Глава 29. Эффект Домино
21 августа 2025, 12:53События до...
Сквозь предрассветный мрак медленно пробивался тусклый свет – неуверенный, словно и сам сомневался, стоит ли возвещать начало нового дня. Город дышал тяжело и глухо, словно раненый зверь, затаившийся в своей норе. Над крышами Стамбула еще витала тень трагедии, не отпуская сердца его жителей. Люди нехотя покидали тепло постелей, вновь готовясь столкнуться с последствиями недавнего потрясения. И всё же город оживал – неторопливо, упрямо, как это всегда бывало после беды. — Бессонная ночь, а толку – ни на грош, — пробормотал Насух, подавляя зевок. Он сидел у окна, устало склонившись к стеклу. Рядом, на низкой тахте, в полутьме комнаты, Ибрагим, задумчиво подперев щеку рукой, всматривался в угасающие звезды. Дом художника, временное убежище, казался им островком покоя, но мысли не давали передышки. — Мы обязаны, Насух. Кому понадобилось сеять смуту? Ясно, что это дело рук врагов извне. Но они не одни. Здесь у них есть союзник… и, боюсь, не из простых. — Думаешь, кто-то из совета? — Насух нахмурился, почесал затылок. — Сложно сказать. Все они преданные Султану люди. Или, по крайней мере, таковыми кажутся. — Вот именно – кажутся, — мрачно откликнулся Ибрагим. — Внешняя преданность ничего не значит. Предатель шепчет в нужные уши. Нам нужно понять, кто из них играет в чужую игру. Он протянул руку к кубку, взял его и отпил глоток вина. — Почему ты так уверен, что заговор идёт именно через визирей? Матракчи поднялся, размял плечи и прошелся по комнате. — Потому что пробраться в корпус янычар – задача не для обычного шпиона. Это требует знания, связей, и самое главное – доступа. Лишь единицы могли бы это устроить. Я уверен, что предатель долго выбирал подходящую пешку. Нам нужно найти эту крысу, и как можно скорее. — Легко сказать, — Насух вновь зевнул и сел рядом. — Под подозрением целый диван. Без доказательств мы не сможем обвинить ни одного из них. Ибрагим взглянул на него – твёрдо, почти жёстко. — Доказательства мы найдем. У нас есть люди, есть глаза и уши по всему городу. Мы начнём слежку за каждым, кто вызывал сомнения. А когда он оступится – и он оступится – мы будем рядом. И тогда он пожалеет, что появился на свет. Паргалы замолчал, а затем тихо добавил: — А пока займёмся Давудом. За его домом продолжают наблюдать? — Да. Пока ничего значимого. Если бы что-то было – ты бы уже знал. Повисла тишина. Оба погрузились в размышления. Внезапно Матракчи поднял голову, будто вспомнив что-то важное. — Помнишь, когда на тебя совершили покушение? Я тогда поймал одного из подлецов. Он назвал имя Валиде. Ибрагим резко повернулся, на лице отразилось напряжение. — Помню. Что ты хочешь этим сказать? — хватило нескольких секунд, чтобы визирь сложил пазл. — Считаешь, предатель может оказаться её сообщником? Матракчи пожал плечами. — Все возможно, Паша. Она влиятельная женщина, и у нее есть свои интересы. Не стоит сбрасывать ее со счетов. Особенно после того, как она пыталась избавиться от тебя. Сомневаюсь, что Валиде желает краха империи, но человек, который дергает за ниточки, вполне мог воспользоваться её амбициями. Ибрагим медленно кивнул. Взгляд его потемнел. — Раньше она действовала через Рустема. Теперь его нет… Но это не значит, что она сдалась. Он провёл рукой по бороде, мысленно возвращаясь в прошлое, в те дни, когда его существование раздражало слишком многих. — Не все рады видеть меня в совете. Особенно те, кто мечтал о моем месте. Балкан не забыл, как я перешёл ему дорогу. Ибрагим усмехнулся, вспоминая лицо визиря несколько лет назад, когда Паргалы буквально забрал у него пост из-под носа. — А, верно, — согласился Матракчи. — Он ведь никогда не вступал с тобой в открытую конфронтацию, что даже удивительно, когда другие могли лаять в лицо. — Это не мешало ему действовать из тени, прикрываясь спинами других моих недругов, что лишь на руку, однако его амбиции направлены на личную выгоду, на укрепление своего положения. Этот же враг действует иначе. Он сеет хаос, подрывает основы. Это не игра за власть, это игра на разрушение. И Валиде, с ее стремлением к контролю и неприязнью к тем, кто осмеливается ей перечить, невольно стала пешкой в его грязной игре. — Хорошо, я понял к чему ты подводишь, — кивнул художник. — Но не забывай – в гарем нам путь заказан. А ведь именно там сосредоточена её сила. Паргалы усмехнулся, взглянул на друга, тая в глазах некий план. — Возможность есть, Матракчи... — произнес он, мысленно уносясь к рыжеволосой госпоже. — Неужели? И не поделишься? Насух, поддавшись любопытству, приблизился к греку, возвращая его в суровую реальность, такую неприветливую без блеска лазурных глаз и манящей улыбки. — Не сейчас, друг, не сейчас, — Ибрагим похлопал его по плечу. В этот момент в дверь негромко постучали. Мужчины обменялись взглядами. — Интересно, кто это? — пробормотал художник, направляясь к двери. Паргалы встал, ощутив внезапное беспокойство. Насух распахнул дверь. На пороге стоял молодой слуга по имени Мехмед – один из тех, кто следил за домом Давуда. Голова опущена, лицо обеспокоено. — Паша Хазретлери, — начал он, едва переводя дыхание, — К дому подходил незнакомец. Внутрь не входил. Передал нечто сестре Давуда и сразу ушёл. Я отправил Кюршата по его следу, а сам поспешил сообщить вам. Ибрагим и Матракчи переглянулись. — Ну вот, дело сдвинулось с мертвой точки, — сказал художник с удовлетворённой усмешкой, глядя на ожившее лицо визиря. Ибрагим шагнул к слуге. — Что именно он передал? Ты видел? — Нет, Паша. Я был слишком далеко, наблюдал с крыши соседнего дома. Он просто подошёл, что-то вложил в руку девушке, та кивнула и скрылась за дверьми. Всё произошло за считанные секунды. Ибрагим нахмурился. Он провёл пальцами по подбородку, взвешивая полученную информацию. . — Что с Кюршатом? Есть шанс, что он проследит за этим человеком? — Если незнакомец не исчез в переулках – есть. Кюршат знает город, как свои пять пальцев. Он не упустит его просто так. — Хорошо, — кивнул Ибрагим. — Но мы не можем сидеть сложа руки. Матракчи, ты говорил, у тебя есть знакомый в Старом