18. «От зла и от добра»

      Целая неделя после похода к директору прошла, как в тумане – так и наступил незамысловатый февраль. Полина начала усерднее готовиться к концерту к двадцать третьему числу, оттого и времяпрепровождения вместе у нас стало в разы меньше.        Мы изредка перекидывались взглядами – она оборачивалась на меня с первой парты, я же в свою очередь ответно глядела с последней. Разговаривать с такого расстояния было совсем немыслимо, поэтому мы и не стали пытаться. Наш максимум – мелкие записки о будничном, но не больше, – и это логично. Что мешает кому-то из одноклассников перехватить летающую по классу записку и прочесть что-то провокационное и личное? Оттого мы не рисковали.        От пересадки с первой парты мне было ни тепло, ни холодно – я лишь тихо скучала по крестикам-ноликам и разговорам с Морозовой, но, не кривя душой, могла признаться, что чувствовала себе спокойнее на отдалённом от всего класса месте. Сзади всех этих змей, чьи затылки я незазорно разглядывала почти каждый урок.        Я мирно ждала атаку от Смирновой и её подружек, чтобы наконец отправить ответный удар. Расставляла невидимые капканы, ожидая, что чужие туфли на каблуках ступят на мою ловушку.        Собственная грудная клетка больше не вибрировала от стыда из-за смешков Наташи, когда я, например, проходила мимо компании Смирновы. Или от взглядов Ани, прожигающих излишней усмешкой без причины. Я старалась не обращать внимания – наблюдала только лишь за Катей, именно за её реакцией. Ведь именно от старосты зависели все действия её своры. Без её одобрения никто особо и не вякает, поэтому и смысла обращать внимание на одинокие смешки кого-нибудь из подпевал не имело смысла. Только лишний раз настроение себе испорчу.        Я глядела на эту группу, обычно собирающуюся у подоконника каждый школьный день, выжидающе, но не привлекая к себе излишнего интереса. Короче говоря, просто не нарывалась. Просто ждала.        Я чувствовала себя несколько одержимой. Особенно после того, как стала подмечать разные особенности Кати после очередного анализа её поведения. Я выучила некоторые её привычки и вместе с тем ощущала себя Алисой, что глядит меж крон деревьев на дом на окраине. Среди темноты, неуязвимая и прячущаяся… Тоже ожидающая непонятно чего.        Катя никогда не надевала что-то кроме школьной формы. Исключительно деловой стиль – конечно, для того, чтобы угодить своей матери и соответствовать её образу. Будь то разные длинные рубашки то с рюшами, то простые, с коротким рукавом. Обычно белые или светло-голубые, приталенные и совсем-совсем реже широкие. Идеально приглаженные, без единой вмятины. Зубы скрипели, сжимались кулаки – Смирнова была до тошноты совершенна. Не такая, как я. Или, быть может, это я не такая, как она.        Причёска Кати почти никогда не менялась. Привычная толстая коса, покойно лежащая на правом плече. Пряди из неё почти никогда не выбивались – лаком волосы обливает, что-ли? В тот день – день, когда она подставила меня перед Лилией Павловной и директором с помощью журнала, я видела Смирнову такой… Свободной, непривычной, с расплетенными волосами. Тогда я и впрямь подумала, что между нами что-то изменилось, но и эти предположения Катя решила раздолбить в хлам. Больше она никогда не расплетала свои волосы. Густые. Длинные. С лёгкой светлой волной.        Классно, наверное, когда никто не зажимал тебя в раздевалке толпой и не резал твои волосы против твоей же воли, да?        Юбки и сарафаны старосты исключительно всегда доставали до колена, нежно-розовый маникюр будто никогда и не отрастал, словно староста подкрашивала его каждый день. Просто ноль изъянов. Проводись у нас в школе какое-нибудь интересное мероприятие по типу «Королева Школы», или, может «Главная Красавица Посёлка», большинство бы однозначно голосовали за Катьку Смирнову.        Зависть ли это с моей стороны? Определённо, да. Конечно, красота – вещь субъективная, но… Сравнивая Катю с собой, я всегда подмечала только свои минусы и чужие плюсы. Оттого и делала себе хуже, рассматривая в очередной раз собственное отражение. Я буквально иссякла. Не было сил на слёзы. Была сила только в собственном правом кулаке – и я подбирала подходящий момент для того, чтобы грамотно эту силу использовать. Глупо надеяться, что удар по физиономии Смирновой всё исправит? Да, очень глупо. Но буквально каждую ночь я била спальную подушку, чтобы поумерить собственный пыл после учебного дня. Как же Смирнова меня бесила… До скрипа в зубах, что волшебным образом ещё как-то не раскрошились, до спазма в костяшках после очередной борьбы с беспомощной подушкой, до кома в груди, что тяготил день ото дня, словно невыполненный долг.        Смех гадюки, что иногда мерещился мне посреди очередного белого дня, был отвратителен – но, видимо, только для меня. Такой заразительный, поддержанный толпой и такой… властный? Может быть.        Катя всегда занимала главную позицию где-либо. В команде по баскетболу или в этом уже поднадоевшем концерте – редактор текста, видите-ли. Везде.        К слову, с Таней мы уже достаточно продвинулись с декорациями к этому грядущему концерту. После нашего недлительного обоюдного молчания, я всё-таки решилась заговорить с ней первой; и мы принялись уже планомерно украшать актовый зал. Медленно, но верно уже были готовы стены, увешанные гирляндами в виде танков, нарисованных Таней и украшенные Георгиевской ленточками шторы, обрамляющие сцену. Женя Малыгина на наши старания поднимала большой палец и удовлетворённо кивала.        «Ух, работа кипит!» – вещала Женя довольным голосом. – «Я в вас не сомневалась.»       Нам с Таней оставалось только ускоряться. Но я с каждым днём всё больше теряла концентрацию, раскрашивая очередную звезду на плакате…       Спустя несколько дней постоянных переживаний, все эмоции изжили себя. Выгорели, а если и снова наступали, то лишь безжизненным, сухим пепелом. Заместо них пришла вязкая, длинная усталость – хотелось как меньше контактировать с людьми, свести любые походы на улицу к минимуму.       Мама больше не упоминала ни единого слова про таблетки. Отдалилась от всех, замолчала, словно в омут опустилась – лишь делала свой «долг», готовя неразнообразные блюда и работая по дому, реже – смотрела с Олей телевизор. Но ни на папу, ни на меня мама больше не прикрикивала, почти сведя любые взаимодействия на нет. Я гадала, что это может быть – может, ей стало стыдно? Или горестно? Ведь именно после ссоры мамы с отцом у меня случился… Даже не знаю, как это описать. Обморок, Алиса за окном, проглоченные слёзы, а вместе с ними и таблетка. Таблетка, которая поразила какие-то изменения – сейчас они были незаметные и невыразительные, но кто знает, куда она приведёт?        Мама всё чаще разглядывала мой внешний вид и иногда расспрашивала о самочувствии, получая в ответ односложные ответы, что никак её не удовлетворяли. На этом мы и сочлись.        К слову, собственный внешний вид стал понемногу отпугивать даже меня, не то, чтобы маму или Олю, что жевала губу рано поутру и приговаривала, оглядывая меня – «Видимо, всё-таки заболела».        Смирнова словно невидимой силой вытягивала из меня жизненные силы – это было самое глупое, но самое очевидное объяснение. Синяки на теле проходили жуть, как медленно, а заживали болезненно. Лицо было пугающе бледным – благо, прошла припухлость с носа, но от этого стало не особо-то и лучше. Небольшой еле заметный шрам на щеке напоминал о прошлом – совсем недавнем, но о котором я не смела забывать и до сих пор. Раздевалка. Ножницы. Благо, этот шрам закрывала оправа очков, поэтому он и не бросался в глаза хотя бы моему окружению.        Мертвенная кожа, сиреневые круги, что пролегли под глазами из-за бывших кошмаров и кроткого сна, губы, которые часто кровоточили из-за укусов собственных зубов. Волосы словно вообще не отрастали – ни миллиметра. Только лишь чаще выпадали. После принятия ванны приходилось собирать клочки отпавших прядей. Оля на это лишь цокала:       – Надо витаминами обогащаться! – умничала она, заходя в освободившуюся ванную. – У меня вон, ничего не выпадает – всего одна помидорка вечером, и готово.        Я закатывала глаза, потому что делать мозги – один из главных навыков Оли, а такие закидоны мне на пользу не шли. Всё труднее становилось держаться от тяжёлой колкости в ответ, что кипятилась у меня в голове, но я вовремя закрывала рот. Не хотелось ссориться ещё и с сестрой.        Быть может, так повлиял всего один приём той злополучной таблетки? Или то, что совсем недавно вытворила Смирнова, окончательно подкосив?        Везде мелькали эти лукавые глаза. В нарисованном зелёном танке на плакате, в лесу меж деревьев, в незначительных переглядах.        Каждый раз я бранила себя за какое-то ненормальное отношение к старосте. За то, что пилю глазами её ровную спину каждый урок. Мысленно завидую осанке, мысленно представляю, как пихаю гадюку в лопатки. Как она падает, разбивая подбородок. Как плачет, как начинает жалеть о всём, что вытворяла.        Голова как в тумане – не могу думать ни о чём другом. Точнее, ни о ком другом.        Алгебра заканчивалась тем, как Катя самодовольно подняла подбородок и аккуратно села на своё место – учительница хвалила её на весь класс. Ничего нового. Смирнова старалась преуспевать на каждом предмете, и, стоить отметить, получалось у неё это отменно.        Всего одна фраза, вырванная из контекста, заставила мой мозг проснуться:        – Петрова, поучись-ка лучше у Смирновой. Глянь, как Катя щёлкает задачки.        Задачки, значит?        Она же прекрасно знала, что я хорошо с ними справляюсь, что бывают исключения только с теми, что основаны на грёбанных формулах. Так к чему придирка?        Нет, это точно какой-то сговор.        Внутри поднялась очередная буря, на которую вновь уйдут все силы, чтобы её унять. Я сжала зубы, стараясь выглядеть непринужденно – эта фраза звучала как красная тряпка, издевательски маячащая перед мордой быка. Я медленно подняла глаза на учителя – она, ловя мой взгляд, натянуто ухмыльнулась красными тонкими губами. Кивнула пару раз:       – Да-да, тебе говорю.        Карандаш в моей напряженной руке тихо затрещал от того, как я стиснула его в напряжённых пальцах. Староста ожидаемо обернулась – блеснули её изумрудные глаза на тусклом свету. Она несмело подняла один уголок губ (вещь, что я невольно сравнила с Бабуриным) и заметно хмыкнула в тишине задумчивого класса.        Обернулись и её подружки – как по команде «фас». Обводя каждую взглядом, в мыслях пронеслось:

