Глава 1. "Еще одна из рода Гилморов"

Любое приключение должно с чего-либо начаться… банально, но даже здесь это правда… Льюис Кэрролл «Алиса в стране чудес».

***

      — Эдгар, ты — моя несомненная гордость и, одновременно, мой самый тяжёлый нервный срыв, — голос миссис Гилмор звенел, как серебряная ложечка, неосторожно брошенная в тончайший фарфор. Она в сотый раз поправила ему воротник, который и так лежал идеально, а затем с содроганием взглянула на дочь. — Как только окажетесь в поезде, ты за Эвелин в ответе. Ты услышал меня, дорогой? И никаких "я забыл", "она сама" или "Афина решила прогуляться". Осторожность не бывает лишней. А ей... ей бы не помешало вести себя как леди, а не как загнанный гоблин.       Пятнадцатилетний Эдгар Гилмор стоял с видом обречённого, словно ему только что вручили официальный документ на вечный присмотр за младшей сестрой. Высокий, худощавый, с прядями золотисто-русых волос, упрямо выбивавшихся из-под аккуратно приглаженного боком берета, он был живым воплощением дилеммы своего рода: с одной стороны — стремление к безупречности, с другой — врожденное, почти птичье свободолюбие.        Он выглядел так, словно сошёл со страниц каталога «Ведьминого досуга», которым зачитывалась его матушка, — клетчатый жилет поверх безупречной рубашки, коричневая вельветовая куртка старинного покроя, отороченная мехом камбоджийского феникса - семейная реликвия, хранящая тепло даже в самую сырую погоду -, и новые, начищенные до зеркального блеска ботинки на шнуровке, явно не из маггловского магазина. Весь он — образец умеренной строгости, слегка приправленной той самой магической элегантностью, которую Гилморы культивировали поколениями.       У него были те же светло-зелёные глаза, цветом напоминающие заболоченный свет в лесу, и характерный орлиный нос — фамильная черта, доставшаяся еще от прапрапрадеда-драконолога, — что и у его сестры. И та же россыпь веснушек на скулах, будто кто-то аккуратно брызнул на них золотой пылью феи. Их с Эвелин нередко принимали за близнецов, несмотря на четырёхлетнюю разницу, что всегда бесило Эдгара до дрожи в руках. Но стоило им заговорить — и всё становилось ясно: Эдгар был до мозга костей старшим братом, наследником: дисциплинированным, слегка язвительным, с той врождённой надменностью, которая часто маскирует глубокую, почти пугающую ответственность. На его плечах лежал груз дома, особенно после того, как три года назад их мир рухнул.       А Эвелин...Эвелин была катастрофой!       — Имени Мерлина, без катастроф! — продолжала миссис Гилмор, с ужасом глядя, как дочь вытирает нос тыльной стороной ладони, словно какой-нибудь уличный оборванец с Косого переулка. — Эвелин, ради всего святого, опусти подол. И перестань чесать Афину за ухом так, будто она дворовый кнезл. Это оскорбительно для кошки с родословной длиннее, чем у некоторых чистокровных семей.       Эвелин, сидевшая на сундуке не просто неграциозно, а развалившись, широко расставив колени и опираясь локтями на запылённую крышку багажа, лишь фыркнула. Её золотистая коса растрепалась, а на правой щеке красовалось свежее пятно сажи — вероятно, результат попытки «усовершенствовать» механизм замка сундука.       — Афина не против, — буркнула Эвелин, пуская мыльный пузырь. Он с громким хлопком лопнул у неё на носу. — И вообще, мадам, если б ты не заставляла меня носить эти колючие панталоны, я бы вела себя нормально. Они жутко натирают. В маггловском журнале, который я нашла в гостиной, написано, что нормальные девчонки уже носят клёш. Это брюки такие...       Эдгар поморщился, словно от зубной боли.        — Эвелин, заткнись, — шипнул он, краснея и оглядываясь на проходивших мимо старшекурсников. — Мы на платформе. Мы не обсуждаем...твои панталоны... тут. И уж тем более не называем маму «мадам».       — А как ещё её называть, когда она смотрит на меня так, будто я только что съела её лучший сервиз? — Эвелин скривилась. Внезапно она достала из кармана куртки что-то блестящее, ловко поддела этим странный медный механизм на замке сундука, и раздался тихий щелчок. — Кстати, защёлка барахлит, я её перенастроила. Маггловская пружинка отлично маскирует слабые руны. Если хочешь, чтобы мои мантии не превратились в тряпки, не трогай сундук.       В одно мгновение из развязной девчонки она превратилась в статую. Подбородок вздёрнулся, плечи расправились, а взгляд стал холодным и оценивающим, каким смотрят на несовершенный мир древние портреты в галерее их поместья.       Миссис Гилмор выдохнула, поправляя складки платья из ткани, окрашенной экстрактом мимозы-недотроги, которое сегодня было цвета грозового неба.       — Думаешь, я буду ругать ее за такое поведение? — тихо сказала она Эдгару, когда Эвелин отвернулась, проверяя ремни на сундуке с сосредоточенным видом опытного каратела. — В ней есть стержень. Есть кровь. Но она прячет её за этой... этой грубостью. Будто стыдится быть леди.       — Она не стыдится, мама. Она даже не знает, что такое стыд! — Эдгар поправил манжету. — На прошлой неделе она подожгла оранжерею, потому что «экспериментировала с удобрениями». В ней сейчас нет стержня, в ней есть только желание всё сломать.       — Имени Мерлина, Эвелин! — снова воскликнула миссис Гилмор, заметив, что дочь достала палочку и тычет ею в замок сундука. — Не смей применять магию до отправления! И убери эту палочку!       Эвелин медленно опустила руку, делая глаза невинными, как у пятилетнего ребёнка.       — Я просто хотела...       — Не хотела. Убрала. Сейчас же.       Эвелин фыркнула, но палочку убрала.       Эдгар закатил глаза. Эта смесь грубости и безупречного этикета сводила его с ума. Она могла вытереть нос рукавом, а через минуту цитировать «Историю Хогвартса» на древнемагическом.       — Лини, — сказал он, используя домашнее прозвище, от которого она в последнее время морщилась. — Ты вообще слышала, что сказала мама? Или ты опять в своих облаках витаешь? Ты-то вообще на поезд не собираешься, ты дома ещё год торчать должна — как и положено безнадёжным двоечникам, у которых магия прорывается через раз, как из старого чайника.       Эвелин медленно подняла голову и глупо, преувеличенно захлопала длинными ресницами, смотря прямиком на миссис Гилмор, играя в полное непонимание.       — Я?       — Она всё слышала, — фыркнул Эдгар и, поднырнув, подхватил сестру за подмышки, будто она была не ребёнком, а мешком с картошкой. — Вот как мне всё это тащить? Её, чемоданы, Афину, свой сундук... А если я потеряю Сульфуса? Ты, случайно, весь дом не собрала? Коку не засунула в чемодан?       — Увы, Кока отказался сопровождать меня, — торжественно произнесла Эвелин, откидывая воображаемую прядь волос с плеча. — Хотя, если бы моя воля, пронесла бы его под свитером. Сказала бы, что это вчерашний штрудель. Но, полагаю, для первого курса будет достаточно того, что я не превратила платформу в болото. Пока что.       Платформа девять и три четверти была, как всегда, переполнена. Багажные тележки, совы в клетках, жабы в коробках, дети в одежде, где причудливо смешались магические мантии с пёстрыми пиджаками, клешами, шёлковыми шарфами и свитерами ручной вязки, — всё это кипело и бурлило. Табличка с надписью «Хогвартс-экспресс. Отправление 11:00» висела над головами, напоминая, что волшебный мир живёт по своему расписанию.       — Господа, — вдруг раздался сзади голос, в котором строгость боролась с дрожью. — Вы, часом, не забыли, что этот поезд ждать не привык? Что он уходит ровно в одиннадцать, независимо от того, закончили ли вы свои семейные дебаты?       Оба ребёнка резко обернулись. Миссис Гилмор стояла, скрестив руки на груди, на губах трепетала улыбка, но глаза выдавали, как сильно ей тяжело прощаться. В этом году прощание давалось ей тяжелее обычного. Тени под глазами, которые она тщательно маскировала заклинанием, говорили о бессонных ночах. Вдовье платье из ткани, меняющей цвет от настроения, сегодня было глубоко-серым.       — Эдгар, — выдохнула она, и имя прозвучало как титул. — Пятый курс. Кандидат в старосты… Возможно, уже им стал, раз письмо не пришло с поправками, — она притянула его к себе, не обращая внимания на его смущённое отворачивание, и поцеловала в обе щеки, оставляя аккуратные следы коралловой помады, пахнущей розой и магией. — Я так тобой горжусь. Он… он бы тоже гордился.       Он смущённо отвёл глаза к своим начищенным ботинкам, но уголки его губ всё же дрогнули, выдав что-то похожее на улыбку, маленькую и искреннюю. Ему это было важно. Гораздо больше, чем он сам мог бы признаться даже в самых тайных мыслях.       — А ты, Эвелин Гилмор… — женщина опустилась на колени перед дочерью, не обращая внимания на дорогую ткань платья. Она прижалась щекой к её виску, и Эвелин почувствовала лёгкий запах лаванды и пергамента — мамин запах. — Поздравляю с началом твоего пути. Пусть он будет добрым. Не ищи бед — поверь мне, они сами обладают досадным талантом находить Гилморов. Такая уж наша семейная судьба... Но я верю, — она отодвинулась, взяв дочь за подбородок, заставляя смотреть ей в глаза. — Я верю, что у тебя получится с ними договориться. Иначе. Не так, как мы все. Не так, как было раньше. Твоя магия — это часть тебя, Лини. Не бойся её. Она не подведёт, если ты не подведёшь себя.       Она выпрямилась, едва заметно всхлипнув, и сжала губы в тонкую, решительную линию. На секунду маска безупречной миссис Гилмор треснула, и лицо под ней стало хрупким, почти детским от сдерживаемых слёз и памяти.       — Жаль, что отец не увидит этого дня… — прошептала она, обращаясь то ли к рассеянному воздуху платформы, то ли к призраку, который всегда был с ними, то ли к самим детям. — Он так ждал, когда вы оба поедете вместе…       — Мам… — тихо начал Эдгар, но она уже вытирала слёзы платком.       — Всё! Хватит! Бегите, оба! — она хлопнула их по плечам, делая вид, что это просто бодрое напутствие, а не отчаянная попытка самой не расплакаться тут же, на глазах у всего волшебного Лондона. — И… пожалуйста… — её голос снова дрогнул. — Постарайтесь не сжечь Хогвартс в первый же семестр. По крайней мере, полностью.       Алый «Хогвартс-экспресс», пыхтя и отплевываясь густыми клубами белого пара, которые тут же подхватывал промозглый лондонский ветер, нетерпеливо дёргался на рельсах, словно гигантский, сытый дракон, которому не терпелось улететь в свои шотландские горы, в то время как платформа девять и три четверти окончательно превратилась в кипящий котёл из прощальных объятий, взволнованных сов и тележек с багажом, чьи колёса предательски визжали на магическом булыжнике.       Эдгар, чьё терпение, похоже, иссякло ровно в ту секунду, когда фигура матери окончательно растворилась в пёстрой толпе, навалился на ручку перегруженной тележки, отчего та опасно накренилась, и, не оборачиваясь, бросил через плечо с той самой язвительной интонацией, которая была их семейной реликвией:       — Ну всё, можешь выдыхать, притворщица, потому что твоя внезапная кротость и манерность меня пугают куда больше, чем запретная секция в библиотеке, а выглядишь ты сейчас так, словно жаба, которую насильно заставили носить корсет и улыбаться герцогиням.       — Мистер Гилмор, я просто выбираю момент, когда раскрыть свою истинную сущность, поскольку мама любит ушами, а я не хочу расстраивать её в такой сентиментальный день, к тому же, глубокие реверансы превосходно тренируют икроножные мышцы, что, согласись, пригодится мне на уроках зельеварения.       — Тогда, считай, прозвенел твой час! А то у меня уже начинает воротить от твоего вздёрнутого к облакам носа и этого взгляда «я-знаю-то-чего-вы-не-знаете»…Словно ты уже видела Распределительную Шляпу во сне.       Позади раздался громкий шлепок. Кто-то буквально шлёпнулся о платформу.       Рядом с ними, красный как варёный рак от стыда и досады, развалился мальчик лет одиннадцати — растрёпанный, с тёмными, непослушными волосами, торчащими в разные стороны. Вокруг него, как после взрыва в библиотеке, рассыпались старые книги в потертых переплётах, одна перчатка, пуховое перо и какой-то странный, мутно-голубой кристалл в оправе, тихо позванивавший при падении. Он безуспешно и судорожно пытался собрать вещи в кучу, не поднимая униженного взгляда на проходящих, которые обходили его, как неудобную помеху.       Эдгар, остановив тележку и окинув эту плачевную картину взглядом, в котором читалась не столько жалость, сколько ехидное любопытство, толкнул сестру локтем в бок и произнёс:       — Ну и что ты уставилась, мисс Гилмор? Демонстрируй свою ослепительную, выстраданную сущность, спасай павшего рыцаря. Покажи этому жестокому миру, что в нашем древнем и благородном роду есть не только те, кто умеет метать молнии и портить погоду, но и те, кто умеет поднимать чужие весы, тем более что мама, кажется, всё ещё смотрит.       — Ненавижу тебя до глубины души, — беззлобно, но с чувством бросила Эвелин, подходя к мальчику и приседая на корточки, и начиная с поразительной скоростью собирать разлетевшиеся карточки с изображениями магических тварей, бросая их в общую кучу с легким пренебрежением. — Держи, и советую положить этот твой всхлипывающий кристалл в карман, пока он не привлёк внимание платформенных чаек, которые, как известно, падки на блестящее и глупое.       Однако мальчик, подняв на неё огромные, цвета крепкого чая глаза, вместо ожидаемого английского пробормотал с густым, тягучим акцентом, от которого у Эдгара дёрнулся глаз:       — Merci beaucoup, mon ange.       Эвелин замерла, держа в руках карточку с трёхголовым псом, медленно выпрямилась, сдвинула берет и посмотрела на него так, словно он только что заговорил с ней на языке горных троллей.       — О, Мерлин, французская магия добралась и до Косого переулка, или вы просто практикуете произношение перед уроком древних рун, потому что, если вы ожидаете, что я отвечу вам на том же языке, то вынуждена разочаровать: мой французский ограничивается заклинанием для приготовления суфле, и оно, боюсь, не поможет вам найти платформу, а мой лимит благородства на сегодня, к сожалению, исчерпан.       Где-то впереди прозвучал второй, последний свисток! Предупредительный, пронзительный, не терпящий возражений.       — Ну, — нахмурилась Эвелин, внезапно почувствовав лёгкий укол смущения под маской раздражения. — Ясно. Надеюсь, ты сам со всем этим справишься. Удачи!       И, не дожидаясь ответа, она развернулась и убежала, ловко петляя между последними запоздалыми пассажирами и горками багажа, в сторону «Хогвартс-экспресса».       — Эдгар, если ты не поможешь мне затащить этот проклятый сундук в вагон в ближайшие десять секунд, я превращу тебя в хорька и оставлю в вольере с нюхлерами!       Поезд обдал её густым, обжигающим жаром и облаком пара, пахнущего угольной пылью и старым бархатом, когда она, запыхавшись, взлетела по крутым ступенькам, и последний, оглушительный гудок, сопровождаемый резким металлическим щелчком, заставил тяжёлую дубовую дверь с лязгом захлопнуться за её спиной, будто безжалостно отрезая всё, что осталось на перроне: тонкий шлейф маминых духов с ноткой лаванды и табака, Эдгарову ворчливость и тяжёлое, давящее «жаль, что отец не увидит этого» — слова, что эхом осели где-то в глубине груди, будто плохо снятое заклятие, которое пока не решалось рассеяться.       — Ну всё, Лини, я к своим, — бросил Эдгар, уже разворачиваясь и протискиваясь вперёд по узкому, качающемуся коридору, причём его голос прозвучал отстранённо-деловито, словно он обсуждал расписание уроков зельеварения, а не бросал младшую сестру в одиночестве посреди враждебной стихии. — И помни: проболтаешься маме про мои шахматы с расширяющимся пространством — заколдую так, что язык у тебя в изысканный бантик завяжется, на зависть всем модницам с Пуффендуя, клянусь, я знаю одно старое семейное заклинание, которое превращает болтунов в фарфоровые чайники, и поверь, сливочное масло из твоего носа будет вытекать гораздо вкуснее, чем из обычного.       