришла буквально с ничего… Я помотала головой, пытаясь вытрясти из неё все пугающие картинки, что рисовало воображение. Рука чуть не потянулась к лицу, дабы прописать самой себе пощечину, но я совладала с собой. Однако с рвущимися наружу претензиями справиться не получилось:       – Я? Я ничего не скрываю, – голос дрожал, но скорее от переизбытка чего-то необычайного, чем от страха перед родительницей. – В отличие от тебя.       Мама удивлённо усмехнулась – нервно, со спрятанной опаской, но всё ещё снисходительно:       – Да? И что же я от тебя утаиваю? – и говорила она это так… раздражающе. Будто и вправду – самая честная душа.       – Что со мной? – спросила я, чувствуя, как стягивает горло. Я вздохнула более глубже, – Что за таблетки я принимала? Чем я болею? – я поправила очки, внимательно разглядывая свою не особо заинтересованную собеседницу. Я выделяла тоном каждое начало своего нового вопроса – их было так много, что сбивались мысли, но высказала я только одну треть.       – Ничего сверхъестественного, – улизнула мама, и я заметила, с какой силой сжались пальцы на её сложенных на груди руках. – Обычные успокоительные.       – Обычные успокоительные так не действуют! – вспылила я очевидной лжи. Получилось слишком громко – даже Оля выглянула из своей приоткрытой двери. Становилось горько от того, что мама и вправду подумала, что я проглочу эту не старательную ложь вместе с очередной таблеткой. Пусть и сейчас меня никто не заставляет их принимать – кто знает, что будет потом? Вдруг, маму вдруг перещёлкнет и под носом снова появится жёлтая, похожая на труп осы пилюля? – Я говорила тебе ещё тогда: они мерзкие!        Я попыталась успокоиться и осеклась – хотя бы ради сестры. Выдохнула резко, перевела взгляд на второй этаж и снова обратно, на маму.       – А ну-ка прекращай немедленно! – шикнула она на меня, приподняв плечи, словно злая кошка, у которой намеревались украсть собственных котят. – Какой пример ты сестре подаёшь? Не маленькая ведь уже.       Этим она меня и осекла – удар не в бровь, а в глаз.       – Таблетки для здоровья твоего, а ты на вкус, видите ли, мерзкий жалуешься. – строго и непонимающе пристыдила мама. – Ты – старшая. Прекрати уж…       Я успешно проигнорировала чужие слова и рывками поднялась по лестнице, оставляя начавшую заводиться родственницу. Её слова тонули в скрипах половиц под моими стопами.       – Тоня!       Я закрыла дверь изнутри. Завалилась на кровать, трепетно вдыхая свежий запах собственной подушки – мама сменила наволочку.       Мысль о маме, что осталась за дверью, заставила болезненно поморщиться.       В голове то и дело проносились воспоминания сегодняшнего дня, в основном связанные с Катей. В груди то и дело разливалось удовлетворение и беспощадное тепло. Её зарёванное лицо приносило мне столько силы. Я на время позабыла свою внешность, за которую то и дело получала косые заинтересованные взгляды, свои интересы, которые тоже частенько высмеивали. Забыла всё. Помнила только Смирнову, что была такой уверенной, пока унижала меня.       Во рту стоял привкус ромашки. А от рукава немного пахло другим Ромашкой. Я глупо усмехнулась лицом в наволочку с динозаврами.

М-м, какое разнообразие! Всё ещё динозавриками балуешься?

      

***

      Всю ночь мне казалось, что за мной кто-то постоянно следил из окна, хоть оно и почти всё время было плотно зашторено.       Я изредка просыпалась посреди ночи – вообще без причины. Разглядывала комнату, а в большей части окно, и ничего не подмечала. Но ощущение чьего-то присутствия не покидало меня ни на миг.       Умывшись и причесавшись, я ждала как всегда опаздывающую Олю. Смотрела в окно, но уже на кухне – выглядывала тени в дебрях, которые так давно не видела. Ни Медведя, ни Волка, ни Совы, ни Алисы. Странно это всё – словно затишье перед бурей. Грудь снова заняла тяжесть. Я вновь ждала атаки, но уже не от школьных «приятельниц», а от… Нечто.       Оля промчалась с лестницы. Бросила у входной двери рюкзак, словно её вовсе не заботило то, что этим жестом она может разбудить спящих родителей. Эх, мне бы её беспечность.       – Опять своих теней высматриваешь? – недовольно пробурчала она, забирая из моей руки только что сделанный бутерброд с помидорами и огурцами. Я глянула на сестру неодобрительно – она проглотила этот взгляд вместе с моим завтраком.       – Да, высматриваю, – хмыкнула я в ответ, вновь возвращая глаза к замёрзшему окну. Я не сильно сердилась на неё – всё равно есть не очень хотелось, хоть желудок и сжимался.       – Бука ты, – нежданно сказала Оля, раздражающе тыкая указательным пальцем мне куда-то в щёку. Именно в ту, в которую вчера любезно ударила Наташа. Благо, особого следа на бледной коже не осталось – меньше поводов для лишних вопросов, переживаний и неловкости.       – Чего это? – тихо возмутилась я, отводя чужую руку от своего лица. Она пахла зубной пастой и родным, мягким запахом. Так и пахла сестра – сгущёнкой, чернилами из-за разрисованных пальцев и сладким шампунем.       – Что у тебя с рукой? – перевела она тему. Довольно умело – оттого я сразу подобралась. Под напористым умоляющим взглядом Оли становилось невыносимо – ещё один человек, перед которым я не умею врать. Сразу совестно.       – Упала на физкультуре, вот, медичка обработала, – как можно непринужденно ответила я, не поворачиваясь. Знала, что сестра испытующе испепеляет меня лесными глазами, проверяя на прочность.       – Хм, – только и проронила она, явно не поверив. Я чувствовала себя будто на допросе у Тихонова – давно он, кстати, не объявлялся.       Оля присела за ближайший стул, не на своё место. Она не отрывала от меня своего внимания – впрочем, сестра этого и не скрывала.       – А маме почему не сказала? – смахнула она крошки с уголков рта. В этом вопросе пряталась видимая настойчивость: Оля явно планировала копать глубже.       – Не хочу, – отрезала я, перекрывая любые пути к правде.       В своей школьной форме сестра выглядела не столько мило, сколько старше своего возраста. И очень похожа на маму своими зелёными большими глазами – но не такими донельзя странными, как у меня – а красивыми и глубокими. И тяжёлыми. Оля испытующе впилась в меня ими, чуть сведя брови к переносице. Её собранные в тугие, довольно длинные и не худые косы совсем не равнялись с привычными растрепанными хвостиками. Без заколок, только резинки разного цвета – наверняка она просто не нашла одинаковые.       – Хватит, – голос её огрубел донельзя странно и непривычно. Я, неожиданно для себя, вздрогнула от этого звука. А потом послышались слова. Отрезанные друг от друга, но явно связанные:       – Хватит. Мне. Врать.       Дух спёрло, но я нашла в себе силы на очередную ложь.       – Я не вру, – мягче, чем до этого, произнесла я. Но сестру это только больше раззадорило – она вскочила, словно кто-то ужалил её в бок.       – Да ты постоянно врёшь! – она повысила тон, поджимая губы. А когда открыла их снова, оттуда полилась тирада. – Ты сама говорила, что я могу делиться всем, что меня беспокоит! Тогда почему ты ничего не рассказываешь?       – Оль.       – Ты клялась маминым сердцем, что мы вместе улетим в страну Питера Пена. Говорила, что всегда со мной! На моей, – она заглотила побольше воздуха. – Стороне! Да?! – ударив себя в грудь, яростно тараторила сестра. Омерзение застыло на её лице, словно она отбивалась от какого-то несуществующего отродья, нежели говорила со мной. – А ты… А ты теперь стала такой же, как родители!       – Какой? – спросила я тихо, врозь Оле. Её щеки покраснели, глаза были на мокром месте, но она стояла на своём.       – Злой! И… И тупой!       – Чего? – я вытаращила на неё глаза. Не верила, что правда это услышала. Не в шутку, не в подколку, а на полном, сквозящем злостью серьёзе. – Ты…       Я не могла подобрать слов. Сглотнула, как и до этого глотала все обвинения.       – Не буду я тебе больше ничего рассказывать, – отбрила сестра, сжимая кулаки. Чужая рубашка натянулась в районе рукавов. – Раз ты этого не делаешь.       Вмиг, всё стало на свои места. Все эти молчанки, отстраненность, на постоянной основе закрытая дверь в детскую…       – Оль, я бы рассказала!.. – отвечала я, в надежде исправить всё то, что мы намешали. Хотя, скорее всего, не мы – а я. – Я сейчас! Я просто сейчас н-не могу…       Отмазки застряли в горле. Я правда «не могла». Не могла показать свою самую слабую, страдальческую сторону, не могла рассказать о том, что никому не рассказывала. В прошлой школе – когда надо мной издевались два парня из моего класса – родители пытались расспрашивать меня об издевательствах, а я лишь гордо отмалчивалась. Потому что это было ниже меня – чтобы близкие увидели то, что я тщательно скрывала. Мою главную слабость, побитую точку. То, что я не могла дать сдачи. Как давала вытирать об себя ноги, сама же от этого страдала, но по итогу так и не смогла взять себя в руки.       Оля взмахнула своими косами при резком повороте головы. Она вышла из кухни, топая резче слона. И как родители ещё не всполошились от воплей и стуков?       – А я не могу сейчас разговаривать, – послышался голос из прихожей, – Не иди со мной. И в школе не, – она прервалась. Тон слегка сорвался, но, видимо, Оля взяла себя в руки. Послышался шелест курток. – Не общайся!       Я встала со стула, пошла быстрым шагом в ту же сторону. Сестра встала, напяливая шапку – резво, криво, явно спеша.       – Да хватит тебе! – безнадежно воскликнула я. Она уже натягивала на ноги ботинки, не расстегивая застёжку и не развязывая шнурки. Получилось с трудом, но всё-таки успешно. Я засуетилась, не зная, куда броситься. – Ну Оль!       – Отстань, – буркнула она, незамедлительно накидывая на плечо рюкзак. – Ходи и дальше таким сухарём.       Я застыла. Оля открыла дверь и вышла, хлопая так, как не хлопал ни один злой отец. Напоследок я смогла расслышать звонкий всхлип – она плакала.