базаре, который умеет работать с бумагой. — Ахмед? Да, он каллиграф, но иногда работает и с подделками... Если то, что передал незнакомец, – письмо или документ, он сумеет сказать больше, чем мы увидим глазами. — Тогда свяжись с ним. Если удастся достать этот предмет – мы отнесём его Ахмеду. — А если сестра Аги уже передала его дальше? — осторожно спросил Насух. — Тогда мы опоздали, — отрезал Ибрагим. — Но мне не верится, что всё это делается в спешке. Они осторожны. И если это был посланник, значит, не сам исполнитель. Просто передаточное звено. А значит, у нас есть шанс. Он обернулся к слуге: — Ступай обратно. Следи за домом. Если снова появится кто-то – не вмешивайся, но отмечай всё: лица, поведение, одежду, маршрут. Не привлекай внимания. Когда увидишь Кюршата – пусть сразу передаст, куда ушёл тот человек. Слуга поклонился и исчез. На какое-то мгновение в комнате вновь повисла тишина. Ибрагим подошёл к окну, глядя на то, как рассвет окончательно прогоняет ночную тьму, медленно, как густой дым, рассекаемый лучами солнца. — Почему мы медлим? Надо было схватить его сразу, как только он привел бы нас к своей цели, — проворчал Насух Эфенди, не скрывая своего нетерпения. Ибрагим медленно повернулся к нему. — Однажды мы уже поторопились, Матракчи, и что в итоге? Ответов не нашли, палачей не наказали. Ибрагим болезненно усмехнулся, и в ту же секунду узкий луч солнца скользнул по его лицу – медленно, почти театрально, словно желая напомнить Насуху, что прошедшие годы написаны кровью и болью. Матракчи невольно задержал взгляд. Что-то защемило в груди – как давно забытая рана, внезапно напомнившая о себе. Море. Шум ветра. Вкус соли на губах. Обречённые глаза напротив. Он тогда думал, что сумеет забыть. Убежал в краски, картины, вино. Утопил всё, что сжигало душу. Но не смог. — Хорошо, как скажешь, — выдавил художник сквозь ком в горле. В глазах грека отразилось сочувствие и понимание. Он всегда знал мысли друга, когда с лица вдруг исчезала улыбка. В этот момент снаружи раздался быстрый стук. Один – короткий, два – быстрых. Условный сигнал. Ибрагим резко обернулся. — Кюршат? Насух подбежал к двери и распахнул её. В проеме стоял запыхавшийся молодой человек. Его глаза горели. — Нашёл. Он ушёл прямиком в лавку старьевщика. Побыл там не больше минуты. Потом... исчез. Словно растворился. — А старьевщик? — Ибрагим шагнул вперёд. — Узнал его. Зовут его Халил. В прошлом – оружейник. Был связан с армией, пока не попался на продаже пороха мимо казны. С тех пор на задворках. Под подозрением, но ничего не доказали. — Значит, он – связующее звено, — задумчиво произнёс Ибрагим. — Нужно с ним поговорить. — Только осторожно, — вставил Матракчи. — Не привлекая внимания. Ибрагим кивнул. — Вечером наведаемся к нему.***
Комната наполнялась мягким светом солнца, проникавшего сквозь резные ставни. Где-то в саду пели птицы, но здесь, в гаремной комнате, воздух был натянут, как струна, готовая лопнуть. В дальнем углу, в тени шёлкового балдахина, Аврора сидела на низкой подушке, одна. На её ладони – тонкий перстень, простой, почти незаметный. Подарок Мустафы. Её пальцы сжимали его с нежностью, граничащей с благоговением. Мысли её были далеко – в тени той ночи, где он впервые посмотрел на неё по-другому. Его взгляд тогда не был ни похотливым, ни случайным. Он был... внимательным. Он видел её. Голоса гаремных девушек с другого конца из-за колонны звучали как сквозь вату. Смех, перешёптывания, вздохи. Пустой ветер слов, к которому Аврора давно привыкла. Но сегодня они всё же добрались до неё. — Вот она, будто статуя, опять сидит, — протянула одна из девушек с высоким лбом и слишком ярко подведёнными глазами. — Наверное, ждёт, пока Шехзаде снова бросит ей кость. — Тише, Ширин! — воскликнула другая, не столько осуждая, сколько раззадоривая. — Её высокость может услышать! — Она и должна, — с притворной кротостью отозвалась Ширин. — А то забудет, что была всего лишь вошью, пока один взгляд не взнёс её над нами. Думает, если ей улыбнулся шехзаде, она уже Валиде? — Или хотя бы его кошка! — прыснула третья. — Шехзаде же любят милых, послушных… — …и без языка, — добавила четвёртая, вызывая хохот в кругу. Аврора не пошевелилась. Не подняла глаз, не отреагировала. Только её пальцы чуть крепче сжали перстень. В груди кололо от обиды, от злости, от унижения, которым нельзя было позволить прорваться наружу. — Может, у неё вовсе и нет голоса? — издевалась Ширин. — Шехзаде, говорят, ценит тишину. Особенно после охоты. Смеялись. Не громко, но достаточно, чтобы каждый укол дошёл. Каждое слово было стрелой, тщательно заточенной под маской невинного смеха. Аврора подняла голову. Медленно. Спокойно. И посмотрела прямо в глаза Ширин. Её взгляд был холодным и ясным, как вода из дворцового фонтана. — Я предпочитаю молчать, когда рядом лают собаки, — произнесла она тихо, но так, что каждая из них её услышала. Смех стих. Дверь в этот момент скрипнула. В комнату стремительно вошла Айше, прямая и уверенная, как ветер в саду. Её лицо светилось – не от сплетен, а от настоящей гордости. — Мину! — произнесла она звонко. Все замерли. Девушки переглянулись. — Ми... кто? — с трудом выдавила Ширин. Айше подошла к Авроре и опустилась рядом. Лёгким движением поправила на ней платок, словно ставя невидимую корону. — Мину, — повторила она с нажимом, глядя прямо в глаза Ширин. — «Райское место». Так назвал её Шехзаде Мустафа Хазретлери. Прошлой ночью. Он дал ей имя. Своё благословение. Свой выбор. Все замолчали. Даже воздух в комнате, казалось, перестал двигаться. Аврора – теперь Мину – не подняла головы, но в её глазах блеснул свет. — Ты… ты врёшь, — выдавила Ширин, но её голос дрожал. — Почему она не сказала раньше? — Потому что не все, — Айше встала, — Кричат о дарах судьбы. Некоторые просто достойны их. Айше и Мину покинули ташлык, оставив за собой цепенение и тяжелую, нависшую тишину. Коридор вёл к внутреннему дворику, где жасмин ещё не успел отцвести. Пахло свежей водой и мятой, и в этой прохладе – на мгновение – можно было забыть, где они находятся. Айше весело шагала вперед, словно вся сцена с