Глава 39. Движение маятника

В столовой Малфой Мэнора было, как всегда, тихо. Не уютно-тихо, а подавляюще. Окна, тянущиеся от пола до потолка высотой в добрых двадцать футов, были затянуты серебристыми шторами. Свет пробивался рассеянный, молочный, отфильтрованный магическим стеклом — так утро не казалось резким, слишком живым. Трое домовых эльфов бесшумно двигались по периметру. У каждого — своё дело, своя траектория. Один доливал сливочную эссенцию в высокий бокал Люциуса, другой аккуратно сдувал пыль с лепестков свежих гиацинтов, третий отрезал хрустящий тост гоблинским расписным ножом. На столе — длинная дорожка из белоснежной ткани с изумрудной нитью. Посуду не полировали — она не тускнела. Магия следила за собой сама. Подача была выдержана десятилетиями: валлийский морозный мёд — в тонких стаканах из призрачного стекла, огнецветный настой — подавался отдельно для Люциуса, тарелка с жареными лепестками миндаля и магически обработанным инжиром, тонкий фарфоровый чайник, из которого поднимался пар. Над столешницей медленно вращалась заколдованная тарелка с тыквенным пирогом. Нарцисса сидела напротив мужа. Волосы собраны, платиновые пряди уложены идеально — контроль в деталях. Она не смотрела ни на стол, ни на Малфоя. Только в окно, где за тонким туманом скрывались старые кипарисы. Вокруг всё было создано для неё. И всё не имело значения. Каждый завтрак здесь был одинаково безжизненен. Сегодня это, впрочем, контрастировало с её тщательно скрываемым смятением. — Ты читала статью? — Люциус заговорил с вальяжной интонацией, присущей всем, кто привык, что их слушают. Он сидел на своём месте, как на троне из чистого золота. И даже чашку поднёс к губам так, словно делал кому-то одолжение. Перед ним — «Ежедневный Пророк», заголовок которого пульсировал красными чернилами: «Гоблины обвиняют Министерство в магическом шпионаже!» — Мхм, — она левитировала пирог к себе, поджав губы. — Скандал, конечно. Гоблины открыто утверждают, что Министерство пытается вмешаться в их дела, — Люциус хмыкнул и пригубил сливочную эссенцию. — Как обычно, — глухо откликнулась Нарцисса. — Как обычно? — нахмурившись, переспросил он. Нарцисса не оказала ему чести в виде ответа. Люциус, впрочем, не сильно нуждался в её участии. — «Обычно» Министерство контролирует ситуацию в Гринготтсе. И тем более в Пророке. — Ну да… — рассеянно отозвалась она. — Мы, разумеется, держимся в стороне. Глупо вмешиваться в то, что не имеет значения в долгосрочной перспективе. — Разумеется. Она даже не взглянула на него. Просто продолжала медленно, очень аккуратно разрезать ломтик тыквенного пирога на крошечные геометрические кусочки. Один за другим, без цели их съесть. Люциус вновь перевёл взгляд на статью. Он привык к её молчанию. Казалось, он никогда не замечал, какая тишина от жены — спокойная, а какая сжимается в её груди, как пружина. Он что-то ещё говорил — о Блэках, о политике, о праздничном ужине, — но Нарцисса уже не слушала. Его голос стал фоном. Малфой либо не замечал её состояния, либо делал вид, что не замечал. Так уж было заведено в их семье. Невербальное соглашение, этический контракт. Нарцисса металась. С того дня, когда её губы коснулись руки Волдеморта, прошла вечность. Она не знала, что страшнее — что он забыл, или что помнит всё, и презирает её за это. Презирает за то, что она сорвалась, позволила себе тронуть его руку, и не просто тронуть — поцеловать. Того, кого касаться воспрещается. Какое жалкое, унизительное, почти мольбой окрашенное движение. Нарцисса Блэк. Малфой. Потомственная аристократка, которая опустилась до порыва, до бесконтрольного импульса, до лобзания чужих пальцев. Но это были его пальцы. И, к своему ужасу, она не могла увидеть в них ничего чуждого. В тот злополучный вечер ей хотелось остаться в этом мгновении, замереть, слиться с кожей Тёмного Лорда, вжаться