«Попались»

***

      Катя была кубиком слащавого сахара. Недавно в телевизоре я услышала фразу: «Сахар – белая смерть».        И, не знаю почему, мысленно стала сравнивать старосту именно с ним. Ведь именно она разъедала мне мозг, словно химозная газировка. Словно я диабетик, а она мой передоз. Я буквально болела ей, болела мыслью о мести.        Я закрывала глаза на всё, кроме своей ненавистной одноклассницы.        Как давно я спрашивала у мамы, как её самочувствие, причину её загрубевшей ледяной оболочки? Раньше она, в то гиблое время с препаратами, психологом и психотерапевтом, постоянно захаживала ко мне в комнату. Ложила сухую ладонь на мой лоб, словно проблема была в несуществующей температуре. Целовала туда же, а после приносила мне прямо в постель (необычная роскошь!) поднос с ромашковым чаем и овсяным печеньем, что испекла сама. На малейший виноватый взгляд с моей стороны мама гладила мою коленку через одеяло, вновь чмокая в лоб, свободной рукой убирая с него пряди чёлки.        Она понимала меня. Надолго не заходила – может, потому что входила в положение, не давя своим присутствием; а может и потому, что Оля начинала капризничать и не нарочно перенимала на себя внимание.         Как давно я интересовалась у папы про дела на работе? Он совсем перестал разговаривать – прекратились непринуждённые разговоры, истории, подначки, да даже надоевшие советы и «Я просто предупреждаю» со вскинутым подбородком и назойливым тоном. Теперь этого нет. Отец ходил поникший, даже не хлопая дверьми, если его что-то и не устраивало. Словно призрак, сошедший со страшных историй на чердаке поздним вечером. Между нами, после той ссоры по поводу Пятифана, всё чернее и глубже разрасталась тьма. Но каждый из нас упрямо делал вид, что ничего грандиозного не случилось. Меня по-прежнему не забирали со школы – только сестру, и в этом был свой плюс – не придётся переживать, что отец случайно заметит меня в компании Пятифанова и пойдет с ним «болтать».        Но обида на папу всё равно копилась, когда он день изо дня молчал, не переступая гордость и не предлагая подвозить меня со школы. Мелочь, но как же она скребла изнутри!        Как давно я спрашивала Олю про её одноклассников? Не помню… Она шагала в школу уже с куда большим энтузиазмом, нежели чем в первые дни, но и сама делиться подробностями, почему-то, не спешила. На мои попытки помочь с домашним заданием отмахивалась, горбача спину за столом в одиночестве. Не звала меня к себе, дабы хотя бы поиграть в уток или глянуть очередную кассету. Ничего.        Словно никогда и не было никаких объятий по вечерам, прыжков на спину и совместных рисунков. Словно мы и вправду чужие, словно нас развели по разным семьям и мы больше никто.       Как давно я созванивалась с Полиной? Когда в последний раз была на её репетиции, слушая беспощадное ведение смычка по струнам? Как давно мы ходили по школе вместе, пока она рассказывала истории про одноклассников? Морозова всё чаще виновато улыбалась, пока её вела за руку всё та же маленькая девочка в актовый зал. А я всё чаще понимающе кивала. Выжимала из себя эти кивки.        Да и… С Пятифановым и Бяшей мы стали реже пересекаться – они часто пропадали, прогуливая уроки, а если и появлялись, то у нас не было времени на разговор. А вообще… О чём нам разговаривать? Все диалоги должны идти о Полине, или, максимум, уже о подзабытом Бабурине, чьё объявление о пропаже всё ещё безнадежно висит у расписания. Кроме этого у нас нет ничего общего – думала я, обводя продолжительным взором пустую парту на втором ряду.       Но всё же их не хватало. Смеха Бяши, напоминающий гиену, хлопков по спине от Ромки, что давно широко не улыбался. Ходил какой-то нахмуренный.        В пустоте коридора было спокойно. Уроки закончились – по традиции улетучилась на свою репетицию Полина, вновь исчез итак затихший Ромка. Я прошла расписание. Безнадежно мазнула глазами по фотографиям Матюхина, Семёна – ежедневная рутина, уже почти привычка.        В голове невольно всплыли воспоминания: Медвежутка, которому я кинула кольцо-печатку – чуть-ли не единственную улику по поводу пропажи Бабурина. За окном больше не мелькала эта устрашающая ухмылка на маске неизвестного человека. Больше никто не стоял выжидающе у меня под окном, не светил перебинтованной ладонью, не требовал молча. Абсолютно ничего. И эта неизвестность пугала ещё сильнее.        Волк, в которого я бросила одну из своих кистей для рисования, а после всё испарилось. Зачем это всё? Зачем это всё придумал мой мозг? Или не придумал? Я ничего не понимала… И догадки морочили голову.        Таблетки ведь я больше не принимала – мама не настаивала; и люди в масках зверей теперь не приходили. Связано ли это? Может, я и вправду… того?        Наверняка, мама ждала, пока я сама прибегу к ней и пожалуюсь на своё самочувствие. Но я чисто из принципа не готова была этого сделать.        Всё-таки, я уже взрослая. Точнее, взрослее, чем тогда, когда впервые принимала препараты. Я справлюсь. Разберусь со Смирновой, помогу Пятифану, попытаюсь склеить по частичкам свою семью. И тогда всё будет лучше. Может, после этого всего улучшится и моё состояние. Не будет обмороков, тревоги и вечной слабости – нужно лишь поднажать. Перестать быть размазнёй, жалеть себя после каждой неудачи.        В груди висело очевидное чувство того, что сегодня что-то точно произойдёт. Страх спрятался по уголкам. Я была на готове – оборачивалась на каждый лишний звук, озиралась по сторонам в поисках засады. Будь у меня оружие с собой, я бы точно нервно сжимала его в кармане, готовая обороняться в случае чего. Но ладони мои были голыми.         Я вышла со школы, поправляя на ходу шапку. Безлюдно. На улице стало чуть теплее, чем обычно, не было ветра, а солнце ликовало на чистом голубом небе. Оно почти не грело, но давало какую-никакую надежду.        – Эй, Петровская!        Надежду сломили напополам и разорвали по мелким кусочкам. Я сжала лямки рюкзака и, выдохнув, обернулась на оклик. «Петровская» – что-то новенькое… Хотя, всяко лучше, чем безалаберное «очкариха».        Наташа сунула руки в широкую синюю куртку. Она выдохнула пар от ледяного воздуха, встретилась со мной глазами. Подведённые коричневыми тенями веки не внушали доверия. Нет, они точно не внушали ровно ничего хорошего. Поджилки затряслись, но я взяла себя в руки.        – Пошли-ка со мной, – она подошла ближе, вцепилась мне в рукав. Я не стала сопротивляться. – Поболтаем.        Золотова не предоставляла выбора. Немудрено, почему именно её избрали на роль «провожатой» – железной хваткой острой кисти она придвинула меня ближе к себе, заставляя двигаться реще.        – Куда? – спросила я мало заинтересованным голосом. Удивляй, Наташечка.        – Да вон, – она широко улыбнулась и кивнула в нужную сторону, – За школу, на двор.        Тело заледенело – но внутренний стержень, маленькая горсть гордости и поцапанная отвага заставляли двигаться за одноклассницей. Хватит уже бегать.        Не может это всё продолжаться. Не должны затягиваться издёвки в мою сторону, тренировки с Пятифановым и страх похода в столовую. Меня долго сковывала всемогущая тревога и сильный страх. Должны же они когда-нибудь отступить на дальний план? Я готовила себя всё это время: и морально, и физически.        Мы с Наташей шли плечом к плечу – всё это время она придерживала меня за тот же рукав, словно я могла убежать. Словно я смела убежать.        Ситуация складывалась донельзя абсурдно, но я не задерживала на этом внимание – меня словно вели на собственную казнь, а я, будучи прокаженной, вовсе не сопротивлялась. Ноги изредка подкашивались, сердце отбивало бешеный ритм – тело ведь не обманешь. Один мозг оставался трезвым, заставлял сжимать кулаки на готове, когда мы с одноклассницей проходили знакомую курилку – «у повешенного». Ногти неприятно впились в кожу, оставляя на ней полукруги. Эта небольшая боль отрезвляла.        «ЗДЕСЬ БЫЛ БЯША»… Я издала нервный смешок, пока Наташа со сморщенным носом оглядывала меня, словно в чём-то подозревая. Будто у меня мог быть нож-бабочка Пятифана в кармане, да и сам Ромка за пазухой.        Издалека я разглядела знакомые силуэты – Катя и ещё две подпевалы. Всего их было четверо, считая рядом идущую Золотову.        Да, довольно честно. Она как раз сжала мою руку сильнее, будто затянув поводок на шее покрепче. Чтобы не убежала, как резвая собачонка, с места своей расправы.        Смирение. Я чутко вздохнула, как можно незаметнее аккуратно выдыхая. Я остановилась напротив компании за метра два – Наташа же придвинулась к противоположной стороне, вставая за спину Кати как верный страж. 