***

      Я следовала за сестрой всё то время, что она шла в школу. Позади, ведь Оля убегала от меня, не позволяла идти рядом. И так вплоть до кабинета знакомого младшего класса.       Я чувствовала себя разбито, глядя вслед хрупкой спине и замечая на себе непонятливый взгляд Олиной классной руководительницы. Она тоже заметила изменения, кивнула в знак приветствия, на что я ответила ей тем же и поспешила уйти, как только сестра уселась за своё место.       Вновь всё какое-то не такое. Теперь на меня обращено ещё больше взглядов, чем было до этого. И все казались мне странными – не передать, что каждый томил в своих глазных яблоках.       Слухи здесь разлетаются с мимолётной скоростью – неужели все знают о случившемся за школой? Но кто мог рассказать? Неужели Смирнова всё-таки нажаловалась на меня?       Я намеревалась узнать причину, переступая очередную ступень. У расписания толпилась куча народу – может, и смысла не было протискиваться между ними, но я это сделала.       И обомлела.

      ВНИМАНИЕ! ПРОПАЛ РЕБЁНОК!

      Вова Матюхин, Семён Бабурин… Появился их третий сосед, вернее, соседка. Ещё одно объявление висело чуть ниже. Я перечитывала одно и тоже имя несколько раз – не верила, не хотела верить.

Смирнова Катя, 15 лет.

Ученица 9 «В» класса. В последний раз Катю видели на школьном дворе.

      Внутри что-то ухнуло вниз. Всё тело сквозило холодом. Казалось, пульсации отдавались везде: в ушах, что вдруг перестали слышать что-либо, в груди, в запястьях, в висках.

      Приметы: рост 165, глаза зелёные, волосы светло-русые, худощавого телосложения…

             Я вглядывалась в фотографию знакомой донельзя девушки. Миловидная и, вместе с тем, лживая улыбка. Она смотрела в объектив, явно не представляя, что получившаяся картинка вскоре появится в объявлении о пропаже.       В ушах образовался монотонный звон. Я стояла, пока мимо меня всё ещё существовали остальные: ходили, толкались, переговаривались.       – Катя пропала, – шептал кто-то обескураженно.       – Это та дочка Лилии Павловны! Ты че, забыла?       – Как же так?..       – Она же прямо в посёлке жила, в многоэтажке. Средь бела дня затерялась?       – Та ещё сука…       – Катенька…       Все голоса смешались, диалоги перепутались. Через меня протискивались, шагали, а я не могла опустить голову. Судорожно вглядывалась в её лицо. Навстречу удивлению пришло отрицание – этого не может быть!       Может, Катя просто пришла домой позже обычного, а Лилия Павловна успела забить тревогу? Может, прямо сейчас подойдет завуч и снимет с расписания прямоугольную бумажку, извиняясь за несостыковку?       Ошибка. Это всё ошибка.       – Антонина!       Ладонь, что легла на моё плечо, заставила встрепенуться. Таня. Она выглядела улыбчивой среди обескураженной толпы.       Катю знал каждый. С кем-то она здоровалась. Переговаривалась. Кому-то улыбалась. С кем-то дружила. Кого-то подставляла. Кем-то управляла и угрожала. И Таня была одной из таких персон. Знала ли она о пропаже? Улыбалась ли она именно по этой причине?       Сердце забилось быстрее. Меня это испугало. Я стояла, чувствуя подступающую тошноту, хотя толком ничего и не поела. Произошёл резкий упадок сил, словно Таня своей непричастной улыбкой высосала из меня всю душу. Или, быть может, это сделала молчаливая Смирнова на объявлении. Они давили на меня своими глазами – хотелось спрятаться, уберечься, скрыться в недрах леса, словно стволы деревьев могли мне незримо помочь.       Мне не было места среди смазанных лиц, среди удушающей тошноты, среди липкого страха, прилипающего склизкими щупальцами к моему горлу. Я ощущала крик в своей голове и одновременно с ним оглущающую тишину.       – Ты чего? – как ни в чём не бывало спросила Таня. – Тебе плохо?       Я не смогла и слова выдавить. Думала, что вывернет прямо на неё. Руки и ноги мелко затряслись, резким движением я убрала ладонь с моего плеча. Таня немало удивилась и стушевалась, а уголки её тонких губ дрогнули.       Я вновь глянула на Смирнову. В её глаза, изображенные на такой страшной бумаге. Волосы на затылке зашевелились от наступившего долгого осознания. Я отвернулась и протиснулась сквозь толпу, не понимая, куда идти. Перед глазами поплыло, в ушах всё ещё звенело – я не понимала, окликает ли кто-то меня, говорит ли какую-нибудь гадость вслед, чьи голоса доносятся всюду. Я поплелась по лестнице, вцепившись в перила. Ком стоял в горле, такой густой и тяжёлый, что становилось трудно дышать.       Лямки рюкзака спадали с плеч, а я судорожно их поправляла, стараясь не рухнуть на очередной ступени. Я вздыхала и вздыхала, но ни один из этих жалких вздохов не мог до конца слажено выполнить свою работу. Словно вход в лёгкие заколотили, словно сжали и так тугой поводок, словно жёстко ударили ногой прямо в солнечное сплетение. Словно я окончательно развалилась, не в силах совладать своим телом и движениями, и многолетний механизм потерпел крах.       Я не до конца понимала, что произошло, но реакция пришла мгновенно, осенила, словно оглушающий яркий фонарик, направленный в лицо. Я почувствовала ступнями пол, но земля всё равно уходила из под ног.       Шагала, намереваясь уйти, только не знала, куда именно деться.       

      Да пропали ты пропадом, Смирнова!