Ширин и прочими девушками не стоила ей ни капли сил. Ветер играл подолом её лёгкой шальвары , в глазах плясала искра – не злорадства, нет, – победы. Мину – всё ещё сжимающая в ладони кольцо – шла рядом, чуть опустив голову. Но внутри неё кипела благодарность. И... зависть. Да, мягкая, почти невесомая – к этой яркой, несломленной девочке, у которой хватало мужества смеяться даже в мире, где женщин ломали за взгляд. Они остановились у фонтана, где струйка воды тонко звенела в тишине. Мину тихо сказала: — Спасибо тебе, Айше. Та пожала плечами, словно всерьёз удивилась. — За что? Я просто сказала правду. — За то, что ты была, — сказала Мину чуть тише. — В тот момент. Когда мне хотелось исчезнуть. Айше села на край фонтана, макнула пальцы в прохладную воду и улыбнулась: — Глупости. Это они исчезают, как только ты входишь в гарем. Поверь, я вижу это. Мину опустилась рядом, задумчиво глядя в воду. Там отражалось её лицо – чужое, ставшее таким после дворца. Не гречанка, но рабыня. — Ты не понимаешь... Когда они говорят, мне хочется отвечать. Кричать. А я... не могу. Айше серьёзно посмотрела на неё. — Мину, ты не обязана защищаться. Ты уже выбрана. Они это знают, и ненавидят тебя за то, что ты не хвастаешься. Мину чуть улыбнулась. Но всё же вздохнула: — Как ты можешь так легко говорить? Смеяться? Мы ведь все потеряли… Оказавшись на этих землях. Айше посмотрела в небо. — Именно потому и смеюсь. Иначе сойду с ума. Когда я закрываю глаза, я всё ещё вижу дым над своим домом. Слышу крики. Помню, как держала за руку сестру пока она не исчезла. Мину резко повернулась к ней, в её глазах – шок. — У тебя была сестра? — Была. — Айше кивнула. — Красивее меня. Умнее. Её тоже забрали И тот, кто забрал, потом отправил её обратно, без имени. Она не пережила этого. Девушка смахнула невидимую пылинку с юбки. — С тех пор я решила, что или буду смеяться или меня разорвёт. А ты, Мину… ты другая. Ты тихая. Но ты держишься. А это – куда больше, чем болтовня этих девиц. Мину сидела молча, и в её груди сжималось нечто острое, сложное. Не боль, не зависть. Уважение. — Я думала, ты не знаешь боли. Айше усмехнулась: — В гареме нет тех, кто не знает боли. Есть только те, кто не даёт ей командовать собой. Она поднялась и протянула Мину руку: — Пойдём. Сегодня ты – не просто фаворитка. Ты – Мину. Та, которую увидел сам шехзаде. И ни Ширин, ни кто-либо ещё уже не может отнять у тебя это имя. Мину взяла её руку. И впервые за долгое время – встала без страха. Айше и Мину едва успели выйти из-под арки внутреннего двора, когда над их головами раздался строгий голос, глухой, как удар барабана: — Что за болтовня посреди дня? Обе девушки резко обернулись. Из бокового прохода, как из тени, вышел пожилой евнух в тёмной одежде и суровым взглядом. Это был Абдул-Карим Ага, один из старших евнухов гарема Эдирне – человек с глазами, в которых будто бы ничего не отражалось, и голосом, от которого хотелось выпрямиться. — Айше Хатун, Мину Хатун, — выговорил он резко, даже не поднимая голоса, — В гареме, где каждая минута расписана, вы позволяете себе слоняться без дела, как базарные девки. Что скажет Валиде, если я донесу, что рабыни праздно болтают у фонтана, вместо того чтобы работать? Айше прикусила язык. Мину же сразу опустила взгляд и склонила голову. — Простите, ага, — тихо сказала она. Евнух на её извинения не отреагировал. — Мину Хатун, — произнёс он, теперь тоном чуть иным. Почти мягким. — Сегодня вечером ты приглашена к шехзаде Мустафе Хазретлери. Мину замерла. Где-то внутри всё сжалось. Айше задержала дыхание, но тут же подавила улыбку. — Ты должна быть готова. Он сам прислал за тобой.Отправляйся в хаммам. Нахаль Хатун уже уведомлена, она приготовит всё необходимое. После омовения ты перейдёшь в покои подготовки. И не вздумай опоздать, Мину Хатун. Он говорил ровно, спокойно, но от этих слов внутри стало холодно. Даже Айше невольно выпрямилась, словно что-то кольнуло. — И, — добавил Абдул-Карим, уже отходя, — Если кто-то из девушек вновь будет замечен за шепотками, насмешками или старыми дворцовыми играми – я сам отправлю их в кухню мыть котлы. Он посмотрел поверх плеча – прямо в сторону Ширин и её компании, мельком выглянувших из арки. — Султанский гарем – не место для потех. С этими словами он удалился, оставив за собой запах ладана, железа и дисциплины. Айше подмигнула Мину, стараясь разрядить напряжение: — Ну вот, началось… Готовься – сегодня тебя поведут к звёздам. А потом, быть может, и выше. Мину не ответила. Её сердце било слишком быстро.***
Пар лёгким покрывалом стелился над горячим мрамором. Он клубился в воздухе, мягко затуманивая всё вокруг, словно стирал очертания реальности, позволяя прошлому и будущему сливаться в одно зыбкое настоящее. Мину сидела на краю мраморного помоста, прикрывшись тонкой пеленой. Кожа её была влажной, умытая ароматными маслами и благоуханием розовой воды. Одна. Здесь, где обычно царил женский смех, шелест вёдер, плеск воды: теперь была тишина. Только капли с потолка изредка падали в каменные чаши. «Что ждёт нас дальше?» — пронеслось в мыслях. Её сердце стучало в такт неуверенности. Слишком много сказано, слишком мало обещано. Её взгляд остановился на едва заметной трещинке в мраморе. В памяти всплыл недавний разговор с Махидевран Султан: — Ты молода, красива. Конечно, он обратит на тебя внимание. Но у него иные дороги. Не строй дворец в сердце на песке. Одна ночь – и всё. Привыкай. Эти слова – холодные, расчётливые – вонзились в неё тогда, как иглы. Но теперь, в этом уединении, они звенели особенно ясно. «Я для него – мгновение или что-то большее?» Мину прикрыла глаза. Вдруг что-то нарушило покой. Скрип. Лёгкий, но резкий – как если бы осторожно приоткрыли тяжёлую деревянную дверь. Мину резко обернулась. Пар сгущался у входа. Ничего не было видно – лишь лёгкое движение воздуха, словно кто-то прошёл рядом… и тут же исчез. Ни шагов, ни голоса. Только влажная тишина. Она замерла, сердце билось с удвоенной силой. — Кто здесь? — её голос прозвучал неуверенно, как детский шёпот. Ответа не было. Только всё тот же пар, медленно клубящийся, скрывающий всё за собой...***