Насколько же ты верная?

      Я задержала взгляд на напряжённой Золотовой, чуть не пропустив мимо ушей приветствие Смирновой:       – Неожиданная встреча, – парировала она лживым, мягким и ласковым голосом. Катя нахмурила тёмные брови, пока губы, наоборот – поползли уголками вверх.       Староста вообще обладала хорошей и ярко выраженной мимикой. Может, этим она и привлекала остальных? Своей лидерской натурой, красивой внешностью, ярким голосом? Я выучила каждую мимическую морщинку, что иногда проскальзывала на её лице – то меж бровей, когда хмурилась, то у переносицы, когда фыркала.        Я не смела забывать все её подколы. Все подставы, все разговоры, все сплетни. Отлично помнила каждую ситуацию, особенно ту, что дошла до директора, и из-за которой меня чуть не выперли со школы. Поэтому намеревалась не верить всем словам гадюки, что однозначно будут оплетать уши своим лживым ядом. Глядя на неё, сбивалось дыхание из-за необъятной злости, что накапливалась день ото дня.        Все одноклассницы изучали меня долгими, беспризорными, придирчивыми взглядами. Я тоже оглядела всех слева-направо:       Наташа, сжавшая челюсть так, что виднелись желваки. Она была готова ко всему, судя по натуженной позе, напряженным плечам и ногам – каждая из них держала незримую сильную опору.       Катя, стоящая посередине, чуть ближе ко мне. Всем своим видом она показывала, кто здесь главный. А ещё она ничуть меня не боялась, не стеснялась – для Смирновой я была саранчой в банке, что можно раздавить толстым каблуком и не заморачиваться.        Аня, топтавшая снег длинными сапогами. Своим невозмутимым видом она тоже немало настораживала. Лишь катала языком по своей ротовой полости словно хищник, готовившийся смаковать свою жертву.        Косички (девочка, чьё имя я так и не узнала), надувавшая розоватый пузырь из жвачки. На ней всё та же причёска, укрытая шапкой с двумя помпонами. Она стояла чуть в стороне ото всех, но всё ещё принимала участие в нашей… перепалке.        – Я тебя не просто так позвала, Тонечка, – продолжала петь свою песню Смирнова. Она сжала в пальцах в тонких перчатках собачку куртки, и деловито долго застегивала её до конца.        Я смотрела на неё с каменным лицом, с напрягом во всём теле. Снова сплетница исполняла какой-то отвлекающий жест, что заставлял сместить фокус с чего-то более важного. Я закусила губу изнутри, больно, но не смея отвлекаться от чужой фигуры напротив.        – Ты, видимо, плохо понимаешь, – староста глядела в ответ с каким-то напускным сожалением. Под её взглядом было особенно неуютно. Кто-то из подружек хихикнул. – Хотя, чего это я… Твой мозг и в правду в замедленном темпе работает.        Гадюка выплюнула колкость, словно брызнув ядом. Я проглотила его и слушала-слушала каждое неприятное слово, словно мантру.        Позади нежелательной компании находилась спортивная площадка. Скамейка, качели, два навесных кольца. Я пыталась отвлечься, дабы не выйти из равновесия из-за всех гадких слов, что били не хуже ударов ногами в печень.        Я представила, как приду домой… Там меня будет ждать уплетающая недавно купленное, любимое, песочное печенье Оля. Там мама, может, внезапно растопит свою ледяную оболочку и вдруг позовёт смотреть бразильский сериал. Там папа, может, и что-нибудь смешное расскажет. Пусть и без искр в глазах – но мне и этого хватит, чтобы склеить собственные трещины, что оставили одноклассницы где-то внутри. Чтобы помнить, что в моей семье, всё-таки, не всё обречено. Что есть какая-то мнимая надежда, галимая мечта, что когда-нибудь приблизится и совсем скоро накроет нас своим розовым облаком. Я надеялась. Надеялась, что всё наладится и получится.        Быстро подошедшая Наташа хлопнула меня по щеке – я ошарашено уставилась с площадки обратно, к ухмыляющимся лицам. Розовое облако рассеялось – вместо него староста передразнила меня: уставилась неестественно широкими глазами в ответ.       – Больно, наверное, – фыркнула она, вовсе об этом не печась. Я провела похолодевшими пальцами по горящему лицу – кожа словно кипела под лёгким прикосновением.        Солнце не падало на территорию, на которой мы остановились, оттого лицо Смирновой сделалось пугающе тёмным. Словно озверела:       – Но я не об этом, – отбрила она, приближаясь ко мне.        Я прижала мокрую от ледяного пота ладонь к собственной пострадавшей щеке ещё сильнее. Слишком неожиданным пришлось чужое приближение. Обжигающе – дышать стало тяжелее.       Я не готова. Вот, что я чувствовала, убирая руку с лица и сжимая её в кулак.        – Сдружилась с Пятифановым? – это был не то вопрос, не то утверждение. Она шипела, и впрямь, как змея. – Прячешься за его плечико, пуская слёзки? Жалуешься, небось, на нас?        И почему они зацепились именно за эту тему?       Я непонимающе нахмурилась. К чему поднимать эту тему? Им настолько не до чего докопаться?       – Неправда, – пробубнила я, на что одноклассницы противно засмеялись. Каждое моё слово, каждый жест был для них поводом для насмешек.        – Непла-авда, – передразнила Косички, выдавливая голос вдвое. Громче всех хохотала Наташа – она явно имела ко мне какое-то особое отношение.        Сделалось страшнее. Надо снова находить что-нибудь, из-за чего можно отвлечься от кошмара перед собой, дабы не впасть вновь в безбожную тревогу.         – Думаешь, мы не видели, как ты бегаешь за ним хвостиком? – прошипела староста напыщенно. Она подбоченилась, ткнула пальцем мне куда-то в ключицу сквозь куртку, – Интересно, для чего он тебя использует? – она задумчиво возвела глаза наверх, надув и так довольно пухлые губы. – На одноразовую как-то не тянешь.        Комплимент или оскорбление? Что-то между.       – Из подружек одна дурка Морозова, так что пришлось новых искать, – сделала своё «предположение» Золотова, довольно ухмыляясь. Голос её был ровным, самоуверенным, твёрдым.        Она производила впечатление человека, которому вообще никто не нужен. Все не такие, все тупые, сама себе друг и всё в таком же духе. Я задержала внимание на Наташе – слишком уж выделялась она среди этой компании. Словно гадюка, что рвалась на трон, но которую оставили сидеть в подопечных. Наблюдать со стороны, изредка разрешая атаковать.

Первый разлом.

      – Морозова не дурка, – возразила Косички, хмыкая. Скрестила руки на груди, словно запланировано защищаясь от внезапных выпадов, – А вот она, – она кивком показала на меня, – Да.        Эта девушка была не из нашего класса, а из параллели. Она выглядела словно… отдалённой от остальных. Не такой близкой ко всем. После её слов повисло какое-то обоюдное, пусть и не долгое, но молчание. Не было привычного гула, одобрительных смешков. Только лишь староста тихо усмехнулась себе под нос чуть ли не одобрительно.        Слабое звено. 

Второй разлом.

      Третья Аня стояла молча. Словно для галочки, чтобы просто отметиться в «журнале» Смирновой. Она лишь время от времени хихикала и потирала ладошки друг о друга. Но сейчас Аня подала голос, словно настала её очередь наносить свой удар, поддакивать, будто это было её долгом:       – Каково водиться одной девочке в компании хулиганов? – её речь была нарочно бранящей, оттого и столь неубедительной. Странно, что на Наташу, что тоже нередко появлялась в компании курящих на крыльце гопников, осуждение Ани не распространялось. Только на меня. – Ша-ла-ва.       Произнесла по слогам, словно смакуя незнакомое слово. Щёки её немного покраснели, зажатое выражение лица, которое Аня так отчаянно пыталась скрыть, лишь добавляло уверенности моим догадкам. 

Третий разлом. 