             Я сжала зубы, когда собственный голос, полный злости, обиды и жаждавший справедливости настиг меня врасплох. Прямиком неделю назад, в этой самой школе, я пожелала ей пропасть. Смотрела в тоже самое лицо, что и сейчас висело на доске объявлений. Кричала то, о чём сейчас жалела. Мысли спутались, вырванные из контекста фразы бежали по моей голове, спотыкались, сталкивались друг с другом, словно одичалые.       Хотелось помыть рот с мылом, отодрать ладонями лицо и смыть в слив вместе с ледяной водой.       Дыхание спёрло. Каждое слово, каждое воспоминание, каждая перепалка теперь резала по совести. Пропала гордость.       Я представила, как Катя лежит там, в лесу. Как её волочит кто-то неизвестный, такую беспомощную и слабую. И как она испугана, и как слёзы текут по её щекам. И как ей страшно от неизвестности, от ожидания смерти. Она тоже человек – со своими страхами и заморочками, со скелетами в шкафу и недостатками. И она тоже хочет жить.       Если бы я не пошла за школу… Если бы я дала себя унизить, дала ей самоутвердиться, выиграть… Тогда она бы ушла с остальной сворой, тогда не осталась бы одна – заплаканная и безобидная.       Груз вины ожидаемо, а вместе с тем и тяжко ударил по плечам.       – Да ал… блять! Ты… мен…я д…фишь, Петрова?       Я даже не вздрогнула, когда перед лицом замаячил Ромка. Такой привычный, повседневный, явно только пришедший с улицы – стоял в кожанке, на которой остались капли от растаявших снежинок. Вместо ответа я закашлялась, так и не смочь выдавить из себя набор хоть каких-то букв. Ни «помоги», ни «Смирнова пропала», ни «не могу дышать».       Ничего. Словно стала инвалидом или откатилась с десяток с лишним лет назад и вновь стала неспособным ребёнком.       – Так, – Пятифан насторожился. Я напрягала слух со всей силы, чтобы не терять чужой голос из виду, на котором сумела сосредоточиться. Рома слегка попятился, словно боялся заразиться несуществующим гриппом, но потом решительно подошёл ближе. – Вый…м? Тебе хуе…во?       Я часто закивала, будто находясь в припадке. В мыслях промелькнула мама, что охватил приступ – как она каталась по полу, как текла пена по её подбородку, как хрупкое тело охватывала судорога и как закатывались родные глаза. Собственные ладони сами собой потянулись к горлу, словно намереваясь прорыть дыру в коже или достучаться до лёгких.       Меня тошнило и знобило, пока Пятифанов прикасался ледяной ладонью к моей руке и закидывал её себе на плечо. Я облокотилась на него чуть ли не всем телом, словно надеялась залечь пластом, как если бы Пятифан был песком, а я скатом. Я намеревалась грохнуться, еле переставляя ногами. Непривычно яркий свет от ламп пронзал чуть ли не насквозь, отчего глаза ещё больше слезились.       Я чувствовала себя жалкой, пока не могла ни о чём думать, пока не могла передвигаться без помощи, словно ноги вмиг отказали. Я чувствовала, что на меня смотрят – и не только Рома, шедший к выходу – и этот стыд стискивал виски и заставлял щёки гореть. Я готова была уйти в лес, лишь бы полегчало от свежего воздуха. Лишь бы только это помогло…       – Ромыч, а чё с ней? Она бледного словила?       – Или, может, у неё астма? Ха-ха-ха…       Сквозь пелену, словно запертая в банке, слышала я чужие голоса. Не могла разобрать – они насмешливо раздавались в моей голове или существовали наяву? От пнул дверь на выход, отчего стоящие за ней люди недоуменно разошлись. Я сморгнула выступившие слёзы и смогла видеть лучше чужие вопрошающие лица. А потом поняла, что на моей спине больше нет портфеля.       Хулиганы, привычно курящие на крыльце, делись в разные стороны – куда? Я уже и не видела.       – Слышишь меня? Кивай или бошкой мотай, – эта фраза звучала более отчётливо, нежели остальные, но всё ещё будто где-то вдалеке.       Я кивнула, дрожащей рукой вытирая слёзы с щеки, а второй вцепляясь в воротник рубашки. Хотелось оттянуть его, порвать, и не важно, как это бы выглядело. Ромкины взволнованные глаза впились в моё лицо – бегали, будто что-то выискивали. Я почувствовала стену у себя за спиной и облокотилась на неё. Колени подкосились, но Пятифанов схватил меня за плечи и удержал на месте, вдавливая в холодный бетон.       Но даже мороз не приводил меня в сознание.       – Меня слушай и делай, как говорю, – напряженно талдычил парень под мои безнадежные хрипы. – На счёт три, долгий вдох через нос, задержка дыхания, выдох через рот.       – Н-не смог-гу, – выдавила я не своим голосом, и Рома стал грубее. Слёзы лились почти рекой, а рот всё так же оставался открытым.       – Раз, два, три! – пальцы на моих плечах сжались жёстче, будто намереваясь разбудить от вечного сна. – Хорош нюни распускать! В руки в себя взяла и повторяй!       Он вздохнул, как и сказал до этого в своей не продолговатой инструкции. Я, не отрывая от зрелища глаз, кое-как повторила это движение, пока горло сдавливали жуткие спазмы, а спина покрывалась частыми мурашками. Я задержала дыхание – Пятифанов неотрывно следил за мной, будто его оставили приглядывать за маленьким непослушным ребёнком. Он выдохнул – выдохнула и я, чувствуя, что ничего не меняется.       Мысль и страх о том, что я сейчас умру на этом пропахшем куревом крыльце заставили дёрнуться и снова пустить слезу. Но Пятифан был непреклонен:       – Ещё раз!       Сердце билось – я ощущала пульсацию везде, но всё ещё чувствовала, что задыхаюсь. Глаза едва не закатились, но Ромка встряхнул меня со всей силы.       – Ещё раз, – повторил он тише, но твёрже.       Губы дрожали, а ладони обвили чужие напряженные запястья.       – Я у-ум-мру.       – Вдыхай.       Я послушалась его словам, испарившимся в внезапно поднявшемся ветру. Задержала. Выдохнула. Не верила, что поможет.       Снова. И снова. Пятифанов резким движением убрал попавшие на моё лицо белёсые пряди.       Следующий глоток воздуха шёл легче. Но всё ещё не настолько надёжно, как обычный.       – Лучше? – поинтересовался хулиган, закусывая щёку изнутри. На его лице застыла непонятная мне эмоция – парень весь побледнел, либо так казалось моему воспаленному разуму.       – Нем-много, – отчиталась я, часто дыша. Я прикрыла глаза от усталости – хотелось куда-нибудь завалиться и уснуть, но очередная встряска от Пятифана заставила мигом проснуться от мимолётной сонной пелены. Не знаю, почему она на меня нашла – тело отдавалось пульсацией буквально везде.       – Чтоб опять не ебануло, называй то, что я скажу, – заговорил он, всё ещё непрерывно придерживая меня. – Пять предметов, которые ты видишь. Смотри и говори.       – Ты… – я припала взглядом к человеку, находящемуся неприлично близко. Руки обессилено упали, и пальцы расцепились от чужого тела, – Луна, – я подняла взор, подмечая белый, светлый круг. Он внушал надежду. – Забор… Снег. Кожанка…       – Хорошо. Четыре предмета, к которым можешь прикоснуться, – диктовал Ромка свои правила.       – Стена. Лесница, – он кивал с каждым новым словом, а я будто училась заново разговаривать и как-то коммуницировать с окружающим миром. Огляделась – пусто. Ни единого человека, кроме того, кто стоял напротив. Вертела головой, подмечая новое. – Ты… Дверь.       – Три предмета, которые слышишь, – его голос звучал, как успокоительное, как диктор в выдуманном слащавом мире, который хотелось слушать и слушать, подаваясь гипнозу, дабы не вернуться обратно в реальность.       – Ты. Ветер… Звонок, – за дверью действительно послышалась трель громкого звонка.       Меня отпустило. Во всех смыслах.