Тени деревьев мягко стелились по садовым дорожкам, будто живые мазки кисти, разлитые по камню и траве. Сквозь листву пробивался золотистый свет, дробясь на тёплые отблески. Лёгкий ветер, похожий на дыхание самого сада, шелестел в кронах и ласково колыхал изящные ветви кустарников. В воздухе витал сладковатый аромат жасмина, вплетённый в запах влажной земли. Шах Султан шагала неторопливо, будто и сама была частью этого безмятежного пейзажа. На ней был тёмно-зелёный феридже – ткань мягко струилась по её фигуре, оттеняя бледное, спокойное лицо. Рядом – юная Эсмахан, с лёгкой рассеянной улыбкой. Девочка перебирала в ладонях пестрые лепестки, только что сорванные с клумбы. — Не мни их так, — негромко, но сдержанно сказала Шах. Голос её был ровным, но в нём прозвучала тихая строгость. — Цветок живёт, пока на него смотрят. Как только берёшь в руки – он умирает. Эсмахан сжала губы, словно почувствовала вину, и послушно опустила руки. Пыльца прилипла к её пальцам. Шах отвернулась и на мгновение позволила себе остаться наедине с мыслью. Дом. Как давно он перестал быть домом? Глухо, без прежнего тепла. Она вернулась, но этот сад больше не звал её по имени. Всё изменилось. Люди, воздух, ритм шагов слуг, даже свет на стенах. От величественного Топкапы осталась лишь тень – грандиозная, но пустая. А в Эдирне воздух был другим. Не таким, как в детстве. Раньше он пах солнцем, лошадьми, фруктами с базара. Теперь – тяжёлый, настороженный. И только одно осталось неизменным: взгляд матери. Холодный. Безжалостный. Не с годами, а вне времени – такой же, каким он был, когда Шах была девочкой и пыталась понять, что сделала не так. В груди что-то сжалось. Незаметно. Плотно. Почти болезненно. Эта боль была старая, знакомая, как старая шаль, пахнущая ладаном и солью слёз. Её давно нужно было выбросить, но рука не поднималась. Она перевела взгляд на Эсмахан. Та по-прежнему смотрела на цветы – наивно, доверчиво. Ребёнок в мире, где всё давно перестало быть безопасным. Губы Шах дрогнули. Почти неуловимо. Почти-улыбка. Мимолётная, как солнечный блик на воде. В этом едва заметном движении – всё: и нежность, которую она не привыкла выражать, и сожаление, которое не привыкла признавать. Тишину сада вдруг нарушил звук лёгких шагов. Из-за поворота аллеи появилась Турна – вуаль из тончайшей парчи частично скрывала лицо, оставляя открытым взгляд: внимательный, прощупывающий, и в то же время – осторожный, как у птицы, приближающейся к воде. Она склонила голову в приветствии. — Госпожа, — произнесла девушка с мягкой грацией, будто каждое слово было тщательно отмерено. Шах остановилась, слегка повернув голову. — Турна Хатун, — отозвалась она, сдержанно кивнув. Воцарилось краткое молчание. Птицы щебетали в ветвях, где-то за деревьями негромко плескалась вода фонтана, переливаясь в солнечных бликах. Турна чуть заметно поморщилась при звуке титула «Хатун», но ничего не сказала. Только губы едва дрогнули, выдав её реакцию. — Как красиво здесь, — произнесла Турна, не столько из вежливости, сколько из желания завязать разговор. — После того, что случилось в Топкапы, видеть живой сад – словно глоток воздуха. Шах не ответила сразу. Её взгляд скользнул по деревьям, по статуе, наполовину скрытой в зелени, потом – вновь на Турну. В её глазах не было ни тепла, ни холода. Только усталость, облечённая в достоинство. — Мы все потеряли многое, — наконец сказала она. — Особенно они... — тихо откликнулась Турна, опуская глаза. — Хатидже Султан. Гюльфем Хатун. Да упокоит Аллах их души. Мне их не хватает. Шах промолчала. Её лицо оставалось маской спокойствия, но веки опустились чуть тяжелее – от солнца ли, или от подступивших воспоминаний, неясно. «Семья... Всё, что осталось – это пустые титулы, полуулыбки и стены, которые не помнят моего смеха». Турна заговорила вновь, теперь почти шёпотом, как будто боясь вспугнуть собственную мысль: — Говорят, вы были близки. Особенно с Хатидже Султан. Вы ведь вместе росли… — Мы – сёстры, — спокойно, но твёрдо ответила Шах. — Этого достаточно. — Да… — медленно кивнула Турна. — Сестринская связь… она ведь не только в крови. У меня… тоже была сестра. Не по рождению, но по духу. Мы делили всё – еду, секреты, сны… Иногда я до сих пор хочу ей что-то сказать. Просто потому что знаю – она бы поняла с полуслова. Шах смотрела на неё внимательно, будто оценивая не слова, а мотивы, с которых они были сказаны. — К чему ты клонишь? — Простите… Я не хотела показаться дерзкой. Просто… иногда душа ищет того, кто может её услышать. А вы с Хюррем Султан… вы сёстры. Это ведь, должно быть, утешение – знать, что где-то рядом всё ещё есть часть семьи. Особенно в такие… тёмные времена. И в этот момент в голосе Шах произошёл сдвиг – почти неуловимый, но ощутимый, как резкий порыв ветра в тишине. Он остался спокойным, но в нём зазвенел металл. — Я не привыкла обсуждать личное с чужими женщинами, Турна Хатун. Особенно с теми, кто ещё не понимает, где заканчивается вежливость и начинается навязчивость. Турна побледнела, её пальцы невольно сжались в складках наряда. — Простите… Я не хотела… — Уверена. Но ты уже захотела, — отрезала Шах. Она сделала шаг вперёд. Эсмахан, послушно, будто тень, двинулась следом. Уходя, Шах бросила через плечо: — Мне неинтересны твои рассуждения о близости душ. Тонкая ткань феридже чуть зашуршала, скользнув по гравию. Ступени сада, терпеливые и каменные, беззвучно приняли её шаги. А в воздухе остался только тонкий след – запах жасмина, да лёгкая дрожь от слов, сказанных с холодной точностью.***