      Их взаимное, собранное вместе давление больше на меня не действовало. Они тоже люди – со своими комплексами, переживаниями и острыми точками. Компашка медленно трещала по швам в моих глазах; терялась их сплоченность с каждой секундой. Стоило только приглядеться, порыться глубже, и всё открылось само прямо перед моими глазами. Сердце колотилось, словно бешеное, грозясь вырваться из грудной клетки. Если положить руку на грудь, то пальцы тоже начнут пульсировать.        Осталось только…       Я перевела взгляд на Катю. Ненависть застилала разум. Проклятия вертелись на языке. Нужно получше разглядеть её слабое место и сломать полную разломов и трещин компанию.        – Скромница ты, Тоша, – произнесла она, обращая на себя внимание. Я пожирала её глазами – дурацкую йогуртово-розовую шапку с помпоном, коричневое пальто, сложенные вместе ладони, облаченные в те же белоснежные перчатки. Я всё ещё молчала, не балуя ответами.         Эта форма моего имени – Тоша – не должна звучать так… Омерзительно. В мыслях проносилась улыбчивая и светлая Оленька. Дающая надежду Полина, облачённая в домашнюю одежду. Ромка… Я помотала головой. Вспомнила, как он взлохмачивал мои волосы после второй тренировки, как получал тумаков от учителя физкультуры, как остался один на один с Валентиной Николаевной и как смотрел мне вслед.        Я просто не могла снова оплошать. Хотя бы ради Пятифана, что принимал немалое участие для того, чтобы научить мои неумелые кулаки хоть чему-нибудь стоящему.        – Кажется, я знаю, как тебя разговорить! – смышлено потянула Катя, косясь в сторону Золотовой.        Староста резко толкнула меня в плечо – Наташа подставила подножку, заставляя рухнуть. Выглядело это как движение, отчаянно долго отрепетированное где-то за кулисами.        Мои руки встретились с обжигающим ледяным снегом. На спину навалился собственный рюкзак, но быстро сориентироваться и встать я не успела. Сапог Смирновой вмиг вальяжно наступил на одну из моих ладоней, и я не сдержала стон, наполненный болью – низкий каблук ткнул в какой-то мелкий синяк. Подошва давила.        Катя захохотала, будто сумасшедшая. В моих глазах помутнело, висок застреляло – это была смесь боли и ярости.        – Твари! – сдавлено крикнула я, выдыхая весь воздух. Дышать становилось тяжелее.        – Ой-ой-ой, как заговорила! – я не разбирала голоса над своей головой.        Глаза предательски защипало, коленки, опиравшиеся в снег, задрожали. Было жутко – из моего рта посыпались все слова, вертевшиеся на языке, дабы как-то выйти из этого уязвимого положения.        – Гниды, вы… Вы только толпой нападать и можете! – я стиснула зубы от того, как напирающе долго Смирнова надавила на мою руку сильнее. Приказывала заткнуться – но я не слушалась. – А по одиночке каждая из вас – ссыкло.        Кто-то из гадюк заулюлюкал. Тело покрылось испариной. Староста наконец помиловала меня и отступила. Я тут же подорвалась и встала, поправляя съехавшую шапку.        – Голосок прорезался? – любезно поинтересовалась Катя, – Значит, рабочий способ.        Я огляделась вокруг – пусто. Ни души: лишь ветер и одинокая площадка. Значит, мой позор или триумф (пятьдесят на пятьдесят) увидит лишь четыре человека напротив. Я вдохнула побольше воздуха.        В голове мельтешили голоса. 

«При следующей выходке ебашь её так же»

«А твоё имя? Знаешь, что обозначает? От латинского – вступающая в бой или состязающаяся в силе»

             – Полина была права, – шепнула я, но не себе, а остальным, что как-то слишком внимательно прислушались. Я, так уж и быть, прибавила громкости, выделяя голосом каждое слово. Вся ненависть медленно вылезала из меня. – Ты – подлая гадина. Самая мерзкая.        Я будто забылась. Забыла, в какой семье выросла, как ярко и яро реагировала мама на любые мои ругательства, как дед бил меня по губам за каждое лишнее слово в его адрес, как папа угрожал ремнём после того, как я невзначай спела строчки из песни «Сектора Газа». Только бабушка реагировала более спокойно – мотала перед лицом указательным пальцем и шептала «Маты – это грех, Антошечка».        И сейчас мне было ничуть не стыдно ни перед кем из них. Потому что Катя заслуживала все слова, вылетающие из моего рта и сказанные в её адрес. И даже больше.        – Спасибо за комплимент, – улыбнулась староста, не давая истинным эмоциям выйти за границы напряженного лица. Она следила за каждым своим мимическим движением. Видимо, обзывательства не были для неё чем-то новым. – Очень любезно с твоей стороны, Петрова.        Больше не было этой деловитой наружной ласковости – Тош, Тоша. Смирнова натужилась, едва заметно осторожничая, что прибавило мне чуточку силы. Упоминание Полины всегда слегка подкашивало старосту, а тут я даже процитировала Морозову.        – Даже если я общаюсь с Пятифановым и Будаевым – какое вам дело? – вырвалось у меня недовольным потоком. Никто не воспринимал мои слова всерьёз, но и не вставлял свои. В глазах у каждой змеи застыла беспечность, несерьёзность. – И ты, – вернула я взгляд к Смирновой. Сжала кулаки, выпрямилась в плечах, – Сама ни черта не знаешь о дружбе, хотя про моих друзей рот не затыкается. Кто они тебе? – я показательно осмотрела каждую «подружку» Кати, жирно намекая.        В голове возникла Полина. После откровений у неё дома, кажется, наша начинающаяся дружба только закрепилась. Морозова не выглядела как завистливая прилипала, никогда не читалась неприязнь в её глазах, не было наигранной любезности в жестах. Только искренность, чистые намерения и готовность помочь малознакомому человеку. Она по-тихоньку раскрывала мне свою душу, делилась тем, что до этого доверяла только себе и близким. Значит ли это, что теперь и я начинаю входить в круг её близких?        Тепло разыгралось в груди. Меня больше не устрашали гнилые ухмылки напротив. Я знала, что не одна. Что есть люди, которые обязательно подставят своё плечо, уступят свою куртку в холод, примут меня.       Я пропустила чужой ответ мимо ушей, продолжая свою накопившуюся, ещё скромную тираду.        – Помогут ли они тебе в трудную минуту, а…       Смирнова припечатала меня к стене. Её явно не устраивало то, что я говорю. Она перебила, не уступая своего места:       – Собралась мне про важность дружбы вещать? – грубым, отчужденным голосом. Рука Кати сомкнулась на моём плече, сжала куртку в пальцах. – Думаешь, твои «друзья» не из жалости с тобой… – она показательно и презрительно обвела меня глазами с головы до ног, – Дружат?        Староста улыбнулась самой мерзкой из своего арсенала ухмылкой, найдя новую точку своего давления на меня. Хотелось закрыть уши, не давая прививать себе мнение Смирновой. Оно уж точно должно быть для меня последним по важности.        – Ой, Ромочка кинул тебе записочку на физике, и ты всё благополучно скатала! А Бяша тебе поддакивал – прям поддержка на высоте, да-да! Ты даже близко не представляешь, с кем общаешься, Петрова.        Я не принимала её слова близко к сердцу (по крайней мере – сейчас). Всё, что Смирнова сейчас несла – всего лишь бред, произносимый из злости так, лишь бы побольнее уколоть. Не важно, каким способом.        – Поли-и-иночка! – протянула она, – Тоже мне – лучшая подружка! – хмыкнула Катя. Тон её голоса казался похожим на тон ребёнка, которому отказали в покупке «Сникерса» и что начал закатывать скандал. Обиженный, тягучий.        Даже прислушиваться не надо – мои слова явно задели за живое. Их было донельзя мало, но именно после них у Смирновой началась немыслимая гневная тирада:       – Так что же, – продолжила она. – Эта лучшая подружечка не отдала тебе свою книжку тогда, в библиотеке, когда тебе не досталось, а?        Я на секунду сжала глаза. Бред, всё бред.        – Или почему ты водишься с Пятифаном, зная, что ему нравится Морозова? – фыркнула Смирнова, щуря глаза, словно силясь разглядеть ответ на свои вопросы на моём лице. – Захотелось потенциального парня у своей подружки отвадить, а?       – Сама себя слышишь? – выдавила я серьёзно, желая хоть как-нибудь прервать этот невыносимый поток. – Ты моими друзьями интересуешься больше, чем своими, Кать.        Очевидно, я привирала. Я была больше, чем уверена, что ни Пятифанов, ни Бяша меня за подругу не считают. Но зато таковыми «друзьями» нас считают одноклассницы, внимательно стоящие передо мной, так что… почему бы и не преувеличить? Кто они такие, эти гадюки, чтобы знать правду?         – И ты? Впрямь думаешь, что твои подруги не ради выгоды с тобой дружат? – вторила я чужим словам, произнесенным совсем недавно. Умело перевела стрелку – слишком уж много стало разговоров про меня и моих «друзей». Я наигранно усмехнулась. – Им просто некуда больше поддаться.        – Че ты такое вякаешь? – перебила Наташа, возразив, но её слова растворились в воздухе, словно их и не было.        Все молчали, переваривая мои слова. Может, кто-то из них мысленно соглашался, а кто-то просто обдумывал – это не имело значения. Смотря на подозрительно затихшую Катю, я решила перейти в наступление. Либо сейчас, либо никогда.        – Да знаешь что, – обратилась я к ней, сжимая кулаки в карманах. Казалось, если бы я приняла облик какого-нибудь любого животного, то это был бы ёж, выпускающий свои иголки, дабы хоть как-то защититься от атак. – Ты не нужна своим подругам. Ты просто удобная. Я знаю, почему ты так прицепилась к Роме, Бяше, Полине и к нашему общению.        Смирнова выгнула бровь в немом вопросе.         – Потому что они – настоящие. Не такие, как твои Наташа, Аня или эта, – я неприлично кивнула на «Косички», что за секунду смутилась. Неприятно, да? – Просто знай, что кроме одиноких шавок и мамы, что за тобой всё подметает, ты никому больше и не сдалась.        Долгое время меня ни во что не ставили – да я уверена, что не ставят и сейчас. Я поставила в этом точку – в одном простом, глумливом и понятном для остальных предложении, завершающим мою небольшую тираду:       – Иди на хуй, Катя.        Не описать, какое чувство я ощутила – смесь эйфории, свободы и справедливости. Обычная грубая фраза, но сколько же облегчения она мне принесла.       Я скрыла ухмылку, лезущую на лицо при виде очумевшего вида Смирновой и её подружек. Из груди выплеталась нить радости – пусть злой, пусть гнусной, но счастье впервые посетило меня за этот месяц так сильно, что руки затряслись.        – Ты… Чего? – явно неожидающая такого староста, могла лишь расширить удивленные глаза и шикнуть непонятливый вопрос.        Я воспользовалась этим удобным моментом, пока она опять не начала нести какую-то гневную чушь, и пока непонятливо и иступлено стояли Наташа, Аня и девочка из параллели. 