***

       Страх – вот, что я ощутила, когда уже отрезвевшим мозгом поняла, что Кати нет. Страх был не липким и тягучим, а тяжёлым и остывающим.       Нет Смирновой – той, которую я ненавижу всем своим сердцем. Нет старосты – той, которая объявила мне свой бойкот, распустила сплетни обо мне по школе. Нет гадюки – той, что издевалась надо мной и той, которой я наконец-то дала сдачи. Буквально вчера.       Но в конечном счёте облажалась я.       Куда она побежала после своего поражения, оставляя позади меня и своих лжеподружек? Почему она пропала? Потерялась? Или… кто-то помог ей потеряться?       Я подогнула колени и положила на них разгорячённую голову. Толстая ткань колготок соприкасалась с моим лбом.       В пропаже одноклассницы виновата я. Кто знает – быть может, если бы я не пошла вчера за школу, отбилась бы от Наташи и убежала домой, то этого бы… и не произошло?       Я перевела дух, прежде чем поднять голову и обратиться к Пятифанову, что просто сидел рядом, на ступеньке повыше, и внимательно ожидал непонятно чего: то ли объяснений, то ли того, что я соберусь и встану на урок биологии.       – Катя пропала, – шепнула я, ощущая отвратительную сухость в глазах. Их щипало, но слёз больше не было. Я сняла очки, положила их на согнутые колени и принялась растирать влажное от пота и исчезнувших слёз лицо.       Какие теперь будут последствия?       Ромка сидел неподвижно – хоть я и не видела сейчас его лица, но точно знала, что он не отрывает от меня своего изумленного взора. Молчал. Может, рассчитывал на то, что я неудачно пошутила после непонятного всплеска, может, просто долго обрабатывал эту непростую информацию.       – Смирнова? – глухо поинтересовался Пятифан, тяжело вздыхая. Голос его был неверящим, как у не совсем трезвого человека, что ещё не очнулся. Я нервно усмехнулась, хотя на душе было вовсе не весело:       – Смирнова, – кивнула я, вновь натягивая очки на переносицу. Брызги осели на стёклах, но я не спешила их вытирать. – На расписании объявление висит. Пропала вчера. В последний раз её видели на заднем дворе школы.       Повисло молчание. Рома переваривал эту новость, которую до меня, очевидно, и не знал. Мы пересеклись взглядами – его, слегка удивлённый, посерел. Мы оба всё понимали. Понимали, что Кати нет с тех пор, как я её ударила. И что я оставалась одной из немногих людей, что видели её тогда, в последний злосчастный раз.       Я вдруг заговорила, зачем – не знаю. Но изо рта посыпались своего рода откровения. «Будь, что будет».       – Это из-за меня, – произнесла я тихо, невесомо. Это признание повисло в напряжённом холодном воздухе. В сердце перестало колоть, будто я всё-таки смирилась с неизбежным. Внутри была бездна – чёрная, с примесью страха, но всё же такая безразличная. – Она же вчера одна после стычки убежала.       Пятифанов слушал молча. Я не смотрела на него, но ощущала на себе этот взор. Игнорированный, глубокий, печальный.       – Если бы я вчера не пошла за школу… – шмыгнула я, чувствуя, как начинает ломаться более-менее ровный до этого голос, – Она, быть может, и домой бы добралась, – я принялась заламывать себе пальцы. Хруст был негромким и почти не приносил нужного удовлетворения. – В компании. Не одна.       Я решилась посмотреть на Рому. Его взгляд был столь понимающим, что я осеклась. После недолгого молчания, он всё-таки ответил:       – Когда пропал Сёмка, я… испытывал чет похожее, – говорил Пятифан с потухающей громкостью. Столь личное признание в ответ я услышать никак не ожидала. Мои брови непроизвольно дёрнулись вниз, пока одноклассник продолжал. – Он же пропал как раз после того, как я ему прописал. Семён тоже один ушёл тогда.       Я поджала дрогнувшие губы. Совсем забыла про то, при каких обстоятельствах пропал Бабурин – в таких же, как и Катя.       – Я тогда пиздец как испугался. Но, – Ромка сглотнул, а после сморщился. – Но… скорее, за свою шкуру, а не за Бабурина. Что на меня все пропажи повесят и дело закроют.       Как же прекрасно я понимала Пятифана в этот сокровенный миг. Он не пытался оправдываться – просто выдал свою правду, какой бы она ужасной и не была. Мне бы не хватило смелости так же признаться в этом самостоятельно, но сейчас… Я шепнула:       – Так же, – я посмотрела в чужие глаза. Они слегка расширились, но позже вернулись в изначальное спокойное положение. Поверил.       – И… как тебе это ощущение?       Я утёрла холодный нос. Спрашивать в обычной ситуации такое было неудобно, но сейчас эффект был как от таблетки – сонный, глубокий, медленный, без лишних эмоций.       – Ощущение вины и скорого пиздеца? – уточнил Рома. – Хуево.       Мы вновь сидели молча. Идти обратно на урок смысла не было – заявляться к половине равно провалу и упрёкам говорливой завуча, что наверняка словит нас в коридоре после доноса уборщицы. Я положила подбородок обратно на подогнутые колени, втягивая воздух – всё никак не могла надышаться, будто чувствовала, что мне вот-вот снова перекроют кислород.       – Значит, мы оба виноваты в их пропажах. – вынесла я вердикт, даже не побоявшись этих тяжёлых слов. Посмотрела на Пятифана боковым зрением – он казался смиренным, но напряжённым. – А ещё это значит, что мы с тобой в одной коалиции, – ухмыльнулась я такой отчаянной улыбкой, будто небеса вот-вот рухнут на нас, но нужно хоть как-то сохранять беспечный вид. Хотя с виду это, наверняка, напоминало нервный тик и случайную гримасу.       – Че? – вопрошающе глянул на меня Пятифанов. – Какая «коалиция»?       – Ты не знаешь это слово?       – Нет, бля, чет знакомое, но я забыл, че оно значит! – оправдался Пятифанов, смотря по сторонам так, будто значение могло валяться где-нибудь в округе.       Не смотря на застывшие слёзы в глазах, я пояснила с невозмутимым видом и страшной слабой усмешкой на пересохших губах:       – Ну, коалиция – это такое объединение или группа людей, которое преследует одну цель.       – А-а, точно, – понятливо кивнул Пятифан, а после вновь вскинул бровь. Озадаченный вид вновь вернулся на круги своя. – И че за цель мы… преследуем?       – Не сесть в тюрьму, по крайней мере. – пожала я плечами. В следующую секунду Ромка ободряюще, уже знакомо и безобидно, слегка пихнул меня.       – Кинут в одну хату – и всё будет заебись. – пришло мне в догонку так беспечно, словно мы уже сидели в камере.       Тишина вновь повисла в воздухе. Я старалась не думать ни о чём, а лишь разглядывать уже и так знакомую округу. Сидеть в одной рубашке и юбке на утреннем морозе было холодно – зубы то и дело стучали, но я бы скорее умерла, чем предложила зайти обратно в здание. Там давили стены. Там давили взгляды. Там висело ровно три объявления. И как минимум в двух вину делила я.       Я сглотнула вязкую слюну, а после пересела на одну ступеньку вверх. Бёдрам стало ещё холоднее, мурашки в очередной раз пробежали наперегонки, но я лишь придвинулась ближе к Пятифану.       – Холодно? – догадался он, принимаясь снимать с себя куртку. Я вовремя его остановила:       – Тш-ш, – не нашлась я с ответом поумнее, – Себе оставь, – получилось слишком резко, и я поспешила исправиться. – Я так хоть остыну…       – Сляжешь с температурой и пропустишь дохера уроков по физике, – выдал вдруг хулиган, поднимая уголок потресканных губ. После недавнего оцепенения, он, кажется, стал приходить в себя – в первую очередь привычно язвить. – Ваще выпадешь, когда обратно придёшь.       Каждое чужое слово воспринималось медленно, словно я заново училась понимать информацию и только-только обрела дар слуха. Язык действовал ещё медленнее, пока мозг пытался выудить нужную информацию для ответа среди беспорядочного кома в моей голове.       – Да иди ты, – пихнула я его локтём, слабо ухмыляясь. Скорее вынуждено, делала так, как нужно делать нормальному человеку. – Сейчас бы о физике думать.       – Так если ты её не понимаешь!       Я сжала губы и многозначительно поглядела на Рому. Тот выглядел самодовольным, как наевшийся вдоволь лис, поймавший целую ораву мышей. Алиса мельком предстала в моих мыслях, но я так же быстро перешла от неё к другой.       – А ты прям уж знаток! – не осталась я в долгу, скрещивая на груди руки. Это действие хоть как-то согревало.       – Э-э! – возмутился парень, растерянно и злобно хмурясь. Мы оба понимали, что это всё блеф. – Я тебе, ваще-то, задачу помог решить! А-то так бы и стояла истуканом.       – Вот это благода-ать… – саркастично протянула я. Рома толкнулся мне в бок своей нетёплой кожанкой. – Ну-ка, хватит! Я всё равно двойку получила, не выделывайся!       – Я так-то тоже! – принялся он наиграно кричать в ответ. Я чертыхнулась, вытянула ноги и смогла выдать из себя нужные слова вместо очередной подколки.       – Ладно-ладно… Прости. Из-за меня же тебе попало. – тень улыбки спала. Я поёжилась в очередной раз, чувствуя, как снежинки падают мне на волосы и как постепенно путаются меж собой пряди. Ромка шепнул, глядя вперёд:       – Не ты виновата. – его фраза звучала двусмысленно и тяжко. Сделалось неловко, и я не нашлась с ответом, подгибая обратно ноги и обвивая колени руками.       Пятифанов покопался в карманах спортивок, вытащив оттуда из одного зажигалку, а из другого – пачку сигарет. Достал одну и чиркнул. Огонёк зажёгся всего на секунду-две, не успев толком появиться.       Теперь, после пережитого нечто, я всерьёз осознала, как коротка жизнь – так же, как и внезапно вспыхнувший мелкий огонь в потрепанной тёмно-зелёной зажигалке. Рома убрал её обратно, прижался губами к фильтру. Каждое движение было отработанным, но всё-таки смазанным. Я видела, как немного дрожат его ладони, но он, видимо, пытался скрыть эту мимолётную «слабость».       Ты можешь жить, а потом, в один такой же, как и остальные момент, просто перестать дышать по любой причине. И рядом может не оказаться такого, как Пятифанова. Отчего-то опытного, как бы он сам выразился – «прошаренного». Словно за его спиной стоял немалый опыт.       – Это… – сипло начала я. – Спасибо тебе. Я думала, что правда…       Рома протяжно выдохнул дым, прикрывая глаза.       – И часто у тебя эта хуйня?       Я вздрогнула. Задумалась.       – Такая, как была сейчас – второй раз. Первый тоже был с тобой.       Первый раз врозь шёл с тем, что было сейчас. Тогда всё не успело быстро разрастить до таких масштабов.       Рома вновь затянулся и медленно, чуть ли не уныло закивал – карие глаза уперлись в снег под нами.       – Ты… Не растерялся. Откуда ты знаешь, что нужно делать? – осмелилась я задать щепетильный вопрос. Я переплела руки меж собой – бинт на правой слегка намок от снега и влажности утёртого лица, создавая неприятное, почти липкое ощущение.       Дым длинной струйкой отправился в противоположную от меня сторону. Хулиган отвернулся, и я не могла полностью разглядеть его лицо. Узреть все эмоции, проверить на ложь.       – По ОБЖ проходили, – коротко ответил он, отчего я сразу поняла, что Рома не договаривает. Но не стала допытывать – себе дороже. И так понимала, что шагаю по краю и вот-вот переступлю грань.       – Спасибо, – снова повторила я и для убедительности, отбрасывая неловкость, уложила голову на чужое плечо. Парень тотчас напрягся, но не высказал ничего против.       – Ты будешь чет с этим делать? – спустя минуту-две поинтересовался он, неотрывно разглядывая падающие снежинки. Стуча зубами, я неопредлённо шмыгнула:       – Не думаю, – даже не смотря на собеседника, я поняла, что он косится на меня. – И не смотри на меня так.       – Ты дурная? – относительно безобидно и, тем не менее, грозно зажёгся Ромка. Реакция была его резкой, а плечо под моей головой дрогнуло. – Панички просто так не приходят. Тут ваще нельзя болт забивать.       – Не хочу, чтобы родители знали, – отмазалась я, признав свою правду. Страшно подумать, что будет, если они узнают.        Нервная на постоянной основе мама устало вздохнёт, доставая пустырник. Папа будет долго утирать усталое лицо. Сестра снова взбесится от недосказанностей. Всем будет худо – и это мало сказано.        – У них и без меня хлопот по горло, – дополнила я, будто отмазываясь.       – Да хер с ними, с родителями… – вопреки своим словам, Пятифан вновь достал сигарету из той же пачки и ещё несколько мучительных секунд пытался её зажечь – зажигалка туго поддавалась, а снег, приземляющийся на наши тусклые лица и замёрзшие тела, только усугублял положение. Когда дело получилось, Рома вкусил свой запретный плод и затянулся – так смачно, что захотелось попробовать самой. Но когда запах донёсся до моего носа, я быстро откинула эту идею. Никогда. – Это ж здоровье твоё, – словно прочитав то, что находилось в моей голове, Рома закончил свою мысль. Голос его оставался серьёзным, почти чёрствым.       Я не ответила. Только задышала чаще.       – Проблемная же ты, Тох.       С этими словами Пятифанов снял с себя кожанку и вскользь, неловким и мимолётным движением накинул её на мою спину. Я не могла не согласиться с ним. Закрыла глаза, но контролировала дыхание.

