Глава 28. Чужие намерения

      В покоях Валиде Султан клубилось тяжёлое, почти осязаемое напряжение, словно перед грозой. Воздух загустел, как патока, душимый невысказанными словами. Присутствующие замерли, стараясь не выдать своего волнения, но украдкой бросая взгляды друг на друга. Наконец, евнух нарушил молчание, назвав имя той, ради которой все собрались. В покои, плавно и величаво, вошла Шах Султан, держа за руку свою маленькую копию. Мать и дочь склонились перед главой гарема. — Валиде Султан, — произнесла Шах Султан сдержанным тоном.       Женщина натянуто улыбнулась, задержав взгляд на юной госпоже. — Здравствуй, дочь моя. Рада видеть вас, хотя и по столь печальному поводу...       Девушка понимающе кивнула, посмотрев прямо в глаза матери. — Приношу свои соболезнования... Пусть Хатидже обретёт покой у Всевышнего.       В лице Шах не было и тени раскаяния или сожаления. Лишь холодная, сдержанная скорбь. — Аминь, — эхом отозвались остальные.       Хюррем наблюдала за этой встречей, испытывая противоречивые чувства. Приём был холоден, словно и не было долгих лет разлуки между матерью и дочерью. — Эсмахан... — Валиде Султан протянула руки к внучке, приглашая её в объятия. Девочка робко подошла к ней.       Объятия женщины были мимолетны, словно прикосновение крыла бабочки, но Эсмахан вцепилась в ее платье, словно утопающий в соломинку. В глазах девочки читалась усталость и испуг, но в то же время – упрямство и сила, унаследованные от матери. Хюррем заметила, как во взгляде сестры промелькнула тень, словно облако заслонило солнце. — Утром мы узнали, что вслед за госпожой нас так же покинула Гюльфем Хатун, — неожиданно произнесла Турна, привлекая к себе разноречивые взгляды.       Валиде Султан взглянула на нее с неодобрением, Махидевран – с явным осуждением, напоминая о присутствии ребенка. Хюррем лишь покачала головой. Шах Султан на мгновение утратила свою невозмутимость, ее брови удивленно взметнулись вверх. Лишь Эсмахан смотрела на происходящее с растерянностью. — Турна, не время для таких разговоров, — мягко, но твердо произнесла Валиде, стараясь сгладить неловкость. — Почтим память ушедших в тишине и молитве. — Конечно, простите, Валиде, — проговорила девушка, опустив голову.       Шах, вернув себе самообладание, окинула взглядом покои. Ее взгляд задержался на Хюррем. В нем не было ни враждебности, ни дружелюбия, лишь холодная оценка. — Мне жаль...       Рыжеволосая больше не встречалась взглядом с сестрой. Аудиенция продолжилась в напряжённом молчании, пока Эсмахан не пожаловалась на усталость. Валиде, словно ждавшая этого момента, тут же отпустила дочь и внучку, а вслед за ними и остальных присутствующих. Лишь Турне было велено остаться. — Я предупреждаю тебя лишь раз, — отрезала Валиде. — В последнее время ты позволяешь себе лишнее. Это может плохо кончиться...       Турна, как лисица, льстиво заглянула в глаза женщины, взвешивая каждое слово — Я понимаю ваше беспокойство, госпожа. Но в моих словах нет злого умысла. После всего случившегося мне страшно... Особенно из-за Хюррем Султан.       Хафса кивнула, и на её губах появилась странная, неестественная улыбка. — Кто, как не я, может тебя понять? Твой страх вполне оправдан. Нужно что-то предпринять...       Она сделала глоток шербета, с удовлетворением отметив, как Турна подалась вперед, вся внимание. — Госпожа, вы знаете, я всегда готова вам помочь... — Разумеется. Ведь это напрямую касается тебя, твоих детей и твоего положения, — усмехнулась Хафса, но тут же её губы сжались в тонкую линию. — Мустафе пора отправиться в санджак. Он давно достиг подходящего возраста. Сулейман слишком привязан к нему и не замечает, что лев его вырос. Махидевран, разумеется, поедет с ним. А Хюррем... Сын просто так её не отпустит, всё ещё надеется, что она одумается. Возможно, так и будет... Но её неконтролируемая ярость всё равно представляет опасность, и это нужно всячески подчеркнуть... Или же рассмотреть вариант повторного брака. Правда, в последнее время Сулейман перестал прислушиваться к моим советам...       Турна, поняв, к чему клонит Валиде, широко улыбнулась. — Я найду нужные слова, госпожа. Можете не беспокоиться.       Женщина и не беспокоилась. Она рассчитывала именно на такую реакцию.