Ненавижу. 

      И всю эту ненависть я перенесла в правый кулак. Я достала руки из карманов, и, вспомнив все наставления Ромки, замахнулась и…        Наконец вмазала Смирновой по её надоевшей физиономии.        Остальные гадюки отшатнулись, словно от огня. Катя упала, не удержавшись на ногах. На щеке – мягкой и румяной – остался быстро краснеющий след от моих костяшек. Она грандиозно приземлилась бёдрами прямо на снег. Прямо как я совсем недавно – в столовой, в круге школьников, униженная и пристыженная, не достойная сделать ничего.        Оковы самоконтроля словно спали с моих запястий. Мне стало резко всё равно на собственные установки – «если можно разобраться словами, то лучше не лезть с кулаками».       Сейчас я не могла по другому: эмоции били по рассудку, отравленному «гормональным коктейлем». Вспомнились все обиды, все умолчанные слова. Все проблемы, навалившиеся жестяным комом, обвалились на меня, выжрали из меня всё живое. Буквально два месяца назад я находилась в своей привычной обстановке, а теперь этого как не бывало.        И от этого было тяжело. И сейчас тяжело – всё ещё безумно страшно, что будет дальше. Второй выговор, и меня всё-таки выпрут из школы? Или вызовут родителей к директору? Мне это ещё предстояло узнать.       Но только не сейчас, когда я распрямляла плечи. Как разжала пальцы на руке, а потом снова сомкнула, давая понять, что я всё ещё держу планку и стараюсь оставаться неуязвимой.        Перед глазами предстало приятное зрелище. Я аж выдохнула полной грудью, наблюдая, как Катя ошеломлено схватилась за лицо и уставилась на меня, как на психбольную.        Словно не она сделала мой первый месяц в школе невыносимым. Словно не она пускала сплетни, не плевала гадостями на меня и мою семью. И как бы я раньше и не пыталась её понять… Смирнова сама обрубила все возможные нити нашей неокрепшей связи, шансы на какое-никакое примирение. Ей этого не нужно. Как и мне не нужно давать себе испытывать хоть какую-нибудь жалость по отношению к Кате. Уж она-то её точно не заслуживает.        Староста вскочила на ноги самостоятельно, потому что подавать ей руку на помощь никто не решился. Она нахмурилась до такой степени, что вновь проявилась небольшая морщинка меж бровей.        Пропала издёвка в блестящих, наполненных слезами глазах, что одноклассница так усиленно сдерживала. Изо рта, вместо привычной усмешки послышалось поздновато, но вполне искренне – «Ай!».        Слёзы покатились по её лицу почти мгновенно – так же, как и появилась злобная улыбка на моих обкусанных губах. Будучи униженной в глазах своей шайки, Катя оставалась в очень неприятном положении… И кто же решится оказать ей поддержку?        Замолчавшая на месте Золотова, что отвела глаза куда-то в сторону, вновь сжав зубы? Видно было, как она металась меж двух зол. С одной стороны – я, которую она… ненавидит? С другой – Катя, которую я довольно успешно спихнула с так называемого «трона».        И никто больше не заставит переться за школу, устраивать подлянки, плясать под дудку. И Наташа, судя по её разбитому тону лица, всё-таки не хотела действовать на пользу Смирновой. Потому что выдался шанс разорвать с Катей всё, перестать быть её шестёркой. В сложившейся ситуации Золотова являлась заключенным, которому благополучно отдали ключ от камеры.        И она подобрала его, открыла тяжёлую дверь, оглядываясь назад. Но не вышла на выход.        – Ты ахуела, Петрова? – возмущённо, но вместе с тем и грузным голосом спросила она.        Видимо, что-то всё-таки держало Наташу там, в камере, в оковах. Она резко дёрнулась в мою сторону, но я быстро нашлась с ответом. Адреналин свербел в моей крови – я не стала налетать с кулаками на Золотову. Лишь хладнокровно очертила границы.        – Только подойди, и я расскажу абсолютно всё. Про волосы, про издёвки, про избиения. А доказательства у меня точно есть. – я улыбнулась гадко, сканируя то, как приподнимается возмущённо верхняя губа Наташи. – Ты-то во всём этом точно не последнюю роль занимаешь. И никакая Лилия Павловна тебя ни перед директором, ни перед Тихоновым не отмажет, поняла? – тем же тоном продолжила я, переходя в наступление. Надоело молчать. Раз получила Смирнова, то, если надо, получит и Золотова.        Я знала, что дракой такую, как Наташа, не напугаешь. Зато у меня оставались и другие козыри в рукаве. Красная от недавней пощечины собственная щека тому подтверждение.        Может, Катеньке поможет Аня, что перекидывала глаза то на меня, то на Смирнову в бездействии?        Аня выглядела абсолютно растерянной. Надежда промелькнула в её глазах, когда Наташа сделала свой выпад, но так же быстро угасла оттого, что мои слова про директора и Тихонова подействовали, пусть и не сразу. Золотова сплюнула мне под ноги, прежде чем грубо обратиться ко всё ещё оторопелой Кате:       – Дальше без меня, Катюх.        Аня поджала губы, мелко задрожали её зрачки. Наташа рывками ушла из-за двора.        Или, быть может, Катюше поможет Косички, что смогла выдавить из себя только безмозглое «э-э-э…»? Она не выглядела настолько же опечаленной, как Аня, но удивлённой уж точно. И так тупо стояла истуканом, словно и в самом деле пришла просто поглазеть на пожар и повякать из-за угла гадости.        Как я и думала – компания, полная разломов, может потрескаться и сломаться от одного толчка в нужное место. Все они невольно соглашались с моими словами про выгоду и некрепкую дружбу, как бы и не хотели. А теперь, на их же глазах только что поставили на место главную змею, что незримо удерживала их всех вместе.        Аня, всё-таки, подала тихое:       – Кать…        Смирнова оторвала руки от своей щеки и обернулась на неё, яростно провозгласив:        – Да пошли вы! – кажется, я открыла кое-кому глаза на лежащую на блюдце правду.       Катя схватилась за свой портфель, лежащий неподалёку и убежала прочь с покрасневшим лицом. Ей было больно не только от моего «вселенского» удара, но и от того, что я и вправду оказалась права – никто не предложил ей помощь в трудную минуту. Не заступился. До этого все могли только поддакивать за спиной, выполнять указы, но не брать на себя ответственность.        Чем больше тебя возвышают, чем сильнее тебя лелеют и выделяют среди остальных, тем сильнее падать с нерукотворного пьедестала, на который тебя возвели. Ещё и перед своими подружками, для которых ты являлась авторитетом… Я вкушала свою месть.         Беги, Смирновская Дрянь.       Я смотрела ей вслед с мнимой надеждой на то, что она споткнётся – в этот момент мной управлял словно кто-то другой. Такой злой, неконтролируемый, жаждущий и выжимающий месть до последней её холодной капли. Эта моя часть желала пуститься в погоню, дабы вновь добавить с кулака.        Я оглядела остальных. На меня смотрели смешано: с бессильной злостью, с изучающим страхом, удивленно и раздражённо одновременно. Они молчали, и я, хмыкнув, пошла прочь, напоследок сказав им:       – Как я и думала, каждая из вас – обычное ссыкло. Вы – никто без неё.       И как приятно в этот раз ощущать чужие поджигающие взгляды в спину. Почти с упоением. Я подняла уголки губ – так непринужденно, не осуждая себя.        Я же тоже ссыкло. Но сейчас я понимала, что в этом и нет ничего постыдного. Может и они когда-нибудь это поймут.        Все чувства покинули тело, осталась только усталость, полная услады. И свобода. Я будто с минуты на минуту стану Валерием Кипеловым и закричу на всю улицу известную песню – «Я свободен». Примерно такие же ощущения окутывали меня с головы до ног. 

Под холодный шёпот звёзд,

Мы сожгли последний мост.

И всё в бездну сорвалось –

Свободным стану я.