Хюррем стояла на террасе – высокая, прямая, как статуя, вырезанная из янтаря. Её рыжие волосы были убраны высоко, но пара прядей выскользнула, колыхаясь от ветра. Лицо её – закрытое, сосредоточенное – было обращено к саду, но взгляд плыл далеко за пределами видимого. Рядом, почти незаметно, стояла Нигяр. Она не говорила, лишь ожидала, словно чувствовала, что мысли госпожи слишком хрупки, чтобы вторгаться в них с шумом. Снизу, по аллее, в сторону дворца быстрым шагом шла женщина – высокая, в тёмном, сдержанном одеянии. За ней, чуть отставая, почти бегом шла девочка, торопливо поправляя шёлковый пояс на талии. Их фигуры мелькнули среди деревьев, и исчезли под арками внутреннего двора. Хюррем не сразу узнала их. Но потом черты сложились, и брови её слегка сошлись на переносице. — Шах, — выдохнула она почти беззвучно. Нигяр, уловив перемену в лице госпожи, повернулась к ней, потом – к саду. Помолчала. А потом тихо, почти не надеясь на ответ, спросила: — Шах Султан всегда была такой? Хюррем медленно повернула к ней голову. В её глазах сверкнул интерес – сдержанный, но явный. — Какой? Нигяр пожала плечами. На миг ей захотелось отступить, проглотить вопрос, сделать вид, что ничего не было. Но она уже начала – и потому закончила: — Слишком отстранённой. Как будто всё, что здесь не для неё. Хюррем снова обратила взгляд к саду. Лицо её на мгновение размягчилось. Ветер играл с бахромой на её накидке. — Да... — сказала она тихо. — В детстве мы не проявляли друг к другу интереса. Мы могли быть... рядом, но никогда вместе. Она была старше. Молчаливая. Странно взрослая. Хюррем замолчала. Глаза её не моргали. Мысли, казалось, увлекли её за собой. — Потом её выдали замуж. Раньше всех нас, — продолжила она спустя мгновение. — Увезли, и больше я её не видела. Ни писем. Ни рассказов. Только имя время от времени. Она чуть качнула головой. Голос её стал тише: — Если честно... в моей памяти даже стёрлись её черты лица. Нигяр не ответила. Слова Хюррем как будто вытеснили всё лишнее. Стук в дверь, ровный и уверенный, но не громкий, разорвал тишину покоев. Хюррем не обернулась. Лишь едва заметно качнула головой – знак, лаконичный, но властный: — Впустите. Дверь отворилась мягко, почти бесшумно. В покои с лёгкой поспешностью вошёл Гюль Ага. Он поклонился, слегка согнувшись в поясе, как требовал этикет. Лицо его, несмотря на попытку сохранить спокойствие, выдавало тревогу – глаза блестели, губы дрогнули. — Госпожа, — проговорил он почти шёпотом, — Я сделал, как вы велели. Девушка здесь. Хюррем обернулась медленно, словно давая себе время осмыслить его слова. На губах её появилась едва уловимая тень улыбки – не доброжелательная, но довольная. У колонны выпрямилась Нигяр – настороженно, будто воздух в комнате внезапно потяжелел от неведомой угрозы. — Вас никто не видел? — спросила она, чуть склонившись вперёд. — Ни в коем разе, госпожа. Я провёл её потайной тропой через внутреннюю кухню. Всё в точности, как вы приказывали, — с хитрой гордостью отозвался евнух. Хюррем кивнула – сдержанно, но с одобрением: — Хорошо. Проведи её сюда. Гюль скрылся за дверью и почти сразу вернулся – теперь не один. На порог шагнула девушка. Невысокая, но в ней не было и намёка на хрупкость. Спина прямая, взгляд точный, выверенный. Она была одета скромно – в тёмное платье, подол которого почти волочился по полу. Поверх – длинный, приталенный жилет с застёжками, как носят знахарки или женщины-лекари. В руках – тяжёлая сумка, натянутая, будто доверху набитая. Она склонила голову в поклоне, но сделала это так, что ни на мгновение не потеряла достоинства: — Госпожа. Хюррем оглядела её внимательно, с холодной безмолвной проницательностью. Глаза у девушки были странные – колючие, цепкие, почти острые. Волосы скрыты под тугой косынкой, но из-под неё выбивались короткие светлые пряди – срезанные будто в спешке, неаккуратно. На её шее, едва заметный, тянулся узкий, бледный шрам – будто оставленный ножом. Взгляд Хюррем задержался на нём. Невольно. Что-то в этом следе говорило больше, чем любые слова. Но вслух она спросила: — Как тебя зовут? — Нурджахан, — ответила та без колебаний. Голос был низкий, глухой, чуть хрипловатый – необычный для молодой женщины. И почти бесцветный. Как будто её учили не вкладывать чувства в слова. Она подняла голову, позволяя Хюррем увидеть своё лицо целиком. Черты не местные: высокие, резкие скулы, тёмные глаза с глубиной, в которой таился упрямый холод. Лицо женщины, которую однажды хотели стереть с этой земли, но не сумели. Хюррем ощутила, как внутри что-то сжалось. — Гюль Ага объяснил, чем тебе предстоит заниматься? — Да, госпожа. — Повтори. — Я должна быть незаметной. И всегда рядом. Вызывать доверие, но не привязанность. Слушать, не перебивая. Говорить только по делу. Следить. Знать, кто с кем и зачем. И... если будет приказ... действовать. Нигяр краем глаза взглянула на рыжеволосую, и в этом взгляде скользнула тревога. Едва ощутимая, как первый порыв ветра перед бурей. Хюррем подошла ближе. Очень близко. Так, что могла почувствовать дыхание новой служанки. — Откуда шрам? — спросила она негромко. — Ошибка, — просто ответила Нурджахан. — Твоя? — Нет. В глазах Хюррем мелькнуло что-то – неясное, будто зыбкое отражение в воде. Она изучала лицо Нурджахан ещё несколько секунд, затем медленно кивнула и отступила. — Нигяр, отведи её в малые покои. Пусть отдохнёт, переоденется. Завтра она приступит. — Как прикажете, госпожа, — откликнулась Нигяр и шагнула к двери, а Нурджахан последовала за ней без слова. Когда дверь закрылась, Хюррем подошла к окну. Сад под покоями был пуст. Только дрожащая тень дерева скользила по каменным плитам террасы. Она пробормотала себе под нос: — Если у Валиде есть свои глаза... теперь у меня будут свои. На мгновение девушка закрыла глаза, и на её лице промелькнула тень сомнения. — Не ошибаюсь ли я? Сделав глубокий вдох, Хюррем открыла глаза. Её взгляд упал на запястье, где теперь постоянно сверкал браслет, согревая в холодные моменты одиночества и напоминая о том, кто его подарил. Она улыбнулась, на этот раз искренне, представляя лицо, аромат и прикосновения мужчины, который находится далеко, разделённый расстоянием и обстоятельствами... В этот миг тишину нарушил резкий, громогласный голос: — Султан Сулейман Хан Хазретлери! Рыжеволосая вздрогнула, словно холодный ветер пронёсся по её позвоночнику. Она резко склонилась, приветствуя вошедшего, и на мгновение сердце застучало быстрее – всё же это был её брат. Войдя в покои, Сулейман держал лицо сдержанно, но лёгкая улыбка дрогнула на губах. Он знал, как много недосказанного и боли скрывалось за холодной маской