***

      Хюррем шла по саду, ощущая ласковое тепло солнца на лице и игру ветра в волосах. Она нервно озиралась, стараясь убедиться, что её никто не видит, но все тревоги отступили, когда впереди показалась фигура Ибрагима. Уголки её губ дрогнули в улыбке. — Что-то случилось? Зачем ты позвал меня? — спросила она, подходя ближе. В голосе звучала легкая обеспокоенность.       Визирь, желая укрыться от посторонних глаз, отвел её в тенистый уголок сада, где их было бы сложнее заметить. Он взял её руки в свои. — Я снова уезжаю. Не знаю, когда вернусь, и хотел напоследок увидеться...       Он приподнял край её перчатки и нежно поцеловал обнаженную кожу запястья. Рыжеволосая на мгновение закрыла глаза, наслаждаясь этим мимолетным прикосновением. — Я тоже буду скучать, — прошептала она. — И ждать твоего возвращения...       Открыв глаза, она увидела, как Ибрагим достает из кармана небольшую шкатулку, которая словно светилась в лучах солнца. На её лице отразилось удивление. — Я хочу, чтобы у тебя было что-то, что напоминало бы обо мне каждый день...       Из шкатулки он извлек браслет, искусно сплетенный из серебра и золотых нитей. В центре красовался крупный рубин овальной формы, глубокого и насыщенного оттенка. На внутренней стороне браслета виднелась гравировка. — Что это значит? — спросила Хюррем, не скрывая своего восхищения подарком.       Ибрагим улыбнулся, видя её восторг. Надевая браслет на её запястье, он ответил: — Всегда в моем сердце. Я попросил мастера выгравировать это на моем родном языке.       Хюррем провела пальцами по гладкой поверхности рубина, ощущая его прохладу на коже. Браслет идеально облегал запястье. В глубине камня, казалось, мерцал огонь, отражая её собственные чувства – волнение, благодарность и тоску по этому человеку, который так стремительно ворвался в её жизнь. — Он прекрасен, Ибрагим, — прошептала она, поднимая взгляд на его лицо. — Спасибо тебе.       В её глазах плескалась искренняя признательность, и Ибрагим не мог отвести от неё взгляда. — Носи его с гордостью, Хюррем Султан, — ответил он, его голос звучал мягко и тепло. — И помни, что где бы я ни был, часть меня всегда будет рядом с тобой.       Он снова взял её руку, на этот раз просто чтобы почувствовать её тепло. Время словно замерло, оставив их наедине в этом укромном уголке сада. Лишь шелест листьев и пение птиц нарушали тишину, создавая атмосферу интимности и прощания. — Будь осторожен, Ибрагим, — в её голосе звучала тревога. — Мне кажется, Валиде что-то подозревает о нас.       Она нервно огляделась, а Ибрагим нежно коснулся её щеки, пытаясь успокоить. — Я буду предельно внимателен, не волнуйся. И ты будь начеку. Не дай ей играть на твоих чувствах. Она уже пытается посеять раздор между тобой и Повелителем...       Хюррем тяжело вздохнула и прижалась щекой к его ладони. — Змея... — прошептала она.       Ибрагим усмехнулся и коснулся её губ поцелуем. — Разве что дьявол во плоти может сравниться с ней, — ответил он, но тут же посерьёзнел. — Мы справимся с этим вместе. Обещаю. Просто дай мне немного времени.       Хюррем лишь кивнула. — Возвращайся скорее.       Он отпустил её руку и сделал шаг назад. Хюррем смотрела, как он уходит, его фигура постепенно растворялась в зелени сада. Она осталась одна, с браслетом на запястье и обещанием в сердце.

***

— О, Аллах, что за глупости приходят в голову?       Махидевран в сердцах упрекнула себя, осознав, что вместо чтения книги её мысли заняты образом противоречивого Эдема. Даже Султан в своё время не обладал такой властью над её разумом и чувствами, и черкешенка не знала, как избавиться от этих мучительных переживаний. — Ты сама себя погубишь, Махидевран, — прошептала она, глядя на своё отражение в зеркале.       Хотя она всё ещё могла гордиться своей красотой, годы, проведённые в гаремных интригах, оставили тень в её глазах. Яркие наряды и драгоценности давно утратили для неё смысл. Но что же привлекало мужчину? Махидевран не могла понять.       Внезапно тишину нарушила Фидан, её преданная служанка. — Госпожа, как вы и просили, ягодный шербет.       Служанка поставила перед ней напиток и отошла в сторону. — Спасибо, Фидан, — с благодарностью произнесла Махидевран, схватив шербет, чтобы отвлечься. — Как же тоскливо в этих стенах...       Джарийе кивнула в знак согласия, поддерживая свою госпожу, а затем собрала все силы, чтобы сказать: — Госпожа, шехзаде снова позвал ту наложницу. Они вместе обедают.       Черкешенка вздрогнула, словно от удара. Злость, как ядовитая змея, обвилась вокруг её сердца. — Проклятие... — прошептала она. — Почему чувства делают людей такими уязвимыми? — Что, госпожа? — Фидан с недоумением нахмурилась. — Следи за ней, — произнесла Махидевран холодным тоном, в котором звучала решимость. — Следи внимательно. И позаботься о том, чтобы она исправно получала противозачаточный отвар. Девушка не должна понести. — Как прикажете, госпожа...