***

      В класс с Пятифановым мы зашли по отдельности – не хватало ещё одной волны слухов, что мы прогуливали урок вместе. Хотя… Без самой главной производительницы сплетен – Смирновой, их может стать в разы меньше. Так себе привелегия теперь, если честно.       К тому же, нас наверняка много кто видел, пока Ромка тащил меня на выход.       Полина сидела за своей первой партой, непривычно согнув спину. Вид у неё был донельзя уставший, и она даже не делала вид, что как всегда бодра. Чёрные волосы были собраны в хвост, наспех причёсанные, а под глазами заметно залегли сиреневые синяки.       Завидев меня, Морозова подскочила со стула, привлекая внимание некоторых присутствующих в классе – а их располагалось на местах немало.       Среди них я успела разглядеть молчаливую и привычно недовольную Золотову. Только что-то с ней было не так.       Она не обращала ни на кого внимания, хотя обычно с гнусным увлечением разглядывала чужие лица. И с незамысловатым взглядом упиралась в доску. Зрачки расширены, а на лбу проглядывала тонкая голубая вена, будто Наташа была раздражена или напряжена.       – Тонь! – когда я поравнялась с партой Полины, она неуверенно провела руками по моим плечам, будто силясь забрать накопившуюся боль. Голубые глаза упёрлись сначала в мои, а потом принялись рассматривать и остальные участки тела. Я пыталась привести себя в относительный порядок в туалете несколько минут до этого, но это, видимо, не особо помогло моему положению. – Где ты была? Я перепугалась…       Тон её сиплого голоса подтверждал сказанное. Казалось, что девушка вовсе не спала. Язык чуть заплетался, но Морозова взяла себя в руки.       – Проспала, – соврала я, чувствуя кислый вкус во рту. Вовсе не хотелось лгать одной из самых искренних людей из моего окружения, но говорить о том, что случилось, я не могла вслух – по крайней мере, точно не здесь.       – Ты… Знаешь? – спросила она заговорщически, на секунду переводя взгляд влево, на доску. Скрипачка затихла, опасаясь моей реакции.       На доске висело объявление. В левой части, не в середине, но достаточно большое, чтобы его можно было заметить и повнимательнее рассмотреть. Некоторые одноклассники столпились именно там – среди них стояла опустившая руки Женя. Некоторые что-то спрашивали у неё, но она не реагировала.       Я тоже посмотрела на серое лицо Кати, словно пытаясь одним взглядом выпытать её местонахождение.       – Да, – на выдохе ответила я, не в силах подобрать хоть какие-то слова.       Весь класс был довольно затихшим – по крайней мере явно тише, чем раньше. Без громкой Смирновой, которая что ни день, так новая суета. Без нестеснительного Бабурина с постоянными разборками.       Было стыдно признаться самой себе, что в помещении стало легче дышать. Никто не толкнёт в спину, никто не принизит перед всеми, не превратит меня в всеобщую насмешку.       Без них.

      «…Теперь дрожь окончательно полностью накрыла моё тело – хулиган встал рядом с Смирновой, и они оба сверлили меня глазами. Такими уверенными, с гнильцой во взгляде.

      Семён и Катя были будто одним целым, живым, огромным монстром. Даже встали в одну и ту же позу – Бабурин тоже скрестил руки на груди. Но не для того, чтобы защититься и закрыться, как староста, а чтобы стать слегка массивнее в моих глазах. Показать своё превосходство.»

      Прозвенел звонок после короткой перемены. Полина поджала привычно блестящие губы и вынуждено села за парту, хотя скованные движения говорили о том, что она не хочет заканчивать наш диалог на этом. Я тоже прошла на своё место, до последнего не отрывая взора от Морозовой.       Нам наверняка есть, о чём поговорить.       Учительницы – Лилии Павловны – не было примерно десять минут от урока. За это время одноклассники успели, как всегда, разгуляться. В классе стоял гам, но чуть тише, чем обычно. Зеваки облокотились на парты. Развлекалы – такие, как Бяша – били баклуши. Сам он мастерил из какой-то смятой бумажки самолётик, который позже пустился по классу. Подружки Смирновой сидели порознь, даже не глядя друг на друга. Я всё-таки была права – без объединяющего звена они друг другу никто. А это звено – в виде Кати – исчезло.       Я смотрела в спину Ани, что была, скорее всего, самой близкой её подругой. Аня сидела неподвижно, пока место рядом с ней пустовало. Будто безвольная кукла, что потеряла своего кукловода и теперь вынуждена пылиться в чулане без дела. Я перевела взгляд на Наташу.       Она пристально изучала меня и, судя по всему, уже приличный промежуток времени. Внутри словно трос оборвался, но я не прерывала наши гляделки, осматривая чужой неделикатный вид.       Золотова словно молчаливо обвиняла меня; нетрудно догадаться, в чём. Брови слегка нахмурены, острый нос чуть сморщен – знакомый до тошноты взгляд.       Если она вздумает издеваться надо мной, я точно не останусь в надоевшей роли жертвы.       Я фыркнула, вспомнив, как быстро улетучилась Золотова после моей угрозы. Наташа отвернулась, словно подумав о том же. Мне оставалось только глядеть вслед растрепанной короткой причёске.       По приходу классной руководительницы атмосфера полностью сменилась. Походка не как обычно – статная, а резвая и нервная. Лилия Павловна не поприветствовала класс, а лишь молча прошла к учительскому столу, глухо хлопнув дверью. Если приглядеться, то можно заметить опухшие глаза сквозь оправу очков.       – Вместо урока, – было слышно, как тяжело ей даётся каждое слово. Учительница держалась плохо – ещё бы! – Лекция от Константина Тихонова. Будьте тише, пожалуйста, это важно! – голос сорвался, и она замолчала, требуя к вниманию.       Казалось, каждая морщина на чужом лице стала ещё заметнее. Его черты заметно заострились, будто женщина голодала как минимум неделю. Лилию Павловну стало по-человечески жалко, и, видимо, не только мне. Одноклассники замолчали, даже те же Будаев и Золотова подобрались.       Стук в дверь. Почти мгновенный, сразу после слов учительницы, он разрезал мимолётную тишину. И я прекрасно догадалась, зачем и за кем сюда заявился Тихонов.       – Здрасте, – как и почти месяц назад, поздоровался Тихонов, вошедший в класс. Мы привычно пропели «Здра-вствуй-те!», быстро встав с мест и так же мгновенно садясь обратно, – Вы – ребята уже взрослые, – на этом моменте лейтенант мимолетно глянул на Пятифанова. – Думаю, хватит вам уже лекций. Перейду к сути.       Он перевёл взгляд на меня. Видимо, суть сидела именно на моём месте. Это было неожиданно, но так же и столь очевидно. Я незаметно вздохнула, готовая смахивать с себя подозрения и уверено отвечать на вопросы – уже наученная. Неокрепший щит незримо воцарился вокруг меня. Казалось, отбившись вчера от Кати, я проломила какой-то внутренний барьер. Хотя… это не отменяло того, что внутри всё дребезжало от студеных глаз милиционера. Это был не случайный взгляд – я уже примерно понимала, что за ним последует.       – Петрова Антонина… – начал он своим хриплым усталым голосом. Интересно, как давно его посещало веселье?       Я подобралась, а потом уже и быстро додумалась встать со своего места, не смея задерживаться.       Вопрошающий взор Морозовой и остерегающийся Бяшин не заставили себя ждать. В принципе, как и внимание остальных в классе. Я чувствовала себя под прицелом сразу нескольких стрелков. Каждый целился в разное место, думал, куда побольнее задеть. И все они были такими непонятливыми, отчасти в чём-то подозревающими. Казалось, даже у Смирновой на доске с объявления заострились глаза.       Покрасневшие глаза Жени – безнадёжные, большие. Грозные Наташи – подведённые карандашом, таившие в себе подавленную злость. Пустые Ани – жалеющие, блестящие. Вопросительные Юры – изучающие, блёклые. Понимающие Бяши – сочувствующие, манившие в свою черноту. Волнующиеся Полины – мягкие, слёзные. Выжидающие Ромы – тяжёлые, серьёзные.       И серые Кати.       Мужчина не спеша прошёл между рядами к моей парте. Лилия Павловна, оставшаяся позади у учительского стола, внимательно следила за этим движением, подпитывая тревогу.       Наверняка, Тихонов уже в курсе вчерашних событий – уж свидетелей там точно было немало. А так же в курсе и моего непременного участия в них. Иначе почему он вновь обращает своё внимание ко мне?       Мельком я заметила всё ту же папку у него в руке. Папку, с которой я украла печатку Семёна. Внутри заледенело как-то по-особенному тяжко и протяжно, словно медленно уходила земля из под моих ног или сжимались между собой стены, силясь меня раздавить. Я сжала пальцами края своей юбки, предчувствуя нехорошее.       Тихонов внезапно повернулся на двух хулиганов. Бяша делал вид, что ничего не происходит, без дела трогая свой затылок, а вот Пятифанов не отрывал взгляда от нас с милиционером, чем и навеял на себя его ответный хмурый взор.       Милиционер вновь повернулся ко мне и негромко приказал:       – Ты едешь со мной для сдачи показаний, – я пыталась не показывать своё мгновенное удивление, с трудом сохраняя лицо. Под рубашкой мгновенно вспрело, а дыхание прерывисто участилось. Только не снова. – Ты, Пятифанов, тоже.       Голос Тихонова был твёрдым и полным неизвестных намерений. Рома мгновенно вскипятился, чуть ли не подорвавшись:       – А че я сделал-то? – чересчур громко спросил он, едва не вскинув непонятливо руки в стороны. Вид Пятифана был такой очумевший, что я с трудом подавила истерическую ухмылку. Попали, так попали…