в его ладонь так, чтобы её собственное тело исчезло, стало частью его руки. Но он отпрянул. И сейчас один его облик вызывал в ней раздражение и злость. Даже жажду отмщения. Выгнал её как какого-то провинившегося ребёнка. Агрессия зацикленно перекидывалась в Нарциссе как языки пламени: с Волдеморта на себя, с себя на Волдеморта. Она не должна столько об этом думать, не должна поддаваться эмоциям, этому вздору. Только вот попытки контроля над собственными эмоциями в итоге вымотали Нарциссу окончательно. Она провалилась в тягучую, туманную, бесконечную полудрёму. Все краски померкли, все события обесцветились — её мир отдалился от реальности. То, что раньше не заботило её, теперь в лучшем случае раздражало. Время текло медленно, муторно, всё больше погружая её в апатию. Спустя три недели Нарцисса нехотя призналась себе, что ждёт. Каждое утро, едва скупые краски серебрили уилтширское небо, она просыпалась от какого-то внутреннего импульса, дёргалась от малейшего шума, ловила взглядом тень за окном. Нарцисса ежедневно отправлялась в совятню Мэнора, надеясь, что чёрный филин Волдеморта принесёт что-нибудь: хоть слово, хоть букву, хотя бы тень ответа на море её незаданных вопросов. «Я подавала надежды, я приносила ценные идеи, он был готов посвятить меня в свои тайны! А теперь я просто сконфуженная дура, — думала Нарцисса, со злостью глядя в своё отражение. Разочарование в себе сливалось в противоречие с обидой в груди. — Пускай я сглупила, поддалась порыву, и что? Что в этом такого смертельно ужасного?» Но причину всего этого хаоса, настоящую причину, она называть не хотела. Не могла. Потому что как только она назовёт её — это станет правдой. Прошло ещё две недели разжиженной тишины, когда её мысли уже начали ходить по кругу — как лошади, загнанные в манеж, и Люциус пришёл с конвертом, в котором лежал порт-ключ. Собрание всех приспешников Тёмного Лорда. Без объяснений, без приглашений — приказ.

***

Коридор казался узким, почти замурованным. Воздух в нём был тяжёлым, без движения — как в сосуде, запечатанном сотни лет назад. Стены поглощали звук. Здесь никто не мог подслушать — так работала древняя защитная магия. Волдеморт ждал. Он стоял в тени, неподвижный, как вросший в эти стены, наслаждаясь последними минутами тишины и уединения. Северус Снейп подошёл через четверть часа, строго вовремя. У него была специфическая походка, стремительная и резкая, очень контрастирующая с его замкнутостью. — Мой Лорд, — короткий поклон, выверенный. Не слишком низкий, но и не дерзкий. Почтение без раболепия. Волдеморт смотрел на него, не отвечая сразу. Он всегда молчал перед разговором, давая собеседнику томиться в собственных мыслях и ожиданиях. Он смотрел на людей очень внимательно: и на черты лица, и на манеру держаться, и на любое напряжение в теле. Даже те, кого уже изучил, каждый раз подвергались свежей оценке. Перемены в облике человека говорят о нем порой больше, чем его слова. У Северуса были бессменно грязные, длинные пряди волос, землистый, нездоровый от постоянного отсутствия дневного света, цвет кожи, всегда недовольное лицо с вялой мимикой, будто вырезанное из камня. Снейп вызывал брезгливость и желание как можно скорее отойти от него подальше. Он был насквозь отвергнутым: смешанной крови, бедного происхождения, с лицом, которому никогда не улыбались. Но это не имело значения, потому что в нём была глубина. И внутри этой глубины — боль, такая сильная, что на ней можно было выстроить целую армию преданных сторонников. Том хорошо знал, как боль формирует личность. Как из неё вырастает лояльность первому, кто разглядит в тебе ценность. И Снейп был идеален: он хотел быть нужным, он хотел, чтобы кто-то, хоть кто-то, увидел в нём не отброса, а талант, которым он бесспорно обладал. И больше всего — он хотел любви, которую не мог получить. Лили. Имя, которое