Он оглянулся на ходу лишь на мгновение, но в его взгляде не было того защитного огонька, который обычно вспыхивал, когда он её дразнил, а была лишь усталая ответственность и спешка, и его высокая фигура в аккуратной вельветовой куртке быстро растворилась в пёстрой, галдящей веренице мантий и школьных шляп, словно в дымке от сильного заклинания исчезновения, не оставив ни объятий, ни «пока», ни обнадёживающего «ты справишься, я рядом», а лишь этот крик на бегу и пустоту, которая тут же хлынула на его место, холодная и незнакомая.              Эвелин осталась стоять в узком проходе, растерянная и чуть взъерошенная, в то время как кошка Афина, как ни в чём не бывало, соскользнула с её рук и зашагала вперёд, грациозно лавируя между ногами учеников и катящимися чемоданами с таким видом, будто она здесь была не просто домашней любимицей, а заведующей составом, инспектирующей вагоны на предмет нарушения устава.       Купе пролетали мимо, как картинки из старых маггловских журналов. Вот мальчишки спорят, чей капитан круче — из «Холихедских Гарпий» или «Паддлмер Юнайтед»; девочки с модными платочками на шее пересматривают зеркальца, шепча заговоры красоты; где-то вверх тормашками висит клетка с совой, а в воздухе пахнет лакрицей, дымом и пером феникса. Смеются, толкаются, обмениваются мармеладками — мир гудел, как улей.       — Мадемуазель! Вы, кажется, тоже первогодка? — послышался вдруг голос прямо за её левым ухом, лёгкий, текучий, с певучей интонацией и тонким, но отчётливо парижским акцентом, который до боли резал слух после привычных английских гласных. — Как мне невероятно повезло, что мы снова встретились, ибо я, знаете ли, человек, которому сама судьба, словно искусная портниха, устраивает подобные rendez-vous, и вы — лучшее тому доказательство, настоящее олицетворение счастливого предзнаменования!       Эвелин вздрогнула так, что чуть не выронила сумочку с новыми пергаментами, и резко обернулась, готовая щелкнуть кого-то по носу. Мальчик стоял совсем близко, нарушая все правила личного пространства, и выглядел так, будто сошёл не просто со страниц журнала, а с витрины дорогого магазина мантий на Ноктюрн-аллее. На нём был не просто костюм-тройка — он был из тончайшей шерсти цвета воронова крыла, с едва заметной серебристой полоской, будто выкроенный специально под его худощавую, почти хрупкую фигуру. Идеально завязанный узкий галстук, блестящие лакированные туфли, и, самое нелепое, — маленькая шляпа-таблетка, из-под которой выбивались упрямые чёрные кудри. В нагрудном кармане пиджака поблёскивала золотая цепочка от карманных часов. Лицо — острое, живое, с глазами-бусинками, которые искрились азартом, озорной, чуть кривой улыбкой и выражением вечного, немного театрального восторга.       «Настоящая мышь, — промелькнула у Эвелин мысль, быстрая и колкая. — Только что из сырной лавки и уже в костюме. И говорит, как загримированный актёр из маггловского театра».       — Voilà! Здесь, кажется, есть местечко! — он с размаху распахнул дверь ближайшего купе, внутри которого уже сидели двое первокурсников, с благоговейным ужасом распаковывающих конфеты с загадочными этикетками. — Вы идёте дальше в это одиночное, полное опасностей плавание, или всё же присоединитесь ко мне и этим джентльменам? Тут весело, уютно, и, клянусь бородой самого Мерлина, никаких скучных взрослых!       Эвелин вежливо покачала головой, чувствуя, как напрягаются плечи.       — Благодарю, но я ищу брата. Однако желаю вам… удачи со всеми этими бородами и пузырями, — бросила она через плечо и пошла дальше, спиной чувствуя, как его настойчивый, изучающий взгляд сверлит ей между лопаток. Он смотрел не как на человека, а как на интересный артефакт.       — Если передумаете — дверь открыта! — прокричал он ей вслед, и его голос перекрыл грохот колёс. — Au revoir, mon étoile! До свидания, моя звёздочка! Не дайте себя съесть троллям в коридоре!       Эвелин сделала вид, что поглощена изучением узора на ковре, но щеки её предательски вспыхнули, будто её дёрнули за невидимые ниточки стыда и раздражения, потому что «звёздочка» — это была такая наглость, такая вопиющая фамильярность, что она, стиснув зубы, пообещала себе мысленно выяснить, кто он такой, чтобы при первой же возможности доказать этому самозваному парижскому денди, что звёзды падают не только на Ноктюрн-аллее.       Поезд уже раскачивался на рельсах, набирая ход. С каждой пройденной дверью становилось громче: кто-то играл в самодельную настольную дуэль, из соседнего купе вылетела чья-то мантия, а где-то грохнули смехом так, что зазвенели стёкла.              И вот — знакомый голос, хохот, крики, и среди всей этой какофонии — Эдгар. Он уже устроился среди своих. В купе царил сущий кавардак: магические шуточные открытки парили в воздухе, из-за конфетного заклятия у одного из парней из ушей шёл зелёный пар, а кто-то спорил, что приворотные мармеладки работают, если их подогреть ментальным импульсом в момент поцелуя.       — Эд, к тебе пришли… — сказал один из его друзей, высокий парень в школьной мантии, с блестящим значком старосты на груди. — Хвостик твой.       Эдгар обернулся и, сдержанно улыбнувшись, вышел из купе, захлопнув за собой дверь. В коридоре было тише.       — Лини… — он посмотрел на сестру почти с жалостью, почти с виной. — Я думал, ты уже с кем-то познакомилась. Нашла себе место. Тебе ведь пора учиться быть самой по себе…       Он не звучал злым — скорее уставшим. И виноватым.       — Я не смогу быть рядом всегда, понимаешь? — Эдгар прислонился к стене, скрестив руки на груди. — Это не потому что я не хочу. Это… так должно быть. Это твоя жизнь, Лини. Твой собственный путь начинается здесь, в этом коридоре. И я верю — нет, я знаю — ты с ним справишься. Ради мамы. Ради себя самой. Ради… — он запнулся, и его взгляд на секунду уплыл куда-то в пространство за окном, где мелькали зелёные поля, сменяемые туманом. Голос стал тише, почти шёпотом, чтобы друзья внутри не услышали. — ...ради папы. Он бы тебе это сказал. Он бы сказал, что Гилморы не прячутся в тени.       Эвелин смотрела на него снизу вверх, будто в последний раз видела маяк на знакомом берегу, прежде чем её унесло в открытое, незнакомое море. Её глаза, такие же зелёные, как у него, были широко распахнуты, в них отражалась чистая, детская растерянность. Он же обещал. Не словами, а всем своим поведением все эти годы. Быть щитом. Быть переводчиком с мира взрослых на её язык. А теперь он отступал. Делал это мягко, но неумолимо, как отлив, уносящий песок из-под ног.       — Я боюсь, — выдохнула она, и это признание вырвалось само, тихое и стыдное. — Вдруг я не справлюсь. Вдруг всё пойдёт не так, как у всех… как у тебя.       — Ты справишься. Знаешь почему? Потому что ты уже здесь. Ты на этом поезде. И потому что ты — Гилмор. Упрямая, как папа. Умная, как мама. И ни в чём не уступаешь мне, хоть я и староста теперь. И если кто-то попробует тебя обидеть… — он наклонился, и в его глазах снова вспыхнул тот самый защитный огонь. — …ты скажи мне. Или Афине. Она кусается больнее, чем ты думаешь.       Он сжал её пальцы, затем отпустил.       — Потесни кого-нибудь. Скажи «привет». Сядь и сиди. Всё получится.       Она кивнула. Неуверенно, но всё же — кивнула.       — Хорошо, — тихо пробормотала она и отпустила его руку.       Эвелин шла обратно, туда, где её ждали незаконченные разговоры и, возможно, начало чего-то нового.       Купе с прилизанным мальчишкой всё ещё было открыто. Его голос раздавался изнутри — он взахлёб рассказывал о каком-то драконе, которого якобы видел в саду бабушки.       — …и тогда я ему говорю: «Месье Дракон, это неприлично!» — вещал он, размахивая руками.       Впереди её ждали долгие семь лет. А может, целая жизнь. Но сейчас — хотя бы этот шаг. И он уже сделан.