***

      Ещё никогда мне не предстояло садится в милицейский УАЗик.       Ощущение странное, неуютное. Всё здесь было «слишком»: слишком большая машина, слишком твёрдые сидения, слишком давящая атмосфера.       Я чувствовала себя каким-то серийным убийцей под хлёстким и неотрывным взглядом лейтенанта. Не хватало только тяжёлых больших наручников на запястьях, да пинков в спину.       Рюкзак на собственных коленях отзывался тяжестью, как ещё неозвученный срок в тюрьме – глупо себя так рано накручивать, пока меня ещё никто не обвинял, но я не могла с этим ничего поделать. Хотелось качаться вперёд и назад, дабы хоть как-то себя «убаюкать».       Рядом, справа от меня плюхнулся Ромка. Здесь то он точно ощущал себя привычно: кинул свой портфель куда-то под ноги, звучно хлопнул дверью, будто глупо надеясь таким образом отомстить. Тихонов, сидящий за рулём впереди меня, одарил одноклассника недовольным взглядом, но всё-таки промолчал – видно, что с трудом сдержал себя.       – Ну и нахера? – вскинулся Ромка, как только машина съехала со своего места. Лейтенант засопел:       – Выражения подбирай, Пятифанов! – казалось, между ними двумя было уже довольно давнее напряжение. Немудрено – не так давно я была свидетелем их перепалки, когда Тихонов приходил к нам домой и расспрашивал о Матюхине, а Пятифан в своё время кричал тому гадости в спину. – Сейчас ты быстро узнаешь, когда вышвырну из машины и ковылять пешком заставлю.       Под громким голосом милиционера становилось ещё более жутко, но Ромка и бровью не повёл – видимо, у него это давно пройденный этап:       – Вот это перспектива! – иронично хмыкнул он, разглядывая в окне нашу удаляющуюся школу. – И то лучше, чем в этой тарантайке штаны просиживать…       Последнюю фразу Рома сказал уже тише, но довольно ощутимо среди относительной тишины. Лейтенант вновь глянул на того неодобрительно через небольшое зеркало, а потом его глаза метнулись в мою сторону. Мы пересеклись взглядами, и что-то внутри меня ёкнуло от страха, будто кто-то украл нас средь белого дня.       – Мы… – я прочистила горло, прежде чем продолжить, – Куда мы? – Пятифанов шелохнулся, но первее ответить успел Тихонов.       – В участок, Петрова, – непринужденно ответил он, – У товарища своего можешь порасспрашивать – у него там отдельное место в обезьяннике намечается.       Я готова поклясться, что Рома просипел самому себе мимолётное – «уёбок».       Милиционер завернул, крепко сжимая руль. Водил он аккуратно, и на том спасибо. Меня, почти как и всегда, слегка подташнивало, но было глупо спихивать всё на «просто укачало». Меня вновь наказывала лютая тревога, как бы я и не пыталась себя внутренне утешать.       В салоне пахло мужскими резкими духами и табаком. А ещё промерзлостью – было жутко холодно, не смотря на вспотевшее тело. Я сжала пальцы и перевела взгляд в окно. Данная компания в виде Тихонова и Пятифанова мне не очень прельщала. Между ними словно установилась свойская «непогода» – было неловко находится между ними, словно меня могло ударить молнией их общего напряжения.       В стекле проносились едва знакомые виды – ранее меня ещё не бывало в милицейском отделении, оттого и дорога была незнакомой. Меня потряхивало не только от кочек на дороге, но и от переживаний – что же будет дальше? Представила, как прилетит от родителей и думала, что отвечать на допросе. А какие там вообще будут вопросы?       Я судорожно вспоминала подобные события из прочитанных книг. Обычно там ничем хорошим не кончалось – допрашивали в основном убийц, которых с трудом находили и с успехом сдавали главные герои – школьники. Для маньяков, очевидно – обезьянник, а для победителей, добившихся справедливости… Счастье? Да, может оно. Деньги, гордость родителей, защита…       Отлипнув от окна, я заметила странный взгляд Пятифанова – он устремлялся на меня, а точнее – на мои ноги. Я мгновенно поняла причину его внимания – правая коленка сильно подрагивала и подскакивала, словно меня здесь проверяли на рефлексы. Ромка подсел ближе.       – Ты это… – начал он тихо. Обычно Пятифанов говорил таким сиплым и непонятливым тоном, когда собирался сказать что-нибудь… Сложное для себя. Что-то в роде поддержки или смущающий вопрос.       – М? – ответила я слишком резко, чуть не сбив его настрой. Мы едва не столкнулись лбами, когда я повернула к собеседнику голову.       – Ты не ссы, там ниче с тобой не сделают, – сказал он, сжимая челюсть. – Просто уверенно отвечай.       – Я знаю. – ответила я, опуская глаза на свой рюкзак, лежащий на моих ногах, словно именно он интересовал меня в этот момент.       – Раз знаешь, то харе так изводиться, – пробурчал Ромка, вновь отсаживаясь обратно, – Опять паничку схватишь. – добавил уже тише, но я это услышала.       Посмотрела на него наверняка красноречивым взглядом, но подавать голос вновь не стала.       Медленно вздохнула. Задержала дыхание. Выдохнула.

***

      Рома вышел из машины первый. Я вылезла вслед за ним, стараясь не сильно хлопать дверью.       Здание отделения милиции выглядело непринужденно – одноэтажное, заваленное снегом. На улице было темно, но уже чуть светало, оттого и окна казались яркими и отдалённо напоминающими звёзды среди неприглядного неба.       Вот только созвездия всегда напоминали мне о спокойствии и о чём-то безмятежном, нежели окна в милицейском участке. Мы втроем шагали по протоптанной дороге к двери. Я шла между Тихоновым – он шёл спереди – и Ромой, что замыкал наш недлинный строй. Идти буквально пару метров, но эта дорога показалась мне неумолимо тягучей и оттягивающей самое ужасное. А ещё очень хотелось прочистить желудок у себя дома. И опуститься на корточки, дабы сгрести снег в ладонь и приложить ко взмокшему лбу, не взирая на нормы морали.       Но итог оставался один – никакие из своих прихотей я не исполню как минимум ближайший час.