***

      Эдем стоял на посту, неподвижный как статуя. В руках он мял тонкий шелковый платок. Платок Махидевран. Он поднес его к лицу и жадно вдохнул едва уловимый аромат – смесь роз и чего-то неуловимо личного, принадлежащего только ей. — Что гложет этого воина? — голос Матракчи, внезапно возникший из тишины, заставил Эдема вздрогнуть.       Бостанджи выпрямился, торопливо пряча платок и приветствуя художника коротким кивком. — О чем ты, Насух-эфенди?       Художник прищурился, внимательно изучая лицо Эдема. Его талант позволял ему не только запечатлевать события на холсте, но и безошибочно улавливать чужие настроения. — Вижу, нелегко тебе, — тихо произнес он, покачав головой. — А кому сейчас просто? – усмехнулся мужчина. — Скольких потеряли? Сколько еще пропавших без вести? Как долго мы еще будем вдали от дома?       Матракчи внимательно слушал, кивая в ответ на каждое слово. Затем он произнес: — Я не только об этом... Впрочем, неважно, — художник махнул рукой. — Мы снова уезжаем. Ты, как я понимаю, остаешься? — Да. Здесь я нужнее. Для охраны. Мятеж подавлен, но главного шакала еще предстоит найти. Верно? — в голосе Эдема прозвучала злая ирония.       Насух вздохнул, его взгляд скользнул куда-то вдаль. — Шакал… как точно ты подметил, — сказал он. — В стае всегда найдется вожак, даже если он прячется в тени.       Затем художник обернулся к саду, и в его глазах мелькнула печаль, понятная лишь ему одному. — Мы найдем его. Ему не скрыться. Ради тех, кто беззащитен.       Эдем проследил за его взглядом. Сад утопал в зелени, цветы благоухали, словно напоминая о мирной жизни, которой они все были лишены. О жизни, которую они обязаны были вернуть. — Ты о ком? — спросил бостанджи, хотя и сам предполагал ответ.       Но Насух словно очнулся, и наваждение рассеялось. — Заболтался я с тобой. Пора идти..       С этими словами Матракчи отвернулся и направился прочь, оставив Эдема наедине со своими мыслями.

***

      В комнату проскользнул тихий скрип двери. Хюррем, стоя у окна, задумчиво поглаживала браслет на руке. Лунный свет играл на струях садового фонтана, но взгляд рыжеволосой был прикован к отражению в стекле. На лице Нигяр застыла какая-то странная грусть. — Нигяр, все ли в порядке? — голос Хюррем был тихим, словно она боялась нарушить хрупкую атмосферу.       Нигяр вздрогнула и натянула на лицо вежливую улыбку. — Да, госпожа. Просто плохо спала этой ночью.       Рыжеволосая кивнула, словно понимая ее состояние. — А вы, госпожа? Что тревожит вас?       Нигяр подошла ближе, и Хюррем обернулась, одарив ее усталой улыбкой. — Неопределенность… пожалуй.       Сестра Султана вздохнула и медленно опустилась на тахту. Девушка последовала за ней. — Я уже говорила, что не знаю, как нам быть дальше. Возвращение в Стамбул пока не предвидится. Все ответы остались в Топкапы. Единственная надежда – Маниса. Но пока Мустафа не станет там санджакбеем, путь туда для меня закрыт.       Нигяр, желая поддержать госпожу, ободряюще сжала ее руку. — Может быть, в этом и есть смысл – не спешить? Время идет своим чередом. А пока можно сосредоточиться на текущих проблемах. Например, на Турне. Ее провокации явно не случайны.       Хюррем поморщилась, вспомнив недавнюю ссору с женой брата. Затем в памяти всплыл утренний разговор с Махидевран. — Ты права. В погоне за местью я забываю о самом важном – о тех, кто рядом, о тех, кого я люблю и кто заботится обо мне.       Хюррем с благодарностью посмотрела на девушку и неожиданно крепко обняла ее. Нигяр, не привыкшая к такой нежности со стороны госпожи, замерла. — Спасибо тебе, — прошептала она. — Ты – мой верный друг и советник. И я знаю, как это ценно.       Нигяр наконец-то пришла в себя и мягко отстранилась. В ее глазах плескалась преданность. — Я всегда буду рядом, госпожа. Моя жизнь принадлежит вам.       Хюррем печально улыбнулась. — Не говори так. Ты должна жить для себя, Нигяр. Найти свое счастье.       Нигяр вдруг заволновалась, отвела взгляд и пробормотала: — Что вы… Я не могу… Я должна быть с вами…       Хюррем снисходительно улыбнулась и сжала ее плечо. — Тихо, тихо. Что тебя так встревожило?       Когда Хюррем убирала руку, Нигяр заметила блеснувшее украшение. Она ухватилась за это, как за спасительную соломинку. — Какой красивый, госпожа. Я раньше не видела у вас такого.       Рыжеволосая смутилась и тут же спрятала руку. — Он… давно у меня. Просто недавно нашла его и решила надеть… Пожалуй, пора спать. Завтра будет новый день.       Нигяр кивнула, хотя было видно, что ее любопытство не удовлетворено.