Северус избегал произносить вслух. Но Волдеморт знал до мелочей — до кроткого взгляда, тонкого запаха её волос в Хогвартс-экспрессе, до паранойи, как Снейп проклинал себя за некогда нанесенное ей оскорбление. Волдеморт не чурался едва заметной легилименции, считая это необходимым и даже обязательным средством управления людьми. Со Снейпом он был особенно аккуратен, поскольку мальчик был талантлив в окклюменции. Ценность информации теряется, когда ее утечка обнаружена жертвой. Так, единственным, что могло пошатнуть лояльность Снейпа, была Лили Поттер. Она не представляла никакой особенной угрозы и не сильно мешала, поэтому Волдеморт был спокоен на этот счёт. Он видел в Северусе вечного ученика, вечного жертвенника. Именно такие и нужны были ему. Те, кто не требует власти, но готовы отдать всего себя в обмен на место рядом с лидером. Таких нужно было отбирать: не харизматичных и уверенных, а сломанных, одиноких, выкованных страданиями. — Ты знал, что я позову тебя, — произнёс, наконец, Том. — Да, мой Лорд. — Сегодня я дам им послание, — продолжил Волдеморт, небрежно махнув в сторону двери, за которой скрывался огромный зал. — Я решил, что нужно напомнить всем о том, в чем состоит наша миссия. Северус молчал, не выражая никаких эмоций. Естественная сдержанность усиливала его способность к окклюменции и умение хранить тайны. Это было полезным качеством. — Им я обещаю порядок, будущее, славу, но на известной дистанции. А тебе… — он остановился, повернув голову вбок, — я предлагаю работу со мной. — Что мне поручено? — тихо спросил Снейп. — Найти мне магглов. Сотню. Не сейчас — в течение месяца. Они не должны исчезнуть все разом. Можешь использовать разные регионы и даже страны, лучше подбирай опустившихся на самое дно социума, чтобы не привлечь внимания. Северус моргнул. Он не дрогнул, но у переносицы на миг проскользнула еле уловимая морщина сомнения. — Простите за вопрос, мой Лорд… Сто магглов. Для чего они нужны? Реддл подошёл ближе для убедительности, но всего на шаг, опасаясь физического ощущения присутствия Снейпа. — Ты веришь в пределы магии? Юноша не медлил. Он, разумеется, знал, что это был вопрос с единственно верным ответом. — Нет. Не верю. — Правильно. Потому что пределов нет. Есть только страх идти дальше. Я хочу попробовать создать армию. Армию, которую невозможно убить, которую не остановит боль, страх, уговоры или щиты. — Из магглов?.. — Снейп озадаченно сдвинул брови. — Я хочу попробовать восстановить давно утраченный ритуал. Это некромагия на большом количестве подопытных. Наконец, Северус позволил себе вспышку изумления во взгляде. — Разве подобное… удавалось раньше? — спросил он осторожно. — Был один случай в Южной Африке пятьдесят лет назад. Сорок минут между смертью и возвращением. Существо вышло из-под контроля и уничтожило своего создателя. Волдеморт говорил, как о погоде. Снейп заметно напрягся, не смея выразить очевидную мысль о том, насколько сложна может быть кража сотни магглов, особенно сейчас, когда внимание Министерства было пристальнее всего. — Ты — мой алхимик, Северус. Ты понимаешь, что такое материал. Ты понимаешь не хуже меня, что жизнь и сама магия — это лишь набор постоянно меняющихся ингредиентов, — растягивая слова, вкрадчиво пропел Реддл. Каждый хочет чувствовать себя особенным. Это было настолько же просто и избито, насколько и действенно. Снейп немного приосанился и кивнул. — Конечно, мой Лорд. Я начну сразу. Никто не заметит, я использую яды. — Хорошо, но сильные повреждения разума будут помехой, так что поосторожнее. — Да, мой Лорд. Волдеморт развернулся, направляясь к двери. Ещё один важный механизм пришёл в движение. Коридоры замка Розье постепенно расширялись. Свет становился ярче, а звуки — громче. Люди чувствовались даже сквозь стены — влажным дыханием, гулом жажды, тупой настойчивостью