      Обессиленная, я двинулась в путь. Прошла через курилку, невольно вновь вспоминая Пятифана. Светлое чувство расплылось по груди – благодарность.       Я думала о всём и одновременно ни о чём.       Я прикрыла глаза, чувствуя лёгкое дуновение ветра – словно он тоже незримо поддерживал меня, шевеля прядями белых волос чуть-ли не невесомо. Хрустел снег, и я тихо улавливала каждый звук.       Воздух был чист, лишь редко улавливались нотки табака, но мимолётно. Но даже он, такой ненавистный меня не особо смущал. Кажется, что существовала только я. И только птицы, поющие совсем рядом, над головой.        В голове настал долгожданный порядок. Внутри стало так пусто – но это не было минусом, скорее отдыхом.        Боль в костяшках была мизерная, а может, я просто не обращала на неё внимания. Просто шагала вперёд, проходя ворота. И не смущала меня вновь стоящая здесь Волга с номером «41ССД».       Меня сильно моросило – я расстегнула куртку и шапка наверняка сбилась набекрень, раз не прикрывала уши, но так даже было лучше.        Я чувствовала себя словно пьяная и разморённая. С плеч упал такой тяжкий груз, что теперь словно открылось второе дыхание.        Ровно до того момента, пока меня не разбудил внезапный толчок в плечо – я с кем-то столкнулась. Вовсе не смотрела на дорогу. Точнее, смотрела, но не зацикливаясь ни на чём.       – Извините, – пробормотала я, даже не смотря на собеседника. Хотелось как меньше контактировать с людьми, оттого я двинула дальше, не дожидаясь ответа и не поворачивая головы. Если я врезалась в кого-нибудь именно в школе, то меня бы точно знатно удивили словарным запасом, который бы облился на меня с сумасшедшей скоростью. А я-то уж точно знаю много синонимов, которыми меня можно обозвать.        – О, Тоха! – произнёс кто-то в ответ, заставляя остановиться и обернуться.        – Рома? – узнала я чужой голос, который сейчас что ни на есть обрадовал. Знакомый силуэт в кожаной куртке тоже не пошёл прочь, а остался. Я было натянула улыбку, но вдруг заметила, что стоял Пятифанов не один – слева на него облокотился второй человек. Я нахмурилась, и догадка раскрылась сама по себе. Подойдя обратно, поближе, я узрела… Будаева.        И ужаснулась, не сдержав удивлённый вздох.        – Что с тобой?        Достаточно глупый вопрос, ведь ответ был буквально… на лицо.       Разбитый нос, из-за которого ручьём лилась кровь. Мало того – она была размазана по всему лицу, словно Игорь только что вылез из фильма ужасов. Правый глаз опух, и под ним образовался широкий синяк. И судя по тому, как одноклассник еле стоял на ногах, дело было не только в лице.        – Да забей, – ответил заместо Бяши Ромка, что положил его руку на своё плечо, тем самым давая больше опоры. Свою же ладонь Пятифанов держал на боку бурята, удерживая на месте.       Странным оставалось то, что сам Ромка был без единой царапины – только воротник куртки слегка измазался в крови. В чужой.         – Отчитывался он, – всё-таки кратко разъяснил Пятифан, пока Бяша сначала глубоко засопел, а после сплюнул слюну, вперемешку с кровью на снег. Я инстинктивно отступила, пока Рома звучно хмыкал.        – Перед кем? – спросила я, вновь подступая ближе. – Где вы вообще были?        – Блять, Тоньк, ну хоть ты не мороси, на, – еле-еле произнёс Бяша, чья речь стала ещё более невнятной, чем до этого. Он устало вознёс узкие глаза к небу. – Ваще щас не до этого…        Я виновато притупила взгляд. Понимала, что просто пойти дальше не могу, а тупые вопросы – так себе поддержка. И хоть эти двое и морозились – незримый долг и… что-то ещё заставляли стоять на месте. Они же не чужие люди мне, верно?        Я сглотнула непонятное чувство и встала слева от Игоря. Тот следил за моими движениями внимательно, не отводя затуманенного и, вместе с тем, подозрительного взгляда, словно я с минуты на минуту воспользуюсь его слабостью и как-нибудь подставлю.        – Давай я помогу, – то ли вопрос, то ли утверждение тихо произнесла я. Бяша замялся, переступая с ноги на ногу.        – Вот же делать тебе нехуй, Петрова, – вставил свой комментарий Ромка, едва не закатив глаза, но, тем не менее, никак ни на что не повлиял. Я нахмурилась. И, перебарывая неловкость, аккуратно взяла Будаева за рукав и возгрузила его руку на свое плечо. Бурят неуверенно сжал его, словно у меня торчали шипы на руке, удерживаясь.        – Спасиб тебе, на, – пробормотал он тише обычного. Быть может, в другой ситуации я бы конкретно удивилась, но только не сейчас – не стоит этого показывать.        Мы зашагали нестройным рядом. Продвижение давалось медленно – и не мудрено: то Пятифанов по случайности обгонял нас с Бяшей, то сам Будаев внезапно останавливался и шипел себе что-то под нос. Время от времени тот отплевывал кровь, отворачиваясь, но Ромка лишь усиливал хватку.        – Нахера вы ваще потащились со мной, на, – вдруг начал причитать Игорь, шмыгая носом так, словно вот-вот расплачется.        – Бля, Бях, давай не начинай, – грузным тоном ответил Пятифанов.        – А куда… – посреди разгоравшегося разговора вклинилась я, хватая этот шанс. Я прокашлялась, прежде чем задать вопрос. – Мы идём?        Мои путники помолчали, видимо, принявшись размышлять вместе со мной.        – Давайте ко мне, – хоть в поле зрения Рома и подавно не маячил, но я буквально чувствовала, как он пожал плечами.        – Да ты че, на! Я ж тебе там все полы измажу, да и тётя Оксана…       – Та на вахте она, угомонись! – прервал поток воющей белуги Ромка, – Если полы обосрёшь – швабру в руки и полетел!       Игорь словно искал любой повод в диалоге, лишь бы ещё пораскаяться или заставить передумать. И, судя по реакции Пятифанова, такое явление было вовсе не в новинку. Бяша засопел, не став отвечать на чужие аргументы. Между нами снова возникла тишина – нарушал её только протяжный из-за хромого Будаева хруст снега под ногами.        Я испытывала промозглый диссонанс – в голове возникла картинка, как хулиганы провожают меня после нападения на меня Бабурина. Как так же таинственно молчат, каждый думая о своём. Как устало глядел на дорогу Ромка, накручивая в голове варианты решения той или иной проблемы. Тогда – конфликт с Семёном и моё стремление получить по шапке, сейчас – то, что случилось с Бяшей. Как тяжело вздыхает он сам, изредка поглядывая на меня знакомым взглядом. Понимающим, тревожным.        В этот момент никто из хулиганов не скрывал своё угнетённое состояние. Я не решалась завязывать новый диалог, а тем более спрашивать подробности о том, как Будаев чуть оставшихся зубов не лишился. К тому же мне ясно дали понять, что интересоваться и копаться в этой щепетильной теме не стоит.        Спустя минут двадцать нашего ковыляния, мы почти дошли до леса, как вдруг Ромка остановился. Кроны были совсем недалеко – метров тридцать от силы. Я повернула голову влево – выстроенные в ряд дома не издавали звуков, и Пятифанов подошёл к одному из них.        Одноэтажный, с покосившимся забором и пустой рядом стоящей будкой. Парень закопошился в карманах чёрных штанов, достал связку ключей. Выглядел он задумчивее, чем обычно. Не смотрел на нас, будто избегал взгляда.        Я отвернулась, осматривая просёлочную дорогу. Бяша сжался под моими ладонями.        Нас никто не видел, если, конечно, не высматривал из окна. Ветер взмыл пряди моих волос, словно предупреждал о чём-то. Под ложечкой засосало; но идти к себе домой мне абсолютно не хотелось – уж лучше скоротать время здесь, чем там.        Я чувствовала себя эгоистично, вспоминая жалобный взгляд Оли, но всё равно решительно поднималась по лестнице к чужому крыльцу. Рома перехватил неустойчивого Бяшу.        «Я не должна быть здесь» – вертелась мысль в голове. Собственные устои пошатнулись ещё после стычки у школы. Я не знала, что со мной происходит – что-то изменилось, но непонятно, что именно. Я прошла внутрь первой.        И встала истуканом в коридоре, решив дождаться указаний в чужом доме. Пропустила вперёд Будаева, что нашёл в себе силы идти один, и прошедшего вслед Ромку, что закрыл дверь изнутри.        Действительно никого, кроме нас – это было слышно даже по оглушающей тишине. У меня дома, например, сразу раздавался монотонный говор телевизора или шипение сковородки со стуком посуды на кухне, шорканье тапочек и постоянные скрипы, а здесь – ничего.        Я стояла в коридоре прихожей. Слева на стене прибиты крючки для верхней одежды, справа стояла тумба для обуви. Она была занята элегантными женскими туфлями, которыми, видимо, долго не пользовались, домашними тапочками и мужскими ботинками.        Игорь без стеснения неряшливо скинул свои унты, проходя внутрь дома. Пол скрипел половицами, пока парень шёл по ним, придерживаясь за ближайшую стену. Пятифан заметил моё смятение и шепнул:        – Раздевайся-разувайся, – таким же тоном и выражением, что и говорила Полина ровно неделю назад. Я скрыла своё удивление – это просто совпадение. – Я пока это… аптечку порыскаю.       – Знаешь, я, наверное, пойду, – начала было я, но Ромка глянул на меня чуть ли не оскорблено. – Что?        – Стопэ-э! Че, думаешь, я не заметил ничего?        Я напрягалась. От этого вопроса стало не по себе, поползли мурашки по шее.        – Ты о чём вообще? – спросила я недоуменно, переводя взгляд с Ромки на стену. Протяжно вздохнула, силясь себя унять – запах чужого дома был хоть и непривычным, но всё-таки довольно знакомым. Пахло Ромкой – как-то неописуемо, но вместе с этим и обыденно. Слегка табаком и выпечкой, резкими мужскими духами и протёртостью, особенно после освежающей улицы.        – У тебя рука хер знает, сколько уже кровоточит, – вскинул брови одноклассник. Первой мыслью было – «Шутит, что-ли?», но я всё-таки вскинула руки к лицу и внимательно оглядела ладони.        Странно, но этого я не чувствовала ровным счётом ничего, но сейчас, лицезрев стёртые костяшки и небольшие открытые ранки на них, мне аж плохо стало от неожиданности. Я вскинула брови, выдохнула ошарашено, о чём тут же пожалела – выдох прошёлся прямо на них, отчего ссадины резко зазудили.        – Во-во, – наглумился Пятифанов, но после будто вспомнил о чём-то и подорвался на месте. – Щас и тебе буду ранения обрабатывать, бедолага.        Рома хмыкнул, не став задавать лишних вопросов, и удалился, перед этим повесив кожанку на крючок, в ту же сторону, что и Будаев.        Я стояла в недоумении недолго – сложила дважды два, вспоминая, как этот же кулак приложился о лицо Кати.        Я скинула с себя куртку, повесила её на кожанку Пятифанова и поправила свою чуть смявшуюся рубашку. Шапка слетела следом, отправившись в рукав куртки. Я ещё немного потопталась и тоже прошла внутрь, неуверенно оглядываясь. 