***

      Эвелин прижалась лбом к запотевшему стеклу двери. В купе сидели четверо. Она узнала его сразу — мальчика с хвостиком, на которого она чуть не налетела на перроне. Вокруг него теснились ещё трое мальчишек и девочка. Все они казались удивительно взрослыми и важными, словно только что сошли с портретов в галерее их поместья. Все, кроме долговязого мальчика в странно сидящем костюме, чьи колени, похоже, упирались в край сиденья.       Эвелин уже собралась пройти мимо, но мальчик с хвостиком заметил её. Его лицо озарилось широкой, совершенно неестественной для одиннадцатилетнего улыбкой.       — О, смотрите-ка! — воскликнул он, тыкая локтём соседа. — Судьба не терпит незавершённых встреч! Эй, подвиньтесь, дамы и господа, у нас тут дама! Ей требуется место у окна и достойное общество.       Сосед, мальчик с безупречным пробором, недовольно фыркнул, но послушно прижался к обивке. Эвелин, стараясь не смотреть на то, как она нелепо держит свой сундук, юркнула в купе и села у окна.Она выпрямила спину, вспомнив, как мама сто раз повторяла: «Спина прямо, Эвелин, ты не мешок с картошкой». Сердце колотилось где-то в горле.       — Ох, Мерлин, простите, мы как истуканы! — выпалила девочка с белыми, как одуванчик, волосами, едва не поперхнувшись. Она сделала страшное лицо и выплюнула что-то в фантик. — Фу! Ушная сера! — Она потерла язык и тут же просияла, протягивая руку через всё купе. — Я Марисса! Марисса Розетта Пасс. Оба имени, потому что бабушка так хотела, а она у меня, знаете ли, дракон в вязаной кофте. Чертовски приятно познакомиться!       Рукопожатие у нее было крепким, а ладонь теплой и чуть липкой от конфет.       — Эвелин, — ответила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Эвелин Фредерика Гилмор.              — Гилмор? — переспросил мальчик с пробором. Он сидел ровно, а галстук был затянут так туго, что его подбородок казался приподнятым. — Это не твой брат, часом, Эдгар Гилмор? Староста Когтеврана? Я видел его имя в списках. Они, кажется, висят даже в уборных, чтобы мы с первого дня знали, кому кланяться.       Эвелин привычно кивнула. Ну конечно. Сначала все узнают про Эдгара.       — Моя тётя Алетейя упоминала вашего отца в связи с комитетом по магическому праву, — продолжил мальчик, слегка приподняв подбородок, словно ожидая аплодисментов. — Уильям Артур Бирн. Или просто Уилл. У меня, знаете ли, вся семья со Слизерина. Дедушка Франциск, бабуля Лора, матушка, отец, сестра Бланка, сестра Фелиция, сестра Аннабет, сестра Элизабет... и ещё три сестры, о которых я даже упоминать не хочу, — он нервно рассмеялся. — В общем, мы из семьи с традициями.       — Исаак Берд, — тихо сказал долговязый мальчик. Он был такой длинный, что казалось, будто его тело забыло, как правильно складываться. Светло-соломенные волосы торчали вихрами, а уши казались чуть больше, чем нужно. — Второе имя Фредерик. Почти как у тебя, Эвелин. Может, это знак? — он тут же замолчал, испугавшись, что сказал лишнее, и принялся с упоением отковыривать нитку от своей мантии.       — А я уже имел честь быть представленым! — с театральным поклоном, не вставая с места, вставил мальчик с хвостиком. — Шарль-Луи де Труа. К вашим услугам!       Он попытался скрестить руки на груди с видом знатного вельможи, потом тут же расправил их — будто поза показалась ему недостаточно эффектной или неудобной. При этом его глаза, быстрые и чёрные, как бусины, метнулись по сторонам, словно выискивая одобрение или хотя бы интерес. Не дождались.       — Все мы тут, как я погляжу, из более-менее приличных семей, — продолжил он, словно пробуя на вкус собственную дерзость. — Манеры — будто со страниц старинных книг по этикету сошли. И каждый старается сидеть, будто за спиной стоит нянечка с линейкой. Выделяетесь, между прочим. Это заметно.       — Я — нет, — едва слышно сказал Исаак, сгорбившись, будто стараясь занять как можно меньше места. — Я не из тех… «настоящих», про которых вы говорите. Мама, да, волшебница, но училась не здесь. В другой школе, где-то на континенте. Не помню точного названия, оно очень странное и длинное...Папа — маггл. Стоматолог...Выдирает зубы, ставит пластинки, чистит каналы... — он произнёс это так, будто признавался в чём-то постыдном, и Уилл невольно отодвинулся на полдюйма, а Шарль-Лу приподнял одну бровь с лёгким, едва уловимым недоумением. — Я свою палочку до сих пор иногда держу как ложку, которой никогда толком не ел.       Он умолк. Внутри купе стало глухо. Неловкость сгущалась — липкая, как джем на пальцах, которое нельзя облизать.       — Стоматолог? Правда? — перебила Марисса, её глаза расширились от интереса. — А это больно? Он когда-нибудь давал тебе подержать…оторванный зуб, например? У моей тёти были ужасные проблемы с клыком, она приезжала вся в слезах…Говорила, что это хуже заклинания Круциатус... — она замолчала, только когда Шарль-Луи многозначительно кашлянул в кулак, намекая, что сравнивать бормашину с Непростительным заклятием — дурной тон.       — Мой отец всегда мечтал хоть денек пожить как маггл, — вдруг сказала Эвелин. Она не хотела, чтобы долговязый мальчик чувствовал себя таким несчастным. — В Отдел по борьбе с незаконным использованием изобретений магглов ему кто-то отдал старый фотоаппарат. Он чинил его по вечерам. А потом снимал всё подряд: камни, обувь, ужин... Даже как я чихаю. Говорил, что магия — это уметь замечать то, что другие не видят.       Исаак поднял голову. В его больших, честных глазах читалось сомнение.       — Правда?       — Абсолютно, — кивнула Эвелин. — А насчёт того, что полукровки портят репутацию... — она посмотрела на Уилла Бирна, который вдруг стал очень внимательно разглядывать узор на обивке сиденья. — Мой брат Эдгар говорит, что половина школы полукровки. И они получают по «Превосходно» по трансфигурации, пока чистокровные пытаются превратить ежа в игольницу и случайно поджигают себе брови. Так что, полагаю, Хогвартс выживет.       Марисса фыркнула, Уилл ещё сильнее вжался в сиденье, а Шарль-Луи, похоже, впервые за всю поездку потерял дар речи и просто хлопнул ресницами.       — А на вокзале кое-кто сказал… что полукровки не должны ехать в Хогвартс, — пробормотал он уже тише, глядя на свои ботинки. — Что они портят репутацию школы...Что времена меняются.       — Не все такие, — спокойно ответила Эвелин. — Кто-то просто слишком зациклен на своем "Я".       За окном сгущались шотландские сумерки. Пурпурное небо быстро чернело, а в стеклах купе вместо пролетающих холмов теперь плясали их собственные отражения, подсвеченные тусклым магическим светом коридора. Поезд начал заметно дрожать, замедляя ход, и в воздухе повисло то самое напряжение, которое бывает только перед чем-то очень важным.       Дверь купе с грохотом отъехала в сторону. На пороге возвышался Эдгар. На его груди, безупречно ровно, блестел серебряный значок старосты, а мантия была застегнута на все пуговицы. Он выглядел так, словно только что сошёл с портрета идеального ученика, но лёгкая, нервная складка между бровями выдавала в нём родного брата.       — Мы прибываем через десять минут, — чётко проговорил он, обводя купе строгим взглядом, который, однако, на секунду задержался на растрёпанной косе сестры. — Переодевайтесь. И, Эвелин... без фокусов в первый же вечер. Я тебя знаю. Если увидишь кого-то из старшекурсников — просто иди мимо. Не надо... улучшать их причёски.       Он погрозил ей пальцем, но уголок его губ предательски дрогнул, и он быстро скрылся в коридоре, поправляя на ходу свой значок.       Марисса прыснула в кулак, едва дверь закрылась:       — Он всегда такой? Словно проглотил линейку? — она лукаво подмигнула Эвелин. — Хотя, должна признать, заботливый. Я бы не отказалась от братца, который так за меня горой.       