присутствия, мешаниной магических отпечатков. Волдеморт шёл к главному залу, и с каждым шагом его раздражение нарастало. Он ненавидел толпу. Слишком много тел, мыслей, желаний, запахов, скопление больших амбиций и мелочных интересов, преступных тайн и похабных сплетен. Все эти волшебники — материал, а не подданные, достойные заботы. Только единицы из них пригодны, большинство же — пыль с мыслью о собственной важности. Все они сбежались как падальщики на запах крови, потирающие ладошки, льстящие фасеточными глазами, тащащие своё тщеславие за собой как подношение. Они вызывали в нём физическое отвращение: плохой привкус в магии, густой налёт на языке, тошноту. Но он не показывал этого. Разумеется, нет. Волдеморт знал цену правильному выражению лица. Правильному наклону головы. Правильному молчанию в паузе. Пусть думают, что они — его избранные. Пусть гордятся, что стояли здесь, в момент, когда всё расцветало по его задумке. Тот вечер был стратегически важным событием. Началом религии. Сотни собрались здесь: Пожиратели смерти — в черном, холодном, как смерть, молчании. Их супруги и друзья, в стороне, но с любопытством в глазах. Молодые волшебники, мечтавшие о чести служить Волдеморту. Старые чистокровные семьи, что еще держались, пусть и шёпотом, за мечту о господстве. Тёмный Лорд знал, как на него будут смотреть. И всё же, когда он ступил на платформу и зал затих, это произвело на него меньше впечатления, чем должно было. Волдеморт, как всегда, стоял один — ни охраны, ни стены щита, только он и их вера. Толпа смотрела с благоговением, с нетерпением, с жадной готовностью раствориться в его голосе и оторвать себе кусок власти. Он уже не чувствовал в этом удовольствия, лишь контроль и расчёт. И вдруг — вспышка белого. Нежнейший магический отпечаток. Он узнал её, прежде чем увидел. Её не нужно было искать — она стояла слишком близко, и так тихо, трепетно, такая живая среди всех, как дрожащая бусина жемчуга в раковине нежно-розового моллюска. Нарцисса. Она держалась спокойно, но он видел, как напряжённо сцепила руки — будто боялась, что они предательски задрожат. Она смотрела ему прямо в глаза, без капли страха, глядя на него так, как не мог больше никто. Он не хотел смотреть на неё в ответ, но не смог отвернуться. Внутри что-то сжалось. Что-то давно забытое, то, что он с годами научился отгонять — и у этого не было названия, или он просто не знал таких слов. Перед глазами сразу всё вспыхнуло: пальцы, поцелуй, опалённое молчание после него. Что-то мягкое, постыдное, тревожное проснулось и заскреблось между рёбер, как птица меж стальных прутьев. Он никогда не позволял себе ни чувствовать, ни помнить своих чувств, но почему-то именно сейчас — на фоне сотен глаз, на пороге собственной речи, среди лжи, силы и надежд — он почувствовал и вспомнил всё. И тут же обрубил. «Нет. Это не моё. Это не должно жить во мне.» Волдеморт распрямил плечи и оглядел толпу. Потолок замка Розье терялся в дымке, стены пульсировали древней магией, и всё, от арок до ступеней, было насыщено предвкушением будущего. Руки в чёрных перчатках мягко сжимали гладкую рукоять палочки, а голос лился мелодично и обволакивающе — ни единой фальшивой ноты, ни капли сомнений. — Этот мир гнил задолго до того, как я пришел в него, — громко начал Волдеморт. — Беспомощные министры цепляются за свои кресла, бездарные старейшины плетут ядовитые заговоры, грязнокровки смешиваются с волшебниками, таща наш великий род в пропасть ничтожности. И во всём этом вас… — он сделал паузу, с насмешливой улыбкой обводя собравшихся взглядом, — вас называют преступниками. В толпе зашумели — тяжёлый, глухой ропот согласия и одобрения. — Мир, каким мы его знаем, будет переписан. Не просто покорён — переписан заново. И перепишете его вы. Вы — те, кто решит, каким будет новый порядок. Мир, где ваша воля станет законом, где ваши