***

      Кухня была не похожа на нашу. У Ромы она более просторная – Оля бы даже смогла сделать «колесо», а свет из окна щедро освещал помещение, попадая даже в самые потаенные углы.        Сам Пятифанов рыскал по шкафчикам, бурно шепча себе что-то под нос – до меня доносились только маты. Я решилась сесть за один из свободных стульев. Он чуть скрипнул под моим весом, привлекая внимание парня.        – Щас бля, найти ниче не могу, – торопливо сказал он, стукая очередной дверцей. Я же вовсе не спешила, разглядывая чужую широкую спину. Не смотря на то, что Пятифан довольно часто горбится, у него были ярко выраженные лопатки – деталь, что я замечала не в первый раз.        Я перевела взгляд на клеёнку на столе, разглядывая каждый узор, в надежде себя развлечь. Было слегка неловко, оттого я и сидела молча, всё ещё не понимая, для чего здесь сижу. Но Пятифанов, словно это учуяв, быстро развеял густую тишину стуком аптечки об стол:       – Во, наша родненькая.        Через мгновение в комнату завалился и Бяша, садясь напротив меня, на другой угол прямоугольного стола. Рома посмотрел сначала на друга, потом на меня, словно оценивающе, и произнёс:       – Потерпишь?        Я незамедлительно кивнула – собственная рана меня ни капли не заботила, в отличие от лица Будаева. Тот, видимо, умылся, потому что крови стало значительно меньше – только вот идти она не переставала.        Пятифанов кивнул, взял свободный стул, поставил его напротив Игоря и сел. Их колени чуть ли не соприкасались друг к другу, и от этой близости Бяша явно стрессовал:       – Подальше сядь, а то от меня шманит наверняка, на…       Рома, глянув на друга неодобрительно, но не сдвинувшись ни на миллиметр, открыл ящик аптечки, от которой доносился знакомый больничный запах, и вытащил оттуда перекись, бинт, салфетки и ватку.        – Ну че, медсестра? Что дальше? – спросил Ромка у… меня. Я замешкалась, думая, что взаимодействовать сейчас ни с кем не буду, но мои ожидания потерпели крах. Да и этот вопрос поставил в тупик. Медсестра?        – Ну, – выдала я, глупо похлопав глазами. Всё ещё не понимая, что от меня требуется, я продолжила, спустя присоединившийся взгляд Бяши. – Надо голову вперёд наклонить и холодное что-то приложить…       Рома сдавлено посмеялся, а Игорь выдавил из себя ухмылку, весь нахохлившись. Как же всё это глупо. Захотелось хлопнуть Пятифана, да побольнее, пока он хохотал новой волной:       – Один раз уже посоветовала, а потом по шапке от Бабурина получила, – его смех был не столько издевательский, сколько нервный. – Не геройствуй.        Намёк на не очень давнюю ситуацию с Семёном заставил ноги заледенеть. И не понять, дело в открытом окне напротив или в упомянутом Бабурине и не самой приятной ситуации.        Я облокотилась головой о стену, вытягивая в проход ноги. Вдыхая свежесть, медленно идущей с улицы и запах крови. Бяша был прав – её запах стоял густой, но терпимый.        Голос Ромы стих, пока он сам сосредоточено оглядывал лицо Будаева. Тот дышал глубоко и тяжко. Интересно, сдерживая смех или чтобы не застонать от протяжной боли в носу? Я глянула с мнимым и молчаливым сочувствием, до которого буряту не было дела.        – Да всё нормально, Ромыч, на, – парировал он другу, но тот в ответ лишь скептически прикрикивал:       – Ага, блять, вообще заебись! – если бы он мог, то треснул бы Бяшке по затылку фирменным подзатыльником. – Не отнекивайся, а.        Его волнение можно было учуять внимательным взглядом. Как бы Рома это и скрыть не старался, беспокойство преследовало его в каждом взгляде, смешке или, как сейчас, в порыве злости.        – Тох, достань лёд из морозилки, – обратился он ко мне. Я стала искать взглядом сам холодильник, – Пожалуйста.       Это слово немало удивило и заставило шевелиться быстрее. Я подошла к длинному белому холодильнику, увешанному магнитиками и небольшими фотографиями.       На одной из них красовался маленький мальчик лет четырех, подозрительно (или не очень) похожий на Рому. Он обаятельно ухмылялся в объектив – на душистом лице не было ни ссадин, ни синяков под глазами и усталости в них же. Лишь невинное, щекастое личико с надеждой в зрачках.        Ромку держал на руках какой-то мужчина – нетрудно было сравнить их и догадаться, что это был его папа. Он улыбался такой же широкой ухмылкой с двумя мелкими клыками и смотрел на сына так… Даже не знаю. Казалось, в его взгляде сквозило всё: от гордости до плохо скрываемой, всецелой любви. Глаза блестели на солнце, мужчина поднял Рому вверх, словно красуясь им перед всеми. Как своим трофеем или главным призом всей жизни. Пятифанов младший победно вскинул руки.        Рома не упомянул своего папу, когда мы шли к нему домой. Где же он сейчас? Работает, как мама? Или…?       На другой фотографии тоже был Рома, только постарше, чем на прошлой, но явно младше, чем сейчас. Может, лет двенадцать.        Взгляд уже перестал отражать детскую невинность – на носу, на самой переносице красовался пластырь, брови нахмурены, словно его в заставляли фотографироваться. Рядом с Пятифаном стояла молодая женщина. Кажется, его мама – у них была одинаковая форма головы и спадающая на лоб идентичного цвета чёлка.        Она схватила мальчика за лицо и поцеловала его в щёку – этот момент успел запечатлеть фотоаппарат в долю секунды. На недовольном, но милом и натуженном лице мальчика виден отпечатавшийся след розовой помады в форме губ. Я едва заметно ухмыльнулась – Пятифанов почти ни капли не изменился.        Увидеть такого рода фотографии Ромы с его родителями казалось чем-то очень сокровенным. Я резко спохватилась и отворила дверцу морозильника, схватила пакет со льдом в кубиках и подбежала к хулиганам.       Пятифанов глянул на меня как-то слишком подозрительно, но промолчал.        – Давай прям так, на, печёт жестко, – Бяша взял с моих рук обжигающий холодом пакет со льдом и приложил к переносице, – Фу-ух, бля.        И выдохнул так протяжно и вязко, что меня саму разморило. Я села на место под тихий смешок Пятифана. Руки стали прохладными, и я провела ладонями по лбу, убирая с лица волосы назад.       – Чай бушь? – как ни в чём не бывало спросил Рома, будучи не занятым, пока Игорь с упоением прижимал лёд к носу. – Только у меня из сладкого нету нихера.       – Давай, – неуверенно произнесла я. В это же время с форточки подула новая волна ветра, я поёжилась, убирая под стул ноги.        – А че ты мне не предлагаешь, на? – чертыхнулся Будаев, возвращаясь в своё привычное амплуа. – Офонарел, жмотяра?        – На месте сиди, паразит. Хер тебе, а не чай! – показал язык Ромка, двигаясь на стуле и резво поднимаясь с места. Бяша отзеркалил его выражение лица, не обидевшись.        Пятифан подошёл к шкафчикам и продолжил, снова обращаясь ко мне:       – Зырь, есть пакети… – Рома замялся, трогая затылок, словно прикосновение к нему могло помочь вспомнить нужное слово. Пару секунд парень задумчиво щёлкал пальцами под наши заинтересованные взгляды с Будаевым. – Пакетировочный вроде.       – Ага, – хмыкнула я, подпирая щёку кулаком. – Пакетированный.        Пятифанов залез в какой-то издалека вкусно пахнущий шкафчик. Повытаскивал оттуда всякие картонные коробочки от чая.        – Одно и тоже, – махнул он рукой под хрипы резко повеселевшего Игоря, – Так, есть чёрный, зелёный, с ромашкой…        – Да сам ты Ромашка, на, – продолжил неровную идиллию Будаев и кротко, как мог, хохотнул. Я поддержала его тихим смехом, глядя на закипающего Ромку. Уж очень комично он выглядел в таком положении – домашний и строгий, словно мама.        – Да вы заебали! – подытожил Пятифанов и открыл первую попавшуюся коробку. Я уже открыто засмеялась, и Ромка на это отреагировал очень явственно:       – Всё, никакого тебе меню! Че дам, то и будешь попивать, – и пусть в тон голоса и был недовольным, в нём сквозила явная усмешка. Пятифанов вновь отвернулся и поставил чайник на газовую плиту. – Лоботрясина.       Бяша насмешливо тыкнул в спину друга средний палец. Я тихо прыснула и поддержала его, копируя движение. Ромка этого так и не заметил – как только он повернулся к нам, мы с Будаевым сразу припрятали свои руки от греха подальше.