Ребята начали суетливо переодеваться. Надевать мантии в трясущемся купе оказалось задачей не из лёгких. Уилл Бирн дважды надел свою задом наперёд, а Шарль-Луи умудрился запутаться в воротнике и теперь пыхтел, пытаясь высвободить голову, пока Исаак молча и методично застёгивал пуговицы, словно собираясь на казнь.       — До прибытия в Хогвартс осталось пять минут,— прокатился по вагонам голос машиниста.       Исаак, который как раз успешно натянул мантию, внезапно побледнел так, что его веснушки стали казаться тёмными пятнами на мелу.       — Мне кажется, я сейчас это... того, — прошептал он, хватаясь за живот. — А вдруг ошибка? Что если Шляпа посмотрит мне в голову, увидит, что папа выдирает зубы, и просто выгонит меня? Или превратит в жабу?       — Глупости, — сказала Эвелин, копаясь в кармане. Она достала слегка помятую плитку шоколада и отломила кусочек. — Ешь. Шоколад лечит всё. Даже страх перед говорящей шляпой. А если она и правда захочет тебя выгонять, просто плюнь ей на голову. Шучу. Ничего она не увидит, кроме того, что ты забыл расчесать вихры.       Исаак слабо улыбнулся и взял шоколад.       Поезд замедлился. Коридоры наполнились голосами, движением, светом фонарей.       — Давайте держаться вместе! — вскочила Марисса, пытаясь перекричать шум. — Мы ведь теперь… почти друзья. Да и Исаака надо вести, пока с ним не случилось непоправимое.       Дети засмеялись. Страхи немного отступили. Они вышли из купе — в ночь, в новую жизнь, в Хогвартс.       На улице уже давно стемнело, мороз ударил как в позднюю осень.       — Уехал в сентябре, приехал в ноябре, — стучал зубами Исаак, еле поспевая за Мариссой, которая тянула его за собой. — А хуже ноября — только февраль! Ненавижу их оба!       — Заткнись и беги, иначе замёрзнешь так, что отвалятся уши, — посоветовала Эвелин, на ходу поправляя съехавший набок бархатный берет.       Затем над головами стоявших на платформе ребят закачалась большая лампа:       — Первокурсники! Первокурсники, все сюда!       Это был очень высокий мужчина с копной чёрных волос, закрывавших почти все лицо. Настоящий гигант.       — Добро пожаловать в Шотландию, — прогремел он, и его улыбку можно было скорее угадать по складкам вокруг глаз, чем разглядеть в гуще растительности. — Я — Рубеус Хагрид, смотритель ключей и земель Хогвартса. А теперь — все за мной! И осторожнее на скользких камнях!

***

      Все мучения пути — толкотня в узком проходе, спотыкание о чемоданы, приглушённые ругательства старшекурсников и почти постоянная угроза соскользнуть в темноту — в одно мгновение отошли в прошлое, словно их стерли волшебной палочкой.       Тропинка обрывалась у гладкой кромки озера, и первокурсники замерли как вкопанные. Вода лежала перед ними без единой ряби, чернильная, как ночное небо. А на другом берегу, словно выросший из самого скального утёса, высился замок — чёрный силуэт башен, дымчатые зубцы стен, и сотни окон, в которых мерцали отражения звёзд. Хогвартс.       — О Мерлин… — выдохнула какая-то девочка с рыжими косичками, и это «О Мерлин» эхом пробежало по толпе — одни вслух, другие про себя, боясь спугнуть видение.       Исаак застыл, будто врос в землю. Его волосы слиплись от пота несмотря на холод, лоб блестел в свете фонаря, а лицо выражало одновременно благоговейный ужас и восторг, какой бывает только при виде дракона в полете. Он прошептал, и голос его дрогнул:       — Забираю назад всё, что говорил… Даже Биг-Бен… даже он — не рядом. Это… это волшебство. Настоящее! Не то, что в книжках.       — Чистая сентиментальность, — хмыкнул Луи, поправляя манжет, хотя его глаза тоже блестели непривычно ярко. — Хотя, если честно… я сам чуть в обморок не грохнулся. Держись, сэр Исаак Фредерик, — он хлопнул Исаака по плечу, чуть не сбив того с ног. — Главное — уверенно врать, будто ты тут не впервой. Это первое правило этикета для волшебников.       Огромный мужчина с взъерошенной бородой и не менее взъерошенной курткой хлопнул в ладони:       — По четыре в лодку, не больше! — скомандовал Хагрид, указывая на дрожащую флотилию, как будто собранную из старых дощечек.       криками, визгами и смехом, в котором сквозило облегчение, дети рванули к воде. Лодки покачнулись, прогибаясь под новыми пассажирами, но не черпнули ни капли. Эвелин оказалась в одной лодке с Мариссой, Исааком и Шарль-Луи. Те с первой минуты защебетали, словно старые подружки, наивно и по-детски радостно, будто в жизни не бывало страха перед распределением.       — Гребите! — крикнул Хагрид, хотя вёсел ни у кого в руках не было.       Лодки двинулись сами, скользко и бесшумно, словно их влекли вперёд тени подводных обитателей. Замок над ними вырастал — огромный, величественный, окутанный мраком, словно вынырнувший из самого времени. Казалось, он не просто стоял на скале — он охранял что-то древнее и могучее, как дракон на груде знаний и тайн. Ветер с озера пробирал до костей, заставляя плотнее кутаться в мантии.       — Пригнитесь! — рявкнул Хагрид, и лодки нырнули в заросли плюща, скрывающие расщелину.       Темнота проглотила их. Только плеск вёсел да редкий всплеск воды нарушали тишину. Наконец — подземная пристань, сырой камень под ногами, запах мха и древности.       — Ничего не забыли? Проверяйте, пока не поздно! — напомнил Хагрид, светя вперёд своим фонарём, размер которого напоминал небольшую бочку. — Ох, ты, Исаак, парень, ты зелёнее, чем зелье первокурсника. Дыши глубже.       — Я, похоже, снова потерял уверенность, — пробурчал Исаак, держась за рукав мантии Уилла, который оказался в соседней лодке, но теперь они снова вместе.. — Можно мне назад? Прямо сейчас. Без шляп и сюрпризов…Я лучше пойду помогать отцу с бормашиной.       Он сник, плечи опустились. Его обычно острые уши прижались к голове, как у встревоженного лиса, почуявшего собаку. С каждым шагом вглубь замка Исаак становился всё меньше и незаметнее.       Эвелин оглянулась на их группу. Она чувствовала странное — как будто эти люди, с которыми её случайно свела дорога, уже стали чем-то большим, чем просто «попутчики». Ни один из них не был похож на другого — разный говор, разная одежда, разное прошлое. Но в них было что-то общее — возможно, страх. Или смелость идти вперёд, несмотря на него.       Они поднялись по узкой лестнице, скользкой от времени, и вышли к огромной двери, словно высеченной из дерева древнего волшебного дуба. Изнутри доносились голоса, звон посуды, смех.       Дверь распахнулась — сама, как будто почувствовала их приближение. На пороге стояла высокая, строгая женщина с холодным лицом, от которого отскакивали все попытки впечатлить. Её мантия изумрудно отливала в свете факелов, а голос, когда она заговорила, резал, как серебро.       — Профессор МакГонагалл, — проговорил Хагрид. — Вот они. Первокурсники.       — Спасибо, Хагрид. Я с ними разберусь, — отчеканила МакГонагалл и оглядела учеников таким взглядом, будто сразу знала, кто из них где окажется.       Она провела их мимо распахнутых дверей огромного зала, откуда доносился звон посуды, гул голосов и аромат жареной тыквы с корицей. Туда, в золотистое тепло, хотелось заглянуть хоть краешком глаза, но профессор МакГонагалл шагала уверенно и не оглядывалась. Коридор сужался, стены дышали холодом, а воздух пах чем-то острым — старой бумагой, полиролью для дерева и лёгким волнением.       Комната, куда их завели, была узкой и почти пустой: скамьи вдоль стен, высокие потолки, закопчённые факелы. Здесь всё было слишком громким — дыхание, шаги, шорох мантии. Дети переглянулись. Кто-то глотнул слюну, кто-то судорожно одёрнул мантию, кто-то, как Уилл, пытался сохранить бодрый вид — но пальцы нервно постукивали по колену.       — Добро пожаловать в Хогвартс, — холодно начала профессор. — Через несколько минут начнётся торжественный ужин. Но прежде вы пройдёте церемонию распределения. Каждый из вас будет определён в один из четырёх факультетов...       — Ну началось, — зашептал кто-то.       Профессор резко повернулась. Взгляд у неё был как лезвие — тонкий и холодный. Особенно задержалась она на двух мальчишках в хвосте строя.       Один — в круглых очках, с немного растерянным, но умным выражением лица. На нём был аккуратно подогнанный сюртук, он вежливо кивнул, но глаза его бегали по сторонам.       Второй — с лукавой улыбкой и руками в карманах, как будто всё происходящее здесь — спектакль для него одного. Тёмные волосы, тень иронии на лице.       — Тишина! — громко сказала Эвелин, сверкая глазами, прежде чем МакГонагалл успела открыть рот. Она и сама удивилась своему голосу. — Хоть немного уважения.       — Простите, мисс Порядочность, — фыркнул темноволосый, но, заметив взгляд МакГонагалл, вытянулся, подтянув за собой и приятеля в очках.       — Ваша судьба на ближайшие семь лет решится сегодня. Факультет — это больше, чем просто слово. Это дом. Это семья. Это честь, ответственность и традиция.       МакГонагалл замолчала, дав словам осесть в головах. Дети стояли молча.       — Я вот на Гриффиндор хочу, — заговорил Уильям, будто проглатывая каждое слово. — Храбрость, честь, смелость… всё моё. У нас в семье все слизеринцы, но я буду исключением. Надо же кому-то когда-то нарушать традиции. Да и они против не будут.       — Эгоистичное исключение, — съязвила Марисса. — Когтевран — вот где по-настоящему важно мышление, а не громкие лозунги.       — Когтевран, — одновременно сказали Эвелин и Лу, переглянувшись с легким удивлением.       — Если меня туда не определят, я обижусь, — хихикнул Исаак, хотя пальцы его теребили край мантии так, что ткань вот-вот должна была протереться. — А если в Слизерин… мама, конечно, не разлюбит, но… у нас дома свои традиции…       — Построиться! — вновь раздался голос МакГонагалл, словно из воздуха. — Идите за мной.       Они двинулись по коридору, сквозь блики факелов, приглушённые шаги и тонкий аромат пирога, стелющийся из Большого зала. И вот — сводчатые двери. Сильный толчок — и они распахнулись.       Большой зал.       Под потолком, словно парящие звезды, дрожали свечи. Потолок — чарованное небо: глубокое, с медленно ползущими облаками, как будто Хогвартс стоял прямо под открытым небом. Четыре длинных стола, за каждым — ученики. Улыбки, шепот, нетерпение. А впереди — табурет и Шляпа.       Она была не просто старой. Она была древней. Потертый бархат когда-то, наверное, был темно-бордовым, а теперь выцвел до цвета запекшейся крови. Заплаты, наложенные грубой, не волшебной нитью, казались шрамами. Но когда профессор МакГонагалл подняла её, Эвелин показалось, что по залу прошел почти неосязаемый вздох — будто само здание узнало старого друга. Шляпа не просто сидела. Она выжидала.       — Исаак... — прошептала Эвелин, незаметно сжимая ледяную, дрожащую ладонь мальчика рядом. — Только, пожалуйста, не падай. Падать здесь как-то... неловко. Перед всей школой. И особенно перед Слизерином, они это обожают. Мой брат говорит, что они специально считают, сколько первокурсников упадёт в обморок, и делают ставки.       Мальчик и правда выглядел так, будто вот-вот рухнет прямо на мраморный пол. Лицо побелело, губы подрагивали, и он уже напоминал скорее заболевшего тритона, чем будущего волшебника. Его взгляд метался по залу, будто он искал выход из этой сказки, которая внезапно стала слишком реальной.              — Я... я не могу... — пробормотал он. — Мне кажется, я сейчас....       — Не смей, — твёрдо сказала Эвелин. — Если ты сейчас упадёшь, мне придётся тащить тебя в медкрыло, а я только что переоделась и не хочу пачкать новую мантию. Матушка отдала за нее целое состояние! Так что дыши глубже и смотри на свечи. Они отвлекают.              Он молча кивнул. Неуверенно. Испуганно. Но дышать стал ровнее.       Профессор МакГонагалл вышла вперёд, как командир перед битвой. В её руках покачивался длинный свиток пергамента, а голос звучал чётко, сдержанно, без единой эмоции:       — Когда я назову ваше имя, вы подойдёте, наденете Распределяющую Шляпу и сядете на табурет. Начнём. Берд, Исаак!       В зале воцарилась тишина. Скрип половиц под его огромными, неуклюжими ботинками показался Исааку оглушительным треском. Он вышел из шеренги, будто шёл по канату над пропастью, и его руки, спрятанные в слишком длинных рукавах мантии, отчаянно дрожали. Сев на табурет, он натянул на себя Шляпу — та съехала ему на нос, полностью скрыв испуганное лицо.       Эвелин увидела, как Исаак вцепился в края табурета так, что побелели костяшки пальцев, и тихо сказала Мариссе, стоявшей рядом:       — Держись, сейчас он либо в обморок упадёт, либо в Когтевран попадёт. Третьего не дано.       «О-о-о… Любопытно, — зазвучал в голове Исаака голос, не громкий, но настойчивый, будто чья-то старая, мудрая мысль. — Очень осторожный ум. Боишься ошибиться. Боишься даже собственных мыслей, представляешь? Но какой голод… не к славе, нет, слава тебя пугает. К пониманию. Хочешь знать, как всё устроено. Чтобы перестать бояться. И сердце… доброе. Не показное, а тихое, как ростки под снегом, которые ждут весны, даже когда все вокруг говорят, что ее не будет. Гриффиндор придал бы тебе храбрости, но это будет чужая, надетая храбрость, как слишком большой свитер, в котором ты утонешь. Нет… тебе нужно место, где ценят сам поиск. Где твой страх перед ошибкой превратится в тщательную проверку гипотез. Так что лучше тебе…».       Шляпа расправила свои «поля» и прокричала на весь зал:       — КОГТЕВРАН!       За вторым столом слева раздались аплодисменты и радостные возгласы. Исаак так быстро снял Шляпу, что она чуть не слетела с него совсем, и побежал к столу, спотыкаясь на каждом шагу, но добежал. Пара старшекурсников встала, приветствуя новичка. Среди них — Эдгар, старший брат Эвелин, махал рукой, сияя от гордости, и Эвелин на секунду поймала его взгляд — он подмигнул ей, совсем чуть-чуть, так, что никто не заметил.       — Бирн, Уильям!       Уильям Бирн заставил Шляпу поломать голову подольше. Почти полторы минуты она молчала, и зал начал перешёптываться.       «А, ещё один Бирн, — послышался в его голове голос, звучащий не то устало, не то с насмешкой. — Давай-ка посмотрим… О, да. Семейная история тянется, как длинный зелёно-серебристый шлейф, и пахнет она, надо сказать, очень дорого. Целая процессия предков в мантиях Слизерина. Они смотрят на меня через тебя. Требуют своего. Да и в тебе самом… сильное желание оправдать ожидания. Страх разочаровать. Это важно, это я вижу сразу».       Уилл внутренне сжался.       «Обязан? — Шляпа, казалось, усмехнулась. — Интересное слово. Оно ведёт в Слизерин прямой дорогой. Там поймут твои амбиции, поддержат твоё стремление к величию… и закуют в доспехи семейной традиции. Ты станешь идеальным винтиком в их механизме. Блестящим, успешным… и навсегда их. Это один путь».       Мысль Уилла метнулась, как пойманная птица: — "Но я… я не только это хочу. Я хочу быть… не просто «ещё одним Бирном». Я хочу быть… Уиллом".       «А-а, вот оно что, — голос Шляпы смягчился, стал задумчивым. — Бунт. Тихий, глубокий, как подземная река. Ты не хочешь ломать систему. Ты хочешь доказать, что можешь быть лучше не вопреки, а благодаря чему-то иному. Твоё оружие — не интрига, а интеллект. Не власть, а превосходство. Ты хочешь, чтобы тебя уважали за ясность ума, а не за родословную. Это… очень по-когтеврански».       — Значит, Когтевран? — подумал Уилл с надеждой.       «Не так быстро, — остановила его Шляпа. — Есть и Гриффиндор. В тебе есть тлеющий уголёк храбрости. Ты мечтаешь о смелых поступках, о том, чтобы вырваться из тени. Гриффиндор раздул бы этот уголёк в пламя. Сделал бы тебя тем, кем ты, возможно, хочешь казаться. Но рискованно… Пламя может ослепить. Или спалить тебя самого. Твоя храбрость требует подготовки, плана, уверенности. Слизерин даст тебе силу, но отнимет часть тебя самого, — резюмировала Шляпа, будто раскладывая карты на столе. — Гриффиндор даст славу, но может сломать. Когтевран… Когтевран даст тебе оружие. Знание. Остроту ума. Превосходство, которого ты жаждешь, но достигнутое твоим собственным трудом. Там твой тихий бунт превратится в тихую революцию. Ты будешь не винтиком, а архитектором… своей собственной судьбы!».       Пауза. Затем Шляпа приняла решение.       — КОГТЕВРАН!       Уилл вздохнул с таким глубоким облегчением, что ему показалось, будто он только что вынырнул из ледяной воды. Направляясь к столу, он ловил взгляды — и увидел, как пара старшекурсников-слизеринцев перешёптывается, кивая в его сторону с явным неодобрением.       — Блэк, Сириус! — прозвучало следующее имя.       Зал ахнул, ещё до того как мальчик сделал шаг. Все знали это имя. Оно висело в воздухе, тяжелое, как свинцовое облако. Сириус Блэк вышел из строя неспешной, почти ленивой походкой. Высокий для своего возраста, с чёрными, идеально уложенными волосами и холодными серыми глазами, он выглядел так, будто уже пресытился происходящим. Он сел на табурет с видом короля, снисходительно соглашающегося на коронацию.       Шляпа даже не успела коснуться его головы, как её щель-рот распахнулась:       — ГРИФФИНДОР!       На секунду воцарилась абсолютная, оглушительная тишина. Потом зал взорвался. Шёпот, похожий на шипение, прокатился по столу Слизерина. Чьё-то стеклянное блюдо тихо звякнуло. Сириус жестоко и победоносно ухмыльнулся, сбросил Шляпу, не глядя на стол своих предков, и направился к громко ревущему столу в красном и золотом.       Следом прошла Алиса Вуд — улыбчивая, веснушчатая девочка с озорным взглядом. Шляпа почти не раздумывала, и вскоре имя Гриффиндора прозвучало вновь.       — Гилмор, Эвелин!       Сердце бухнуло в грудь так, что Эвелин показалось — его сейчас услышат все в зале. На секунду ноги приросли к мрамору, но она выпрямилась и шагнула вперёд с неожиданной для себя решимостью.       За столами вспыхнул шёпотом:       — Это сестра Эдгара?       — Ага, из Гилморов… Слыхал, мать у них — Гринграсс! Говорят, проклятое с проклятым не мешают, а эти аж двоих намешали.       — Братец то ее на Когтевране теперь хозяйничает, а вдруг его младшая версия на Слизерин распределят?       Эвелин старалась не слышать, но один голос всё-таки пробился сквозь шум:       — Слыхал, она в маггловских ботинках ходит. Ну и безвкусица...       Эвелин остановилась, повернула голову и посмотрела прямо на того, кто это сказал — крупного парня со Слизерина, который явно считал себя очень остроумным. Она улыбнулась ему так, что он на секунду замолк, и сказала громко, чтобы все слышали:       — А вы, наверное, маггловских журналов не читаете. Там сейчас все в таких ходят. Даже принцесса Анна.       Это была наглая ложь, но парень растерялся, а Эвелин уже села на табурет, и Шляпа — старая, потрёпанная временем, с заплатами и лёгким запахом пыльной библиотеки, в котором, однако, угадывались ещё какие-то очень древние, забытые травы — тяжело опустилась ей на голову, поглощая свет.       «О, драгоценность. Сложная головоломка, — начала Шляпа, и в её тоне слышалось любопытство. — Ум острый, быстрый. Пытливый. Когтевран просится сам собой. Брат здесь, атмосфера знакома… Безопасно. Удобно. Как библиотека, где знаешь каждую полку. Давай посмотрим глубже. Я вижу в тебе огонь. Он питается обидой. Насмешками. Желанием доказать, что ты больше. Это чистейшей воды Гриффиндор. Там твой огонь нашел бы цель. Ты научилась бы направлять его, становиться героем в глазах других. Это заманчиво, не так ли? Быть заметной. Сильной!».       Мысль о Гриффиндоре на мгновение соблазнила её.       «Смело, да, — согласилась Шляпа, как будто читала её дневник. — Но разрушительно. Твой огонь, направленный вовне, спалит мосты. А тебе, дитя мое, несмотря на всю твою дерзость, нужны эти мосты. Ты — наблюдатель. Собиратель мозаики. Гриффиндор заставил бы тебя бить кулаком по столу, когда нужно незаметно подменить карты в колоде».       — А Слизерин? — почти непроизвольно мелькнула у Эвелин мысль, и она сама испугалась её.       Шляпа замерла, будто унюхав что-то очень интересное.       «Слизерин… О, это было бы… изящно. И опасно. В тебе есть всё для этого: хитрость, решимость, та самая обособленность. Ты могла бы стать великой интриганкой. Добиться власти, чтобы все те, кто шептался о твоей матери, замолчали. Но, девочка моя, Слизерин потребует от тебя жестокости. Потребует видеть в людях пешки. А в глубине души… ты их жалеешь. Даже этого несчастного Исаака, которого только что утешала. Эта искра сострадания — твой ахиллесов каблук в подвальных коридорах Слизерина. Она либо погаснет, либо тебя погубит».       Эвелин почувствовала холодок. Значит, только Когтевран? Просто потому, что я «умная»?       «Нет, не «просто», — голос Шляпы стал твёрдым, почти суровым. — Потому что это — твоя сила. Твой бунт не в крике, а в знании, которого нет у других. Твоя храбрость — в том, чтобы задавать вопросы, на которые боятся ответить. Твоё коварство — в том, чтобы находить обходные пути там, где другие упираются лбом в стену. Когтевран не ограничит тебя. Он даст тебе инструменты. Библиотеки, лаборатории, головоломки. А уж как ты ими распорядишься… чтобы дразнить гриффиндорцев, переигрывать слизеринцев и защищать таких, как твой новый друг… это будет твой выбор!».       Мгновение — и:       — КОГТЕВРАН! — провозгласила Шляпа.       Облегчение, тёплое и сладкое, разлилось по её телу. Она поспешила к столу, где Эдгар уже отодвинул ей место. Рядом сиял Исаак, а через пару мест Уилл махал ей рукой.       — Ещё одна из рода Гилморов, — раздался смех от старшекурсников. — Гляди, метит сразу в старосты!       Эвелин гордо выпрямилась, села, скрестив руки, и чуть приподняла подбородок.       — А вы, может, и правы, — тихо бросила она и улыбнулась уголком губ.       Марисса попала туда же, вскоре вслед за ними, но уже с гордо поднятой головой и нетерпеливым блеском в глазах — Шляпа и минуты не раздумывала.       Церемония продолжалась. Пока кто-то решался между Пуффендуем и Гриффиндором, внимание Эвелин привлёк разговор шепотом за соседним столом — гриффиндорским.       — Ставлю галлеон, что Поттера сейчас определят к нам, — пробормотал знакомый голос. Это был тот дерзкий мальчишка, что хихикал раньше в прихожей — Сириус Блэк.       — Ставка принята, — с улыбкой ответил рядом сидящий мальчик с лохматой чёлкой, явно не расстающийся с озорством. — Хотя и глупо спорить о том, что уже очевидно.       — Поттер, Джеймс! — выкрикнула МакГонагалл.       И снова зал напрягся. Поттер шагал легко, небрежно, словно входил не в зал для торжественной церемонии, а в собственную спальню. Шляпа едва опустилась на его голову, как взвизгнула:       — ГРИФФИНДОР!       Шум, аплодисменты, хлопки по плечу. Джеймс плюхнулся рядом с Сириусом, и те двое захохотали так, будто были знакомы с рождения.       — Труа, Шарль-Луиз! — раздалось следующее имя.       Лу шагнул вперёд с той странной плавной грацией, которая бывает у детей, не до конца понимающих, на что способны. Волосы немного падали на глаза, взгляд был задумчивым, и шаги тихими.       — Хм… любопытный, уравновешенный… — подумала Шляпа. — Идеален для… КОГТЕВРАН!       Когда последний первокурсник, заплаканный пуффендуец с красным носом, занял своё место, директор Дамблдор поднялся. Его сияющие глаза под полумесяцами очков обвели зал, и в этом взгляде было что-то такое, от чего у Эвелин на секунду перехватило дыхание — будто он смотрел не на толпу, а на каждого в отдельности, и видел в каждом что-то очень важное.       — Добро пожаловать! — прозвучал его голос, тёплый и в то же время полный невысказанной силы. — Добро пожаловать в новый учебный год в Хогвартсе. Прежде чем мы предадимся нашим, без сомнения, прекрасным пирожным, позвольте сказать несколько слов. А именно: «Глупость», «Болтливость» и «Не лезь не в своё дело»!       Он помолчал, дав магии своих слов проникнуть в каждый уголок зала, где тревога ещё висела в воздухе после распределения.       — Каждый из вас прибыл сюда из своего мира, — продолжал Дамблдор. — И каждый найдёт здесь свой дом. Помните, что самые прочные стены строятся не из камня, а из доверия. Самые сильные заклятья — не те, что летят с кончиков палочек, а те, что рождаются между сердцами. В наступающие времена, — он сделал едва уловимую паузу, — это будет важнее, чем когда-либо. Теперь — давайте есть!       Столы мгновенно наполнились блюдами — жаркое, картофель, подливка, овощи, соусы, десерты, от которых у Исаака, сидевшего рядом, буквально округлились глаза.       — Это... это всё настоящее? — прошептал он, протягивая руку к тарелке, будто боялся, что она исчезнет.       — Ешь, — сказала Эвелин, накладывая себе курицу. — И не думай ни о чём другом хотя бы десять минут. Это правило для всех первокурсников.       Исаак послушно кивнул и принялся за еду так, будто не ел неделю. Эвелин улыбнулась, откусила кусочек, и под потолком, среди тысяч свечей, медленно плыли облака, а где-то далеко, в маггловском Лондоне, наверное, сейчас гудели вечерние автобусы и играла музыка из открытых окон. Но здесь, в Хогвартсе, был свой ритм, и Эвелин подумала, что, кажется, она начинает его слышать.

***

      Лестницы в Хогвартсе, как вскоре поняли новички, жили своей собственной жизнью, и жизнь эта была, похоже, полна капризов. Эвелин плелась в хвосте колонны первокурсников Когтеврана, чувствуя, как у неё гудят ноги после пышного, но изматывающего ужина — она съела столько жареной курицы, что ей казалось, будто внутри у неё поселился маленький, очень довольный дракон. Ступени скрипели под ногами, поворачивали не туда, куда хотелось, исчезали, а иногда — неожиданно появлялись прямо перед носом, так что один мальчишка из первокурсников чуть не свалился вниз головой и теперь обиженно сопел, пытаясь привести в порядок растрёпанную причёску.       — И сколько раз мы будем подниматься сюда каждый день? — простонал Исаак, цепляясь за перила так, будто боялся, что лестница сейчас решит отправиться в путешествие без них. — Мне кажется, я уже прошёл пешком до Эдинбурга и обратно.       — Пока, наверное, не вырастут крылья, — хмыкнул Уилл Бирн, который, как назло, почти не запыхался и шёл, выпрямившись, словно маршировал на параде. Он оглянулся на остальных и добавил с ухмылкой: — Или пока лестницы не сжалятся над нами. Хотя, судя по тому, что я читал в "Истории Хогвартса", жалость — не их сильная сторона.       — А ещё я читал, что здесь есть загадки, — подала голос Марисса, которая, несмотря на усталость, умудрялась бежать впереди всех и оглядываться с таким видом, будто она уже была старостой. — Каждый раз новая загадка! Представляете? Чтобы попасть в спальню, нужно сначала подумать!       — Серьёзно? — Исаак чуть не остановился, и его лицо стало ещё бледнее, если это вообще было возможно. — Нам что, и думать теперь нужно, чтобы просто попасть в кровать? Я думал, кровать — это место, где можно не думать.       — Мы же теперь когтевранцы, — тихо сказала Эвелин, и в её голосе прозвучало что-то вроде усмешки, но она тут же спохватилась и добавила: — Хотя, если честно, я бы не отказалась от кровати, где можно не думать. Хотя бы неделю.       Подойдя к двери, они увидели старосту — высокого пятикурсника с золотистыми волосами, зачёсанными назад так, что ни одна прядь не смела выбиться из строя. Он облокотился на перила и с добродушной улыбкой оглядел первокурсников, и Эвелин подумала, что он выглядит так, словно только что сошёл с портрета идеального ученика, которого рисуют в брошюрах для родителей.       — Добро пожаловать в Башню Когтеврана, — сказал он ясным, спокойным голосом. — Меня зовут Эдгар Гилмор. Я — староста вашего факультета, и если вы чего-то не знаете, не бойтесь спрашивать. Хотя, честно говоря, большинство вопросов, которые вы зададите, я уже слышал примерно тысячу раз. Но спрашивайте всё равно.       Он сделал паузу, и его взгляд на секунду задержался на Эвелин — совсем чуть-чуть, так, что никто не заметил, но Эвелин почувствовала, как у неё на щеках выступил лёгкий румянец, и она тут же отвернулась, делая вид, что разглядывает узор на ковре.       — Первая вещь, с которой вы теперь будете сталкиваться каждый день — это дверь, — продолжил Эдгар, кивая на массивную дубовую дверь с бронзовым молотком в виде орла. — А она, как вы скоро убедитесь, довольно у нас разговорчива. И, надо сказать, не всегда в хорошем настроении.       Постучав по двери молоточком в виде бронзового орла, послышался вопрос:       — Что легче — простить или понять?       Все замерли. Первокурсники переглянулись, и Эвелин увидела, как один мальчишка сзади уже открыл рот, чтобы ответить, но тут же закрыл его, словно испугавшись, что скажет глупость.       — Простить, — неуверенно пробормотал кто-то сзади.       — Нет… — задумчиво сказала Марисса, нахмурив брови так, будто решала сложную математическую задачу. — Понять. Прощение — это чувство. А чтобы понять, нужно вникать, думать… Это же очевидно.       — Но иногда простить труднее, — вдруг тихо сказала Эвелин, почти не осознавая, что говорит вслух, и её голос прозвучал так, будто она думала о чём-то совсем другом, о чём-то, что не имело отношения ни к двери, ни к Хогвартсу. — Потому что нужно победить себя. А понять… понять можно и без этого.       Раздался щелчок, и дверь распахнулась внутрь, как будто в знак одобрения.       — Проходите, — сказал Эдгар. — А ты, Лини, хорошо сказала. С первой попытки! Шляпа знала, куда тебя отправить.       Эвелин фыркнула, но не стала отвечать, потому что почувствовала, что если откроет рот, то голос её предательски дрогнет, и все поймут, как ей на самом деле приятно, что брат похвалил её при всех.       Комната, в которую они вошли, была просторной и высокой. Потолок сводчатый, усыпанный мягко светящимися звёздами. Одна из них даже, казалось, слегка подмигнула, когда Эвелин прошла под ней. В центре стояли кресла, подушки, деревянные стеллажи с книгами. У дальнего окна — арфы, глобусы, стеклянные шары и телескоп. Всё словно дышало старой магией, знаниями и тишиной.       — Вот это… башня, — выдохнул Исаак, ошеломлённо глядя вверх, и его рот был слегка приоткрыт, так что было видно, как он пытается подобрать слова, но не может.       — А мы точно в гостиной? — спросила Лу, заворожённо крутясь на месте.       — Добро пожаловать домой, — повторил Эдгар, и на мгновение его голос стал почти тёплым, таким, каким он бывает только дома, когда никто не смотрит. — Комнаты: мальчики — налево, девочки — направо. Завтрак в Большом зале с семи до девяти. Постарайтесь не проспать — профессор Флитвик этого не любит. Хоть и сам этим грешит, но это не значит, что вам можно.