счета справедливо наполнятся тысячами галлеонов. Где ваша сила будет править. Где чистая магия поднимется над этой гнилью. Он раскинул руки. — То, чем мы довольствуемся, — жалкое отражение того, что мы могли бы иметь. Но это отражение я уничтожу. И создам новое, вместе с вами. Кто-то всхлипнул — то ли от восторга, то ли от осознания, что это действительно происходит. На задних рядах молодые волшебники смотрели на него как на бога, а постаревшие аристократы щурились с недоверием. Внезапно воздух вспыхнул зелёными искрами. Всё произошло слишком быстро даже для него. С треском обвалилась часть потолка. Из разломов хлынул яркий свет — авроры. — ВПЕРËД!!! — чей-то крик сотряс зал. Аластор Грюм первым шагнул из дыма. Следом за ним — Джон Доулиш, Гавейн Робардс, Эзоп Шарп. Лучшие из лучших. И всё обратилось в хаос. Пожиратели смерти не ждали приказов — вспышки заклинаний осветили всё вокруг. Мгновенно завязалась жестокая, безжалостная схватка. Оглушительные хлопки. Дребезжание магических щитов. Беллатриса смеялась, вращаясь в танце смерти. Снейп исчез в дыму, как змея — в траве, бросая беззвучными заклятиями из разных позиций. Палочка Люциуса искрилась от напряжения, он вместе с Регулусом Блэком стеной закрывал Нарциссу от авроров. Грюм отбил очередное заклинание, шагнул вперёд и метнул в Ягова Гойла ослепительный луч. Тот захрипел и свалился навзничь, корчась на полу. Эван Розье обрушил на Боунс целый град проклятий, но та, блестяще владея отражающей магией, парировала каждую атаку. Но Волдеморт не двигался. Он лишь слегка склонил голову, прислушиваясь к симфонии битвы. Звуки сражения — визг, взрывы, треск разлетающейся мебели — слились в единый гул, в котором он находил гармоничную мелодию. Он позволял врагам поверить, что они на равных с Пожирателями. Когда появились первые трупы сторонников, он поднял палочку. И тишина разорвала пространство, как будто все внезапно оглохли и онемели. Одно единственное механически сложное движение — и остальные авроры были мертвы, опаленные зелеными вспышками. Только Грюм тяжело дыша привалился к стене, палочкой в дрожащей руке метя то в Реддла, то в остальных Пожирателей. Но Волдеморт не смотрел на него. Он стоял в центре зала, и воздух вокруг него звенел от невысказанного гнева. Все Пожиратели и остальные его приспешники — и опытные, и юные — стояли теперь с одними и теми же замершими вопросами в глазах: кто? как? почему? Никто не говорил вслух, все ждали Тёмного Лорда. И он поднял руку, очень медленно. В дальнем краю зала что-то дрогнуло, взвизгнуло — и взлетело в воздух. Человеческое тело, разорванная мантия, кровь, лицо, обугленное копотью от магии. Бормочущий, дрожащий, почти неузнаваемый — Герберт Булстроуд, волшебник из старинной чистокровной семьи, одной из священных двадцати восьми, прямой потомок сторонников Гриндевальда. Он рухнул у ног Волдеморта. Тело его было бессильно, как у животного, только что сбежавшего из клетки и подстреленного оглушающим. Люди в зале застыли. — Мы начнём с тебя, Герберт, — произнёс Волдеморт елейным тоном. — Ты же спешил. Я так понял, ты очень хотел добраться домой. Булстроуд захрипел. Его губы дёрнулись, он пытался что-то сказать, но вместо слов пролилась кровь с желчью. — Ты воспользовался порт-ключом Бэрроуза, а не своим, — продолжал Волдеморт, нехотя просеивая верхние слои чужого сознания. — Ты отдал свой ключ аврорам. Не в одиночку, конечно. Кто-то помогал. Но ты — первый. Ты — щель, через которую в мой дом вбежали крысы. Волдеморт опустил палочку за ненадобностью. Магия уже действовала. — Ты знаешь, Герберт… Я не наказываю предателей быстро. Скорая смерть это для неосознанных ошибок, а вот спланированные атаки совсем иное дело. И он начал. Без крика или заклинания. Просто силой своей магии, будто подвешивая предателя как куклу своей палочкой. Тело Булстроуда выгнулось