сестры. Напряжение последних дней было заметно по складкам на его лбу и тяжести взгляда. — Повелитель, добро пожаловать, — произнесла Хюррем с холодной учтивостью, словно прочерчивая невидимую черту между ними, разделяя прошлое и настоящее. В глазах Сулеймана мелькнула тень – он видел её отчуждение и понимал, что дистанция между ними стала лишь шире. Сердце его сжалось – он хотел найти слова, что растопят лёд, но их не было. — Как ты? — спросил он наконец, голос чуть дрогнул, желая сказать гораздо больше. Хюррем едва заметно пожала плечами, отводя взгляд. — Вот… коротаю свои дни в покоях. Что мне ещё остаётся? — в голосе прозвучал тихий упрёк, почти вызов. Сулейман вздохнул, сделал шаг вперёд, уменьшая расстояние между ними. — Хюррем... Расскажи, что с тобой происходит. Я готов перевернуть мир, если понадобится, лишь бы помочь тебе. Хюррем усмехнулась. Едва-едва. И горько. — Мир не нужно переворачивать. Мои беды – те же, что и прежде. Пойманы ли мои похитители? Как случился пожар в моём доме? Кто у... — она оборвала себя, стиснув зубы. Имя кормилицы прозвучало внутри неё как болезненный укол под рёбра. Хюррем потрясла головой, стараясь сбросить с плеч груз воспоминаний. — Я понимаю, брат, что ты не всеведущ. Но, если хочешь по-настоящему помочь... открой глаза шире. Увидишь много неожиданного. Хюррем отвернулась к окну, и в её взгляде была такая глубина, такая бездна боли, что, казалось, сам воздух в покоях сгустился. Сулейман напрягся. — Мне надоели эти загадки, сестра, — сказал он устало. — Говори прямо. Хюррем сжала кулаки. Внутри неё рвалось желание кричать – рассказать всё, вылить наружу боль и страх, наконец раскрыть правду. Но она знала – без доказательств её слова будут лишь пустым эхом в стенах дворца. Для этого нужно было время, нужно было собрать все части головоломки. Она молчала. И эта тишина была страшнее любого признания. Сулейман стоял молча, вглядываясь в сестру. — Ты молчишь, — сказал он наконец, и в его голосе появилось раздражение, смешанное с болью. — А я пытаюсь тебя понять. Но ты ставишь стены, Хюррем. Она не обернулась. Всё её тело словно застыло изваянное из льда. — Потому что я научилась не надеяться, — ответила она наконец, тихо, почти ровно. — А ты, брат, приходишь слишком поздно. Всегда. Сулейман подошёл ближе. Протянул руку, хотел коснуться её плеча не как султан, как брат. Но она едва заметно отпрянула. — Я не хочу слышать этих слов от тебя, — сказал он глухо. — Я пришёл не как правитель. Я пришёл за правдой. Не как судья. Как твоя кровь. Хюррем повернулась. Медленно. В её глазах было что-то иное – не злость, не обида. Скорее – усталость. Глубокая, горькая. — А ты готов её услышать? Настоящую? С неприглядными именами, с грязной подоплёкой? Или ты предпочитаешь ложь, если она звучит благородно? Сулейман выдержал её взгляд. — Говори. Она сделала шаг вперёд. Прямо к нему. — Ты хочешь знать, что со мной? Я живу в клетке. Я не ем, пока еду не попробует служанка. Потому что я не знаю, откуда придёт удар: с улицы, из дворца... или от тех, кого я считаю близкими. Я дышу осторожно, брат. А ты спрашиваешь, как я? Сулейман сжал челюсть. — Я найду виновных, — произнёс он негромко. — И они заплатят. За всё. Хюррем горько усмехнулась: — Уже слышала. Уже ждала. Не утруждайся. Лучше просто... не мешай. Он хотел ответить, но слова застряли в горле. Она взглянула на него прощально, будто ставила точку в разговоре. И в прошлом. Мужчина постоял ещё мгновение, затем развернулся и вышел. Дверь закрылась за ним тихо, но в её звуке было что-то окончательное. Хюррем долго стояла, не шевелясь. Лишь пальцы её, спрятанные в складках шёлкового пояса, сжались так сильно, что ногти впились в кожу. В груди камень. Тяжёлый, недвижимый. Не страх. Не боль. Прозрение. Нигяр вернулась тихо. Словно знала, что здесь произошло. Хюррем резко обернулась, глаза её пылали холодным огнём. — Нигяр, — произнесла она резко. — Где она? — Уже в своих покоях, госпожа. Служанки отнесли ей одежду и воду. Она ждёт ваших дальнейших указаний. — Хорошо. Пусть подождёт. Не приближайтесь к ней без моего слова. Ни ты, ни кто бы то ни было. — Но… — Нигяр неуверенно подняла взгляд. Хюррем подошла ближе, почти шипя: — Ни. Кто. Бы. То. Ни. Было. Нигяр опустила голову. — Как прикажете, госпожа.***
В другом конце дворца, в северном крыле, скрытом от глаз, комнаты были небольшие – угловые, полутёмные, с одним окном в глухой внутренний двор. Всё в них было чужим, но аккуратным: ковер с тусклым узором, деревянный сундук, узкая кровать с жёстким валиком и кувшин на резном столике. Когда за спиной щёлкнул засов, и шаги служанки затихли за дверью, Нурджахан осталась в тишине. Она поставила сумку на пол и медленно выпрямилась. Несколько секунд стояла, не двигаясь, прислушиваясь к звукам за стенами. Дворец жил своей жизнью: где-то хлопнула дверь, где-то послышался смех служанки, звон меди на кухне. Но здесь только тишина. Она расстегнула сумку. Внутри – аккуратно сложенные вещи: бинты, флаконы, пара тонких ножей с деревянными рукоятями, маленькая серебряная игла, завернутая в тряпицу. Всё на своих местах. Как всегда. Девушка вытащила из глубины кинжал и положила его под подушку. Потом скинула косынку. Светлые волосы – короткие, неровные – рассыпались по плечам. Нурджахан прошла к зеркалу. Зеркало было мутным, старым – отражение в нём будто не спешило совпасть с её лицом. Она смотрела на себя. Долго. Губы шевельнулись почти беззвучно: — Нурджахан… Имя, которое ей дали. Или которое она взяла. Уже не важно. Нурджахан прикоснулась к шраму на шее. Он был старым, но всё ещё чувствовался под пальцами – как напоминание. Снаружи вдруг затихли шаги. Кто-то остановился у двери. Она сразу отвернулась от зеркала и подошла к кровати – беззвучно, уверенно. Села, как будто ждала. Но никто не вошёл. Прошло мгновение – и шаги ушли прочь. «Проверка», — подумала она. Девушка уже знала: её будут проверять каждый день. Смотрят ли её вещи? Следят ли за ней? С кем говорит, на что смотрит, когда улыбается? Но она к этому привыкла. И в этой игре чувствовала себя как дома.***
Стамбул. Лавка Старьёвщика.