***

      – Как давно ты общаешься с Пятифановым?       – Так же, как и с остальными одноклассниками – чуть больше месяца. – терпеливо произнесла я.       – Какие отношения вас связывают?       – Мы одноклассники, – с нажимом повторила я усатому мужчине. Тот вздохнул.       – Свидетелями упомянуто, что вас неоднократно видели вместе, – прошелестел он твёрдо.       После небольшого расспроса о вчерашнем инциденте за школой, Михаил Андреевич – напарник Тихонова – приступил к самой щепетильной части. Мне было неудобно говорить о Ромке и как-то пытаться выкручиваться – я вообще не до конца понимала, при чём он здесь и как относится к этой ситуации.       – Что за свидетели?       Я уже не первый раз слышала о неведомых свидетелях, личность которых ни Тихонов, ни Доронин мне не раскрыли:       – Вопросы здесь задаю я, ты уж не обессудь.       Я вспомнила события двухнедельной давности.       «…Тихонов лишь положил какую-то папку мне на парту и чуть порылся в ней. Достал мелкий пакетик с таким же размером бумажки внутри него. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы ее узнать. Текст на слегка порванной записке гласил:

«За школой после уроков. Приходи одна»

      Знакомо?       – Один свидетель увидел это на твоей парте, – повествовал мужчина. – Кто написал это?       – Я-я не знаю, – ответила я, пока в голове вспоминала всех людей в школе и думала, кто мог быть этим свидетелем…»       Теперь голова ломилась ещё и в догадках – кто же это может быть? Одна хлеще и глупее другой. У меня почти не было подозреваемых: я не так хорошо знала, как минимум, свой класс, чтобы гадать, кто из одноклассников мог донести про меня.       А может он, она или они – эти свидетели – вообще не из моего класса? Тогда всё становилось куда сложнее. Мне тыкали палки в колёса, а я всё никак не могла разглядеть лица виновника.       Пятифанов, о ком мы с лейтенантом и вещали, сидел за дверью – меня неслучайно вызвали на допрос первой. Здесь всё было никак в фильмах – не в ледяной камере с одним столом и двумя стульями, сидящими друг против друга, нет. Обычная простая комната, чуть напоминающая кабинет директора из нашей школы. Стол, куча бумажек, принтер, телефон и всё тому подобное.       Я высмотрела уже наверное каждую безделушку или соринку, валяющуюся на полу, лишь бы не встречаться с внимательным и долгим взглядом напротив.       Мужчина средних лет, в форме как у любого другого милиционера. Слегка упитанный и явно старше, чем тот же Тихонов, он держал ручку в руке. Именно этот мужчина приходил вместе с Константином Владимировичем к нам домой, дабы расспросить о пропаже Вовы Матюхина.       – Мы в одном классе, – мой голос показался чересчур неуверенным, но, быть может, это заметила только я, внимательно контролирующая собственные движения. – Это… логично? Что мы контактируем.       – Та же Смирнова говорила, что ты «влилась» в компанию Пятифанова и Будаева после пропажи Бабурина.       Я промолчала в ответ. Кати нет рядом, но она всё ещё как-то умудрялась запороть мне жизнь.       – А ещё она рассказывала, что Бабурин как раз-таки и не хотел, чтобы ты туда вливалась.       – К чему это? – спросила я глухо. Милиционер вздёрнул усами:       – Тебе не кажется это странным? – ответил он вопросом на вопрос. Хрипло, с сарказмом. Он явно относился ко всему более лояльнее, чем Тихонов – словно уже нашёл преступника и остались последние штрихи, чтобы его морально закопать и заставить признаться в содеянном. – Бабурин был против твоего вступления в… кхм-кхм… Компанию, и спустя всего-ничего он пропал.       – Я никого не убивала! – глупая фраза вырвалась из моего рта. Михаил Андреевич осёкся, а после неуклюже и снисходительно, почти как мама, помотал головой.       – А тебя никто и не обвиняет…       «Пока что» – осталось недоговорённым. Правая коленка вновь нервно подлетела, и я решила положить ногу на ногу, чтобы хоть как-то спасти своё шаткое положение. Ещё и не до конца понимала, что от меня хотят и к чему ведут.       – Скажи мне, Петрова. Ты же не глупая девчонка – на учёте не стояла, оценки хорошие. Неужели и вправду всё ещё не понимаешь, с кем связалась? – вмиг огрубевшим голосом спросил мужчина и отложил ручку, отчего внутри что-то в напряжении натянулось. Дыхание сбилось, но я старалась взять себя в руки.       – Что? – меня хватило только на один вопрос – глухой, опасающийся. В голове возник голос Смирновой – казалось, я слышала его в последний раз очень давно, хотя это было буквально вчера:       – Ой, Ромочка кинул тебе записочку на физике, и ты всё благополучно скатала! А Бяша тебе поддакивал – прям поддержка на высоте, да-да! Ты даже близко не представляешь, с кем общаешься, Петрова.        И что это могло значить? Почему что он – лейтенант передо мной, что она – Смирнова, твердили мне одно и тоже? Каждый вдох давался мне тяжело. Кожу щёк пощипывало от недавнего холода, а ноги всё ещё подрагивали.       – Нечего волноваться. Я введу тебя в курс дела, – сказал мужчина, но его слова всё больше распаляли чёрное чувство внутри меня. Оно опасалось, но при этом жаждало знать подробности и правду.       Хотя я сама больше не хотела ничего знать. Как говорила мама в далёком прошлом: «Меньше знаешь – крепче спишь». И сейчас очень хотелось послушаться этим словам.       Михаил Андреевич чиркнул зажигалкой и поджёг толстую сигару, словно специально хотел надавить. Я без особой надежды посмотрела в закрытое окно, что находилось справа от меня. Снег там лишь усиливался, а ветер бил в стёкла, словно угрожающий зверь, готовый разбить их ради добычи.       Лейтенант затянулся – протяжно и медленно, смакуя момент. Его невозмутимости можно было только позавидовать. Я перевела взгляд на мужчину в ожидании, но он, казалось, вовсе не торопился. Я не стала возникать, и лишь выпрямила спину, что мгновенно хрустнула. Молчание затягивалось. Ещё одна затяжка. Стряхнул в пепельницу, стоящую на и так забитом всяким хламом столе. Струйка дыма лилась вверх, к потолку, но где-то на полпути размывалась, не в силах дойти до своего конца.       Мерзкий запах начал распространяться по кабинету, но за это затянувшееся утро я к нему уже привыкла. Виски словно стянуло обручем; я слегка поморщилась, и мужчина, уловив этот жест, словно встрепенулся и вспомнил, что я всё ещё здесь. Всё ещё жду ответа.       – Наверняка, ты не всё знаешь про этого, – он кивнул в мою сторону. За мной как раз и находилась дверь на выход, там, где расположился Пятифанов, ожидая своей участи. – Ну и немудрено. Не каждый захочет вещать о своём тёмном прошлом, особенно своим… – Михаил Андреевич прошёлся по мне быстрым взглядом. – Подружкам.       Меня это взбесило. Губы задрожали, но уже не от холода, не от страха, а от злости и тягости. Сколько уже можно тянуть эту резину? Я сжала зубы, чтобы, как и всегда, удержать при себе рвущийся поток претензий.       – Папаня его… Петька Пятифанов – известная личность в этой дыре, – непонятно, что именно лейтенант имел под словом «дыра». Посёлок или… Именно милицейский участок? – Срок сидел ещё до рождения твоего дружка.       Холод пробежался по щиколоткам, но я старалась не показывать своего удивления. Снова сгорбилась, как если бы мне на спину незримо ложились все грязные и личные вещи, что мне рассказывал Доронин.       И для чего?       – Причём здесь его отец? – осмелилась спросить я вслух, пристыжено хмурясь. Кажется, я вовсе не должна была этого знать. А если бы и удосужилось, то точно не про таких обстоятельствах и не в этой компании.       Милиционер хмыкнул, вновь делая затяжку. Сигарета в его руках словно шипела в предсмертной агонии. Докурил чуть ли не до фильтра, а после вжал кончик в пепельницу и выкинул в мусорку. Я следила за каждым движением.       – Да при том, Петрова, – слышать собственную фамилию из чужих уст в строгом тоне было невыносимо. – Каждый ребёнок – другая, новая версия своих родителей.       Он помолчал, будто задумался.       – Через лет восемь Петьку забрали, – продолжил рассказывать лейтенант, скрестив руки на груди, – На Афган. – договорил он.       Ком встрял где-то поперёк горла. Я вспомнила вчерашний день – не опять, а снова, – и фотографии на Ромкином холодильнике.        «Ромку держал на руках какой-то мужчина – нетрудно было сравнить их и догадаться, что это был его папа. Он улыбался такой же широкой ухмылкой с двумя мелкими клыками и смотрел на сына так… Даже не знаю. Казалось, в его взгляде сквозило всё: от гордости до плохо скрываемой, всецелой любви.       Глаза блестели на солнце, мужчина поднял Рому вверх, словно красуясь им перед всеми. Как своим трофеем или главным призом всей жизни. Пятифанов младший победно вскинул руки.        