в неестественном градусе. Его грудь вспорола живая полоса, словно изнутри прорезанная невидимым ножом. Мясо разошлось, обнажив кость и выстреливая брызгами крови. Он взревел, отчаянно, страшно, мучительно, не выдерживая боли. Волдеморт разлеплял его, как старую иссохшуюся книгу. Сухожилия натягивались, рвались, позвоночник начал скручиваться и отвратительно громко щёлкать от изломов. — Вот что будет с теми, кто продаёт наше дело врагам, кто не понимает — мы не просто волшебники, мы система. И если вы тронете её — она вас раздавит. Он резко вскинул руку и разорвал Герберта Булстроуда изнутри. Грудная клетка взорвалась, тело обрушилось на пол, вывернутое наизнанку и окровавленное. Никто даже не вздохнул. Тишина была воплощением страха толпы, вшитым в воздух. Волдеморт выпрямился. — Оглянитесь. Кто рядом с вами? Кто из них запомнит это, а кто попытается забыть? Кто из вас верен по-настоящему? Тёмный Лорд осмотрел поле битвы. Десяток дымящихся тел. Кровь. Запах горелой плоти. Абсолютная, бесповоротная победа. Он повернулся обратно к Пожирателям, его голос раздался громом: — Вот что значит сила! — он обвёл их взглядом, пронзительным и безумным. — Вот что значит истинное господство! Запомните эту ночь, потому что таких ночей будет еще много! А теперь… наш последний гость, — иронично произнёс Волдеморт. Грюм стоял на коленях среди мёртвых. Кровь его товарищей пропитывала каменный пол, пропитывала его одежду, пропитывала воздух — она была везде. Пожиратели смерти молча окружили его, не шевелясь. В центре, освещённый пляшущими всполохами свечей, возвышался Тёмный Лорд. Он не проявлял ни гнева, ни торжества. Лица Пожирателей были отстранёнными. Никто не вмешивался. — Ты выжил, Аластор. Это уже больше, чем смогли твои товарищи. — Зря ты оставил меня в живых, — проревел Грюм, сплюнув сгусток крови под ноги Реддла. — О, нет. — Волдеморт покачал головой. — Я оставляю тебя только потому, что ты мне нужен. Он наклонился, почти касаясь лица аврора. — Пусть Министерство увидит, что стало с их псом. Тёмный Лорд поднял руку. Без палочки. Просто ладонь, выставленная вперёд. Магия скользнула по воздуху, как ток, почувствовалась кожей. — Круцио. Мука обрушилась на тело Грюма, как невидимая сеть боли. Он согнулся, обхватывая себя руками. Его рот раскрылся, но вместо крика Аластор задыхался сдавленным клокотанием. — Вот так, — сказал Волдеморт тихо. — Именно так ты когда-то поступал с моими людьми. Только ты не называл это пыткой. Ты называл это правосудием. Круцио! Второй раз. Волна истязания прошла по телу аврора настолько явственно, что Том дёрнулся от отвращения. Грюм зашатался, судороги пошли по рукам и ногам, плечи свело спазмом. Он задышал чаще, всё ещё пытаясь не упасть. Волдеморт остановился. — Но сегодня, Аластор, мы не будем говорить о морали. — Реддл опустил руку. — Сегодня мы поговорим о цене. Он вытянул пальцы, и воздух между ним и Аластаром завибрировал. Невидимая магия собралась в одной точке, точно на уровне лица Грюма. — Я заберу символ того, чем ты больше всего гордишься, что делает тебя профессионалом. То, что позволяет тебе видеть сквозь обман, сквозь заклинания, сквозь маски вроде наших. Том Реддл всегда оставлял след. Ему было мало победы — ему нужно было доказательство, трофей, знак, что он был в битве и был сильнее другого. С раннего детства он собирал предметы, как коллекционер собирает реликвии: кольцо дедушки-убийцы, медальон с тёмной историей, мячик соседа из приюта — каждый из этих предметов был не просто артефактом, а свидетельством того, что он сумел подчинить, превзойти кого-то. Реддл никогда не убивал и не калечил просто так. Причинение боли было актом власти, почти интимным. Он лишал человека жизни или здоровья и высасывал смысл из его существования, оставляя себе нечто — вещь, имя, память, фрагмент личности. Иногда — буквально. В