Узкие улочки квартала, утопающие в пыльных тенях, казались оторванными от шумного центра столицы. Здесь всё текло медленно, словно в отголоске прошлого: потрескавшиеся стены домов, выцветшие ткани, ленивые кошки на порогах. Лавка Халила располагалась в тупике, будто пряталась от посторонних глаз. Скрипнула дверь. Внутрь вошли двое: Ибрагим Паргалы в простом, но добротном кафтане, с лицом, скрытым под капюшоном; за ним Матракчи – молча, цепко оглядывая пространство. Внутри было полутемно. Запах меди, старой бумаги и чего-то затхлого висел в воздухе. Старьевщик поднял голову – сутулый, с длинным носом, пронизывающим взглядом и голосом, напоминающим скрежет железа по камню: — Добро пожаловать... если ищете древности, у меня всё честно. — Мы ищем не вещи, — спокойно произнёс Ибрагим, не снимая капюшона. Халил замер. Мельком взглянул на руки визиря – чистые, ухоженные, без мозолей. Глаза чуть сузились. — А что же тогда? Матракчи подошёл ближе, смахнул с полки пыль и придвинул стул. — Ты сегодня принимал гостя... Халил развёл руками. — Столько людей проходит... память – не самый ценный товар в моём ремесле. — А зря, — бросил Насух. — Потому что забывчивость иногда стоит головы. — А память – жизни, — парировал старьевщик, не дрогнув. Ибрагим опустил капюшон. Мгновенное узнавание пронеслось в глазах Халила. Он отступил на шаг, но не сказал ни слова. — Ты получил нечто – возможно, письмо. Возможно, свиток. Мы не требуем его. Пока. Только скажи: что это было? Старьевщик провёл рукой по подбородку. Несколько мгновений он молчал, затем, словно решившись, сказал негромко: — Я ничего не открывал. Только передал. Как всегда. Меня не нанимают для чтения – только для доставки. Это правило. — Кто нанимает тебя? — резко спросил Матракчи. Халил усмехнулся – криво, но без страха. — Сами вы всё знаете. Раз пришли ко мне. Имён не называют. Я получаю вещи. Иногда – золото. Иногда – слова. Иногда – кровь на пороге. Но я не спрашиваю. Это тоже правило. — Ты слеп и глух, — произнёс Ибрагим, вглядываясь ему в глаза, — Но не глуп. Хватит ходить кругами. Старьевщик поджал губы. — Задай свой главный вопрос, Паргалы. — Кто твой связной? Халил молчал. Затем протянул руку под прилавок, достал крошечный кожаный мешочек, оттуда – кусочек пергамента, на котором было вырезано имя, аккуратно, ножом: «Фаяз Бей». Ибрагим взял его, небрежно покрутил в пальцах. — Кто это? — Я не знаю. Мне лишь сказали: передавать только в руки. Взамен – свобода. Деньги. Молчание. — Значит, теперь он наш следующий гость, — пробормотал Матракчи. Ибрагим убрал пергамент в складки кафтана, встал. — Мы уходим. Но если хоть слово об этом разговоре покинет эти стены, Халил... — он посмотрел на него с тем холодом, от которого замолкают даже самые смелые. — Моё молчание – надёжнее замка на сокровищнице, Паша, — ответил старьевщик с тенью уважения.***
Ночь медленно и неотвратимо опускалась на город, как чёрное покрывало, пропитывая воздух терпкой солью Босфора и едва уловимыми ароматами пряностей с портовых лавок. Улицы стягивала тишина, лишь редкий звук шагов нарушал спокойствие. Ибрагим и Матракчи брели бок о бок, молча, каждый погружённый в свои невысказанные мысли. — Ты его знаешь… этого Фаяза? — наконец нарушил молчание Ибрагим, когда их шаги увели далеко от лавки Халила. Матракчи не ответил сразу. Они свернули за угол, вдоль тёмных домов с наглухо закрытыми ставнями. Потом заговорил, словно не для Ибрагима, а просто в воздух: — Его называют Фаязом, но никто не знает, было ли это когда-то настоящим именем. У него лавка пряностей возле доков . Торгует специями, благовониями, сушёными цветами, снадобьями, которыми потчуют не только поваров, но и лекарей.На первый взгляд – порядочный торговец. Улыбчив, вежлив, к вдовам особенно добр: продаёт без наценки. Ибрагим остановился. — Ты бывал там? Насух кивнул. — Однажды. Фаяз выходит не сразу. Сначала наблюдает через тонкую занавесь. Потом говорит коротко, без лишних слов. Паргалы резко свернул в узкий проулок. Его лицо изменилось – в нём появилось что-то решительное, твёрдое, как лезвие ятагана. — Мы идём к нему. Сейчас. Матракчи поморщился: — В такой час? Паша, лавка давно закрыта. Он уходит до вечернего азана, всегда. Он дома уже, если не на дне кубка с вином. — Возможно. Но кое-что не даёт мне покоя. Пойдём. Лавка встретила их тусклой глухотой. Она стояла на углу, невзрачная, с опущенными занавесями. Окна мутные от копоти и времени. Матракчи подошёл ближе, попытался заглянуть внутрь, постучал по косяку. — Темно. Закрыто, как и должно быть. Но грек не отвечал. Его взгляд задержался на мелочи: на дверном пороге – скупой след, будто туфля осталась на влажной пыли. Слишком свежий. Слишком неосторожный для того, кто привык прятаться. Ибрагим положил руку на дверную ручку. Потянул. Щелчок. Дверь поддалась. Тихо, как будто кто-то недавно вышел... или не успел закрыть. Матракчи нахмурился: — Интересно... Изнутри дохнуло тяжёлым, густым запахом. Пряности, сырость, затхлость. Ибрагим шагнул внутрь. Лавка встретила его тишиной – не мирной, нет, – напряжённой, затаившейся. Полки, заставленные стеклянными банками, холщовыми мешками, пучками сушёных трав. Всё будто на своих местах. Слишком на местах. Художник вошёл следом – и вдруг споткнулся. — Что за… Он замер. Под ногой – что-то мягкое. Ещё тёплое. Глаза привыкали к полумраку. Медленно проступали очертания. В глубине лавки, за прилавком, будто задремав, сидел человек, облокотившись на стену. Только шея его была вывернута под странным углом, а из уха тонкой тёмной струйкой стекала кровь, впитываясь в шёлковую ткань. — Фаяз, — сказал Ибрагим, подходя ближе. Опустился на корточки, вгляделся в лицо мертвеца. — Ни следа борьбы… — тихо проговорил он. — Быстро. Или яд, или клинок. Насух подошёл к полке, зажёг масляную лампу. Свет пролился на лицо мертвеца. Спокойное. Пустое. Глаза полуоткрыты. — Кто-то нас опередил... Грек медленно встал. Оглядел помещение, подошёл к полке. Взял банку с чёрным тмином. Что-то его насторожило – он сдвинул её. Под ней – свернутая полоска бумаги. Развернул. Всего два слова: «Поздно пришли.» Ибрагим выдохнул. Долго смотрел на послание, затем поднял глаза на художника. — Скажешь, что был прав… но позже. Свяжемся с Кюршатом. Уходим. Они едва сделали шаг за порог лавки, как что-то изменилось. Воздух стал другим. Словно ночь затаила дыхание. — Чуешь? — прошептал Матракчи. — Да. — Ибрагим замер, рука легла на эфес. Свист. Кинжал пронёсся в сантиметре от его виска и вонзился в ставень. Следом сдавленный шорох, движение за спиной. Матракчи резко обернулся, отбив удар лезвия, летящего к его шее. Его парирование было на грани – чужое лезвие скользнуло по предплечью, разорвав ткань и кожу, но он устоял. Глаза сузились. — Ловушка, — выдохнул он. — Нас поджидали. Чёрные тени вихрем обрушились на них – бесшумные, отточенные. Семеро, нет – восемь, двигались синхронно,затеяв смертельный танец. Лица скрыты, тела обтянуты чёрной тканью. Наёмники. Ибрагим обнажил клинок. Его лицо стало жёстким, спокойным, почти безжизненным – таким оно бывало в битвах.