Рома не упомянул своего папу, когда мы шли к нему домой. Где же он сейчас? Работает, как мама? Или…?»       Казалось, что я лезла не туда. И вчера, и сегодня. Я прикрыла глаза:       – Я не понимаю, к чему это.       Михаил Андреевич словно и не заслышал моих слов.       – Вернулся он монстром. Хотя, нет, не так. Накрывало его временами. Один день – в норме. Другой…       Каждое слово резало там, в груди, словно ножом-бабочкой. Оно грузило сильнее, заставляло сжиматься, усерднее дышать по знакомой технике: вдох-задержка-выдох.       – После – подсел на наркотики. Можешь себе представить, Петрова, какая обстановка стояла в этой семье? – продолжал мужчина хриплым голосом. Он прервался на кашель, и для меня эти две секунды стали непродолжительным раем. – Мать тянула всё на себе. И так сын на плечах малолетний, так ещё и муж-инвалид.       – Инвалид? – вырвался вопрос.       – Без рук он с войны вернулся. На фоне всего у него ещё и диабет обострился.       Я тяжело и длинно вздохнула. Не ожидала. Не ожидала ни единого слова, произнесённого за этим столом. Хотелось заткнуть уши, прижав к ним ладони.       – Поэтому он бил их не руками, а ногами. Оксана батрачила на работе, чтобы его прокормить, а в ответ Петька избивал её. Один раз до сотрясения дошло.       Я зажмурила глаза. Картинка, что я представила сама себе, била по рассудку.       – И Ромку он бил. Заставлял ходить в магазин, за пивом, хотя знал, что пацану мелкому не продадут. Это так, – лейтенант неопределённо покрутил рукой в воздухе. – Своего рода… издёвка.       В голове снова промелькнуло всё то же воспоминание – холодильник, фотография. Папа и сын. Один поднимает на руках младшего, и они ухмыляются одинаковыми оскалами.       Они были запечатлены до всего этого кошмара, что пришлось застать впереди.       – И Ромка-то ходил. С фингалами под глазами, весь зарёванный. Продавщица наша уже и гонять его начала, дабы не приставал.       Я вспомнила женщину в небольшом киоске, где Оля покупала мне жвачку одним ледяным утром. Вспомнила, как в окошке для денег был виден свет изнутри. И как на полках покоились пиво, коньяк, водка… И знать, как несколько лет назад совсем маленький Рома стоял в очереди за первым из списка, весь заплаканный и избитый… Было странно.       – А потом Пётр умер. Избил жену до потери сознания. Остался один – Рома из дома сбежал. Начался припадок, нехватка инсулина. Помочь никто не смог.       Мы молчали. Я не знала, как подобрать нужный ответ. И не хотела. Открыла глаза, встретилась взглядами с Михаилом Андреевичем.       – Скажи, ты со своего отца пример берёшь? – неожиданно обратился он ко мне. Я сжато кивнула: знала, к чему он ведёт. – Пятифанов твой, вон, тоже.       Закрой ты уже свой рот, пожалуйста.       Колено вновь запрыгало вверх-вниз. Всё это начало не на шутку нервировать. Тошнота подбиралась к горлу. Я не знала, как реагировать. И злоба медленно брала своё. Затмевала полностью, граничила со страхом и отвращением ко всему.       – Что Рома такого сделал? – снова спросила я, чувствуя, как тело начинает открыто потряхивать. Лейтенант улыбнулся одним уголком губ.       – Могу тебе до утра перечислять, – вновь зашёлся кашлем. – Но суть ты поняла. Так?       – Нет уж, – я сцепила руки. Холодный пот заставлял ёжиться. – Раз уж начали, будьте добры… Рассказать, почему вы думаете именно на Пятифана.       Мужчина хрипло засмеялся. Но ему не было смешно – скорее, задействовала защитная реакция.       – В одиннадцать начал угрожать ребёнку помладше. Отобрал у того фотоаппарат. Как Пятифанов потом объяснился, делал он это за «кривой базар».       Я начала жалеть о том, что попросила дожать эту информацию до конца. Но слушала внимательно, не перебивая. Не спешила ни оправдывать Рому, ни ополчаться против него.       – Это был не единичный случай. В тоже время он стал ходить на бокс – оттуда и взялось начало драк. С одноклассниками, с параллелью, с ребятами и помладше, и постарше. Пятифанов срывался на всех, кто ему не нравился. – Михаил Андреевич всё говорил и говорил: на лице его часто пробегала тень недовольства и отвращения. И я могла понять его, если бы человек, о котором говорил лейтенант, не был Ромкой.       Вспомнились синяк Ромки на лице, что я увидела при нашей первой встрече, его красные костяшки, погрубевшие руки с занозами. Вспомнилось и моё первое впечатление: вылитый хулиган.       «Не то чтобы я за час стала профессиональным боксёром – но хотя бы была ознакомлена с базой. Оказывается, Пятифанов активно ходил на занятия по боксу к какому-то Алёшке Саннычу (я не стала расспрашивать, кто это такой) ещё с пятого класса, оттого и навыки у него были нескромные.»       Наша первая тренировка.       Я не могла списать всё на ложь милиционера. Даже если он и пытался очернить Пятифанова в моих глазах – то делал он это исключительно правдой. Правдой, что резала не глаза, а уши.       – Потом и кража в магазинах. Будаев – ещё один хрыщ, – мужчина слегка закатил глаза. – На шухере стоял, пока Ромка делал свои грязные дела.       Я закусила губу. Чувствовала, что этим диалогом мы приближаемся к неизбежному.       – В тринадцать он пырнул своего одноклассника. Как и, по совместительству, твоего. В плечо.       Я не смогла сдержать вмиг расширившиеся глаза. Я подняла голову – на чужом лице не было и тени шутки. Только мрачное выражение, сотканное из чистого опыта.       Михаил Андреевич был там, в то время. Видел и знал всё «от и до».       А я уже не хотела знать всего. Иногда лучше воздержаться от вопросов – и это был тот самый случай.       Но теперь мне нужен только один ответ.       – За что?              Я не узнала собственный голос. Глухой, шелестящий, охрипший, словно я не пользовалась даром речи несколько лет.       И правда. За что? За что можно взять и пырнуть человека? Какая вообще может быть причина для этого поступка?       – Не сознался. Мы пытались конфисковать его этот нож, но Пятифанов так истошно вопил. Словно его эта бабочка только и волновала…       Лейтенант замолчал. Смотрел так неотрывно, словно ждал мою мгновенную реакцию. Но меня лишь безбожно трясло. Я поправила скатившиеся ниже переносицы очки. Упёрлась глазами в пол. И думала обо всём этом. Думала, как бы не сорваться.       – Так что я спрошу ещё раз, – тон голоса Михаила Андреевича окончательно ожесточился, – Что ты знаешь? – он выделил интонацией каждое слово. – Он подговорил тебя? Угрожал? Ты знаешь, где сейчас Смирнова? Или Бабурин?       Я поджала губы так сильно, что почувствовала тугую боль.       – Отвечай, Петрова.       – Да господи, – прошипела я, а после повысила голос. Всё это случилось неконтролируемо, словно кукловод над моей головой потянул за нужную ниточку и заставил меня делать то или иное. – Ничего я не знаю! Никто меня не подговаривал! И не угрожал! – как бы я не старалась держать себя в руках, всё накопившееся внутри вынырнуло наружу, вскрывая мою подноготную.       Мужчина не выглядел удивлённым – напротив, он смотрел на меня с видом повидавшего всего человека. Судя по его рассказам про семью Пятифановых, а точнее, про папу Ромки, Михаил Андреевич многое видел и знал. И не врал. Его не удивишь простыми орами.       Я вскочила со своего места:       – И никого Рома не… – я вздохнула побольше воздуха, – Убивал! Ни Смирнову, ни Бабурина! Вы просто… – в кабинет зашли без стука, и я прервалась.       Это был Тихонов. Он выглядел не столько огорошенным, сколько усталым.       Внутри завыла буря. Или гнойная рана, которую так тщательно расковыривали всё это время. Все прочие срывы и в корне не были похожи на этот. Я готова была истошно вопить, лишь бы меня услышали. Я сжала трясущиеся пальцы.       Молчаливые глаза Константина Тихонова спрашивали одновременно о всём и ни о чём, пока за моей спиной устало вздыхал Михаил Андреевич.       Тихонов подошёл ближе и по-отцовски приобнял за плечо, прижав к себе. От него пахло морозом, сигаретами и резкими духами – совсем как от Пятифанова.       – Ты ей чего наговорил? – послышался голос сверху. – Договаривались, что поаккуратнее будешь. Она же не барыга, Михалыч.       – Да я как мог, так и объяснил, – отвечал Михаил Андреевич, пока я прижимала ко рту свою забинтованную руку, будто силясь затолкать все высказанные слова обратно. – Я ж не думал…

***

      Перед своим уходом Ромка кинул мне многозначительный взгляд – он скрывал в себе немые вопросы, волнение, непонятливость.       Я села на его место – на лавку, что стояла напротив кабинета. Всё ещё не понимая, что на меня нашло, я сверлила взглядом ближайшую стену и хрустела пальцами. Буря улеглась; но ноги всё ещё трясло. Я поставила локти на колени и просто спрятала лицо в своих ладонях. Очки неприятно впивались в переносицу.       Последствия нашли меня. Хотелось орать ещё пуще.