своей логике он не просто мстил или доминировал. Он переписывал чужие судьбы в свою коллекцию, как маниакальный историк, вырывающий страницы из чужих книг, чтобы сложить свою собственную. И сейчас Волдемортом завладела идея вылепить победу во плоти. Он улыбнулся, и магия сжалась. — Ты будешь помнить этот момент, — прошептал он, с садистическим удовольствием смотря прямо в водянистые глаза напротив. И через секунду — хлопок. Невидимая сила рванула правый глаз Грюма из орбиты. Не просто вырвала — выкрутила, провернув в черепе, прорывая нервы и сосуды, как старую ткань. Звук был жуткий — влажный, скрежещущий, и по-своему подавленный, как крик, застрявший в горле. Грюм взревел от боли. Глаз повис в воздухе, дрожа, в каплях крови. Живой, пульсирующий, влажный. Волдеморт поднёс его к себе и стал разглядывать, как реликвию. — Ты ведь не ослеп, я к тебе милосерден. Он завёл глаз за край мантии, аккуратно вложив в ткань кармана. — Это мне на память, — он взглянул на Грюма, лежащего на полу в крови. — Живи. Ты нужен. Пусть весь магический мир смотрит в твою пустую глазницу и помнит, что бывает, когда бросаешь мне вызов. И с этими словами Тёмный Лорд превратился в чёрную дымку и растворился в воздухе. Пожиратели смерти молча аппарировали следом. А Грюм остался лежать на полу в крови, побеждённый и навсегда изуродованный.

***

В комнате было тихо и тепло, как бывает в домах, где ночь уже не требует ни слов, ни дел. Тяжёлая ткань на портьерах слегка подрагивала от сквозняка гостевой спальни, где-то неподалёку потрескивал камин, и в воздухе висел тонкий аромат вина, заготовок ужина и чего-то сладкого. Когда раздался стук — короткий, но уверенный, — она вздрогнула всем телом и резко обернулась к окну. За стеклом сидел филин, крупный, с иссиня-чёрными перьями, похожими на угольную пыль. Он не шевелился, только смотрел на неё внимательно, выжидающе, почти упрямо. В лапах — тонкий конверт, перевязанный чёрной лентой, без герба и имени. Она тут же метнулась к окну, распахнула его и, осторожно, будто боялась потревожить птицу, вытащила письмо из лап. Бегло пробежалась по конверту: не было печати Пожирателей — оно не было адресовано Люциусу. Только пергамент, только аккуратные, уверенные буквы, от которых у неё за секунду пересохло во рту. Почерк был знаком. Знаком так, что всё в ней замерло. Он был строгим, точным, выверенным, как и его обладатель. Она не сразу открыла письмо. Сперва просто смотрела на него, сжимая его пальцами, чувствуя, как будто пергамент обжигал кожу. Затем разорвала сургуч, развернула, быстро пробежала глазами по строкам — не чтобы прочитать, а чтобы убедиться, что это действительно он. А потом прочла. Дорогая Нарцисса, Я хочу, чтобы ты знала: тебе нечего стыдиться. В тот вечер ты напомнила мне одну невинную, искреннюю девочку из моего детства — единственное моё тёплое воспоминание. Я жду встречи, Волдеморт. Она стояла молча. Не дышала. Бумага в руках дрожала совсем чуть-чуть, едва заметно. Что-то в груди дёрнулось, как резкий звук в абсолютной тишине. Ни ярости, ни тоски, ни облегчения — только то особенное, невыносимое чувство, когда самое невозможное, самое болезненное оказывается правдой. Спустя несколько секунд она пошла к камину. Просто поднесла письмо к пламени и отпустила. Оно вспыхнуло мгновенно, почти торжественно. Пергамент скрутился, почерк исчез в оранжевом жаре. Письмо сгорело до конца, не оставив даже дыма. Она стояла, глядя в огонь, не в силах шелохнуться. Как будто закончила разговор, которого не было, и дала обет на то, что больше не принадлежит ей. — Белла, где ты бродишь? — лениво окликнул голос из-за спины. — Мы с Нарциссой уже сели. Она быстро сняла пальцем слезу с ресниц и обернулась. Лицо её было идеально гладким, приветливым, будто ничего и не произошло. — Конечно, Люциус, — ответила Беллатриса с улыбкой. — Уже иду.