Он не сказал ни слова. Первый бросок – и он шагнул навстречу, уводя удар, скользя в сторону, ловко и без суеты. Ответный выпад – и один из нападавших рухнул с перерезанным горлом. Насух действовал рядом – рука в крови, но точен, как всегда. Удары сыпались со всех сторон. Они отступили спина к спине, дыша тяжело. — Слишком много, — прошипел художник. — Значит, нужно сделать меньше, — ответил визирь. Он перехватил второй клинок, атаковал первым – один, два, три удара. Один наёмник отлетел с пробитым животом, другой – с рассечённым плечом. Но их теснили. Один прыгнул сверху с бочки – Ибрагим едва успел заслониться, больно отбив удар. Ещё двое бросились на Матракчи – он отступил, но потерял равновесие, его прижали к стене. Ситуация стала критической. — Паша! — рявкнул он. И тут – глухой, низкий удар, как гром в переулке. В стену врезался человек. Кюршат. — Сукины дети, — прорычал он и обрушился на врагов. Его ятаган резал воздух с яростью. Один наёмник успел поднять оружие, но не дожил до следующего удара. Второй просто исчез в крови. Кюршат шёл напролом, зверь в теле человека. С другого края – Мехмед. Молчаливый, быстрый, смертоносный. Он вошёл в бой молча, без крика – и трое нападавших не успели осознать, что уже мертвы. Силы сравнялись. Теперь – четверо против оставшихся пятерых. Матракчи оттолкнул врага, кинулся вперёд, вонзил нож под рёбра. Ибрагим шагнул рядом, их движения снова стали единым механизмом. Они сражались, как братья по оружию, не теряя ни секунды. Кюршат ловил удары на силу. Мехмед уводил в сторону, разя точно. Остатки наёмников начали терять строй, дрогнули. — Не отпускайте их! — рявкнул Ибрагим. — Ни одного! Один из теней попытался бежать, но Мехмед, не оборачиваясь, метнул нож. Тот вонзился точно в затылок. Тело обмякло и рухнуло. Последний из нападавших, раненый, отшатнулся. Но Ибрагим уже был рядом. — Кто послал вас? — спросил он. Тот бросился с отчаянием в глазах. Паргалы отбил удар рукоятью меча. Наёмник потерял сознание. Тишина. Окутанная пылью и кровью. Ибрагим опустился на одно колено. Его пальцы, покрытые дорожной пылью и засохшей кровью, потянулись к лицу поверженного врага. Чёрная ткань, скрывавшая черты, с лёгким шорохом соскользнула, и под ней открылось искажённое болью и бессилием лицо. Кюршат подошёл ближе, заглянул в это лицо и резко выдохнул сквозь сжатые зубы. В его голосе не было удивления – только отвращение, почти оскорблённое: — Аллах мне свидетель... Это же тот, что приходил к дому Давуда. Мехмед кивнул, поправляя кинжал в ножнах: — Да. Точно он. Матракчи подошёл сзади, тяжело ступая. Его лицо, испачканное кровью и землёй, выглядело усталым, почти выжженным, но глаза оставались живыми, цепкими, внимательными. Он опустился на корточки, протянул руку, коснулся двумя пальцами шеи пленника, отмеряя тишину. Несколько долгих секунд. Потом едва заметный кивок: — Жив. Пока что. Ибрагим усмехнулся – медленно, без тени веселья. Его губы изогнулись, но в этой улыбке было столько холода, сколько бывает в металле клинка перед ударом. — Ну что ж, — сказал он почти шёпотом. — Раз жив… значит, ещё послужит. Он поднялся, глаза его потемнели, стали твёрдыми, как обсидиан. В них не было ни жалости, ни гнева, только решимость. — Приведём его в чувство. А потом... вытащим всё, что он знает. До последней капли. Кюршат, не тратя слов, наклонился, подхватил пленника за плечи и закинул его на спину, как мешок с зерном. Тот едва слышно застонал – без сознания, но тело его всё ещё дышало. Мехмед бросил быстрый взгляд на Ибрагима: — Отвезём его в старый павильон при дворце. Там стены потолще. — Делайте, — кивнул Ибрагим. — Мы подойдём следом. Кюршат и Мехмед скрылись за поворотом, неся безжизненное тело пленника, и квартал вновь стал прежним – слишком тихим. Только ветер, да шелест в листве. Всё остальное будто стерлось. Матракчи тяжело опустился у стены, прислонился к ней спиной. Камень был холоден, но сейчас это было даже приятно – кожа горела от ран. Он закрыл глаза, на мгновение погрузившись в себя, будто проваливаясь в чёрную тишину. Ибрагим стоял рядом, не двигаясь. Прямой, как клинок. Лицо застывшее, мрачное. Он не прикоснулся ни к одной из своих ран, не взглянул на кровь, что стекала по боку. Словно тело ему больше не принадлежало. Словно он вышел за пределы боли. — Потерпи, — сказал он глухо, даже не глядя на товарища. — Ночь будет длинной. Матракчи приоткрыл глаза, криво усмехнулся: — Ты говоришь это так, будто уже знаешь, чем она закончится. Ибрагим на мгновение промолчал. Его взгляд был устремлён в темнеющее небо, туда, где облака медленно надвигались с востока, нависая над ними, как обещание бури. — Не знаю, — сказал он наконец. — Но знаю, с чего она начнётся. Грек повернулся к художнику, и в его голосе прозвучала твёрдость – та, что возникает не от уверенности, а от необходимости. — Надо наведаться к семье Давуда. Матракчи приподнялся на локте, посмотрел на него с удивлением, в котором уже мерцало понимание: — Хочешь прижать их наверняка? — Посмотрим, — тихо сказал Ибрагим, — Но они точно станут гарантией. Мы больше не можем ждать. Каждый час против нас. Матракчи устало выдохнул, опуская голову к стене. — Хорошо… Пойдём.Сейчас
Полутьма резала пространство, как затупленный нож – всё было видно, но ничто не имело чётких границ. Тени скользили по стенам, по лицам, по полу, оставляя после себя ощущение зыбкости, будто реальность могла исчезнуть, если моргнёшь. И именно в этой зыбкой тьме ожесточённые черты визиря проступили чётко – как лицо в кошмаре. Лицо Ибрагима Паргалы. Каменное, сосредоточенное, в котором не было ни гнева, ни жалости только целеустремлённый холод. Сердце Давуда дёрнулось в груди, как пойманная птица, впервые осознавшая, что выхода нет. Он отступил на шаг. Потом ещё один. Но тени не отпускали – наоборот, словно сгущались позади. Он успел лишь заметить, как Ибрагим усмехнулся уголком рта, и тут спиной врезался во что-то твёрдое. Нет. В кого-то. Тёплое дыхание коснулось затылка. Давуд замер. Голос за его спиной прозвучал растянуто, с ленивой жестокостью: — Куда же ты собрался?.. Паргалы не шевельнулся. Он просто ждал. Медленно Давуд обернулся. Насух Эфенди. Он стоял, как страж, рука лежала на рукояти изогнутого оружия, глаза не выражали ни злобы, ни сочувствия. Только присутствие. — Разве тебе неинтересно, — произнёс Ибрагим, делая шаг ближе, — Почему твой дом пуст? Почему здесь чужаки? Где твои сестра и мать? Внутри Давуда что-то хрустнуло. Словно треснула нить. В груди взметнулась ярость – резкая, горячая. Он шагнул вперёд, напрягая тело, как пружину: — Что вы с ними сделали?! Голос его не дрожал. Он сорвался наружу, как удар. Ибрагим остановился, и медленно, почти удовлетворённо, кивнул. — Вот теперь ты реагируешь правильно, — он приблизился почти вплотную, не отводя взгляда. — Не переживай. Их состояние зависит от тебя. Полностью. Скажешь то, что нужно – и вас ждёт счастливое воссоединение. Как в сказках. Он сделал паузу. — Откроешь нам свои маленькие секреты и всё закончится красиво. Для всех. Давуд стоял, напряжённый, сжав кулаки. Он слышал, как в висках бьётся кровь. Как внутри всё разрывается на части: страх за близких, стыд за молчание, ярость, которую нельзя применить. — А если я не скажу? — хрипло выдохнул он. Ибрагим посмотрел на него долго. И в глазах у визиря не было ни угрозы, ни драматизма. Только честность. — Тогда ты их больше не увидишь. И даже не узнаешь живы они или нет...Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!