***

      Я обвила широкую белую кружку ладонями – они быстро согрелись. Над ней витал пар, чувствовался запах… ромашки. Я спрятала широкую, несдерживаемую ухмылку в ладони, прикрывая рот.        Остальные были заняты более важными делами. Бяша с выдержкой железного человека изредка шипел матом на Рому:       – Да что ты, бля, такой криворукий-то, на?        Тот в ответ лишь ощутимее, но так же легко прижимал ватку со спиртом к чужой ране на переносице:       – Давай-ка не болтай мне под руку. Щас ваще без носа останешься, – более спокойно, чем обычно, сдерживая себя в руках, причитал он.        Сосредоточенно и аккуратно Рома обрабатывал чужую переносицу – видно, что уж точно не в первой. Игорь время от времени наиграно хныкал, а после привык к жжению и, даже не дёргая головой, всё ещё не затыкался:       – Такой споко-о-ойный, на. Че, Ромашка ромашки нанюхался? – он улыбнулся издевательской лыбой без двух передних зубов. Вовсе не стесняясь – это меня почти всегда удивляло. Такой увереный, словно вовсе и не боялся, что сидящий напротив хулиган может обозлиться и треснуть Бяшке этой злосчастной, измоченной перекисью ватой по настрадавшемуся носу. – С одним сахарочком, между прочим, на!       Пятифан посмотрел предупреждающе на Будаева, потом на секунду метнул на меня свой комичный страдальческий взгляд. Действительно – после моей незначительной фразы о том, что я люблю и пью чай с одной ложкой сахара, Ромка с горем пополам отыскал мелкую вазочку с сахаром и положил мне заявленную чайную ложку. Мелочь, но настоль приятная, что я беззаботно ухмылялась, даже этого не замечая.        – Всё, потерпевший, свободен! – спустя недолгий промежуток времени объявил Пятифанов, наклеивая Игорю пластырь, словно в заключении.        Бяша встал со своего стула, слегка размялся, потянулся, словно наевшийся и как следует выспавшийся кот.        – Я там это… – начал он сипло, не своим голосом. Растерял свою былую уверенность. – Расстелю в твоей комнате, на?        И посмотрел на Рому так жалостливо, высказывая своими чёрными глазами всё то, что не мог вслух. Будаев сцепил руки за спиной, чем-то напоминая смущённую Олю, когда та о чём-то просит.        Пятифанов глянул в ответ нечитаемым взглядом – таким, который мог считать только Игорь – и кивнул. Запоздало, но со всей готовностью. Уверенно.        Бяша удалился куда-то за пределы кухни – думать не надо, что в комнату Ромки.        После его ухода, мы чуть посидели в тишине до тех пор, пока Пятифан не заявил:       – Садись, боевая ты наша, – и издевательски непонятливо хмыкнул. То ли сарказм, то ли полная серьёзность чувствовалась в его усталом голосе. – И тебя будем обрабатывать.        – Может, не надо? – я спрятала своё горящее лицо за кружкой, отпивая небольшой глоток.        Никогда не была ярым фанатом ромашки, но сейчас, чай с ней ощущался как-то иначе, чем обычно.  Успокаивающе и приободряюще. Тепло разрослось по всему телу деревом, пуская корни где-то глубоко.        – Оно не особо болит, – уверила я, даже не глядя на собственную рану. Она казалась абсолютно незначительной. Просто промою дома – первый раз такое, что-ли?        – Это был не вопрос, – скептично поднял брови Пятифанов. Глаза, посветлевшие в дневном свете из окна, заставили на секунду задуматься. – Хоть ты из себя целку не строй, как Бяшка. Делов-то на пять минут.        Смотря в карюю радужку, я всё же подчинилась и села на место Будаева, напротив Ромы.        Тот аккуратно взял мою правую ладонь в свою. Под его изучающим костяшки взглядом стало очень неловко, но я лишь тихо проглотила вязкую слюну и в ответ разглядывала его задумчивое, спокойное лицо. Брови уселись на своё место, уголки губ не поднимались – парень словно отрешенный от всего мира, не такой, как обычно.        – Че случилось?        Я даже не сразу услышала вопрос, заданный скорее мне, нежели тишине – в никуда.        – Ты о чём? – ответила я вопросом на вопрос, пытаясь расслабить свою предательски начавшую дрожать ладонь. Стало как-то слишком жарко в таком сокровенном моменте, под чужим сосредоточенным взглядом, что читал чуть-ли не насквозь.        – Про это, – цыкнул Рома, поднося мне собственную ладонь и чуть ли не тыкая мне её в лицо. – Ты… Въебала ей всё-таки, да?        Он слегка ухмыльнулся, прощупывая почву. Я помолчала. А потом задумалась: Пятифанов же имеет право знать про нашу стычку со Смирновой? Всё-таки, именно из-за него у меня всё получилось.        – Да, – я закусила щёку, прежде чем дать скупой ответ.        – Расскажешь, как это было? – неуверенно, тихим голосом спросил он. В этот момент Пятифанов был как никогда мягким – в честь чего, интересно?        – Расскажу, – ответила я и не сдержалась от смешка. Ромка едва нахмурился, а я замолчала, создавая интригу. От недолгого молчания Пятифанов нетерпеливо поднял на меня голову:       – Ну и чё там?        Я постучала ногтями свободной руки по собственной коленке, прошлась взглядом по кухне. Специально долго, растягивая момент.        – Я пойду, – кивнула на заключенную в слабую хватку свою ладонь, – Промою.       И вытащила её, вставая со стула. Подошла к раковине, находящейся неподалеку – всё это время парень неотрывно глядел мне вслед. Казалось, мне не нужны глаза на затылке, потому что я чувствую его взор и без них. Я еле-еле скрывала издевающуюся ухмылку, настраивая воду на более прохладную, но не ледяную. Подставила руку, перед этим закатив рукав рубашки и просто наблюдала за ней. Словно со стороны, словно это происходило не со мной. Пальцы леденели, ранки отдавались неприятным ощущением, но я не отрывала ладонь из под струи.        Пятифанов едва слышно цокнул языком:       – Все вы, женщины, сложные.        Я так резко обернулась головой, что хрустнула шея. Недовольно оглядела сидящего на месте хулигана и пробубнила с выделяющимся в голосе сарказмом:        – Думаешь, с Полиной не так?        Он качнул головой:       – С Полиной как раз-таки так.        Без промедлений, но почти обречено. Я выключила воду и остановилась у стула Ромы. Он смотрел мне прямо в глаза, видимо, о чём-то задумавшись и глубоко размышляя – в такие моменты особо не думаешь о том, куда смотреть и на чём зациклиться. Я глядела в ответ сверху вниз, пожимая плечами:       – Тогда привыкай.        Села за свой (бывший Бяши) стул напротив Пятифана, что, кажется, вовсе пропустил мои слова мимо ушей. Он расстегнул замок олимпийки и повесил её на спинку своего стула, словно скидывая очередной слой защиты. Теперь на нём осталась только белая широкая футболка.        – Каких парней ты любишь? – спросил Пятифанов медленно, глядя куда-то в сторону. Я подавилась воздухом:       – А причём тут я? – и похлопала глазами. Ромка перевёл на меня взгляд – такой, каким обычно на меня смотрит обиженная сестра – как на недалёкую. Я стушевалась.        – Ну, ты же девушка, – выдал он серьёзно, напрягая свои извилины. Я не стала отвечать придирчиво, лишь ожидала чего-то ещё. Какого-то более важного аргумента, нежели упоминания своего пола.        Я едва усмехнулась, боясь засмущать резко ставшего вдумчивым Рому. В такие моменты не хотелось ему мешать.        – Блять… Просто, мне казалось, что у вас вкус с Полиной на парней примерно одинаковый. Вы же отличницы, хуичницы, – смущённо пробурчал он под мой успешно игнорированный очумевший взгляд. – Прилежные и всё в таком духе. Да и похожи вы чем-то.        Я сначала неверяще уставилась на него, а после ответила тоном учителя, которому приходится разжёвывать базу для какого-то конкретного, особо умного ученика:       – Во-первых, я – хорошистка.        – А выёбываешься прям как отличница, – незамедлительно последовал ответ.        – Во-вторых, – перебила я с нажимом. – Даже если мы и похожи, то это не значит, что у нас одинаковые вкусы, – я деликатно поправила волосы, важничая, словно Смирнова на уроке русского языка. – Может, кто-то из нас вообще по девочкам, а другая по мальчикам! Это же вообще никак не состыкуется – все люди разные.        Пятифан воспринял мои слова как-то слишком серьёзно, замолчал, поджимая губы. А потом усмехнулся:       – Бля, если она по девочкам, то у меня шансов нет вообще…        Я ответно тихо засмеялась, не сгоняя атмосферу «интимного» разговора. Кажется, даже Будаев перестал шуршать простынями где-то в доме и замер. Перестали гавкать за окном собаки, громко резвиться дети – время застыло, застыли редкие облака на светлом небе.        – Я спрошу у неё об этом, – уверила я.        Он посмотрел на меня так… Как в нашу первую встречу смотрел на скрипачку. Щенячьими, преданными глазами, полными мнимой надеждой. В этот момент он не притворялся кем-нибудь другим: ни блатным барыгой с района, ни самым красивым и недоступным одноклассником, на которого положили глаз многие девочки, ни холодным недотрогой. Просто вновь открылся своей самой сердечной стороной.        – Обещаю.        Ромка едва заметно приподнял уголки потресканных губ. Я вновь нарушила секундное молчание, вернула былую уверенность, которая неожиданно родилась сегодня, там, за школой:       – Ну а ты пока работай за информацию, – показательно нахмурила брови. Всунула свою раненую руку в чужую ладонь, мысленно понимая, как буду постыдно грызть себе мозг после этого, и закончила издевательским:       – Лоботряс.