***

      Ночь обступала его со всех сторон. Впереди, словно живая, извивалась тропинка, теряясь в непроглядной тьме. Лишь тихий шепот листвы нарушал безмолвие, а редкие звёзды едва пробивались сквозь плотную пелену облаков. Сафтер стоял, погруженный в свои мысли. Одиночество не тяготило его, страх был чужд. В голове вновь и вновь всплывали строки из материнского письма, полные мольбы и надежды. — Напрасно, мама, — прошептал он, усмехнувшись своим мыслям. — Всё это я делаю ради нас. Ты поймешь, обязательно поймешь.       Внезапно тишину разорвал звук приближающихся копыт. Из клубящегося тумана возник силуэт всадника на коне. Сафтер отбросил все сомнения и, слегка склонив голову, приветствовал гостя: — Рад нашей встрече, господин. Как всегда, выбираете самое подходящее время.       Всадник резко спрыгнул на землю. — Оставь любезности, — прозвучал его хриплый голос, полный нетерпения. — Почему ты медлишь?       Сафтер сдержал раздражение. — Понимаю, ваше время дорого. Однако ожидание того стоит, поверьте... Как редкий алмаз в груде камней, требует огранки, так и наше дело, господин, нуждается в терпении.       Лицо всадника оставалось непроницаемым. — У всего есть предел, Сафтер. Помни об этом. Иначе...       Сафтер перебил его, не дав договорить: — Иначе что? Вы придете за мной? Поверьте, я знаю, чем рискую. И ради чего. — Ради чего... — эхом отозвался всадник, словно пробуя фразу на вкус. В его голосе послышалось презрение. — Ради призрачной надежды? Ради иллюзии лучшей жизни? Ты наивен, Сафтер, если думаешь, что сможешь обмануть судьбу.       Сафтер выпрямился, стараясь казаться выше и увереннее. — Я не обманываю судьбу, господин. Я создаю ее. И если для этого нужно рискнуть, я готов.       Всадник лишь презрительно фыркнул. Он вскочил на коня и, не оборачиваясь, скрылся в тумане, оставив Сафтера одного в ночной тишине. — Наивны лишь вы, господа...

***

Спустя несколько дней

      Город замер. Стамбул словно затаил дыхание, погрузившись в неестественную тишину. С заходом солнца даже в шумных когда-то заведениях воцарялась пустота. Страх сковал жителей. И в этой зловещей тишине, в этом безлюдье, легче было остаться незамеченным.       Он торопился, его шаги гулко отдавались от мостовой, эхом разлетаясь по пустынным переулкам. Боль еще терзала тело, напоминая о пережитом, но он вырвался, он выжил.       В часы мучений, пока он боролся за жизнь, его мысли были только о семье. Что с ними? Не коснулась ли их беда? Вина грызла изнутри. И вот, за поворотом, показался его дом, утонувший во мраке, как и все вокруг.       Он перевел дух.       Еще чуть-чуть.       На осторожный стук никто не ответил, но дверь поддалась. Ему открыли. Холодная тьма поглотила его, и родные стены больше не дарили тепла. Он вглядывался в полумрак, пытаясь различить знакомые очертания мебели. — Мама?       В ответ – тихий шорох, приближающиеся шаги. Он почти почувствовал облегчение. Но из темноты вышла не мать и не сестра. — Здравствуй, Давуд. Расскажешь, кто твой хозяин?       Над ним навис Великий визирь, словно грозная скала.