Глава 40. Сон Эндимиона

      Севиндж наконец собралась с мыслями и неловко кашлянула. — Вообще-то... я пришла вернуть одну вещь.       Она достала из-за пояса кожаный чехол. — После нашей прогулки она почему-то оказалась среди моего снаряжения. Видимо, когда мы собирались, кто-то из слуг перепутал.       Ибрагим взглянул на знакомую саблю, которой он пользовался во время тренировочного боя. Мужчина едва заметно усмехнулся. — А я уже решил, что потерял её.       Он принял оружие, привычно проверил ножны и вложил клинок обратно. — Благодарю.       Севиндж облегчённо выдохнула. — Теперь можно сказать, что цель моего визита выполнена.       На секунду повисла тишина. Девушка уже было сделала шаг к двери, но словно вспомнила что-то. — Ах да... Брат сегодня обмолвился, что вы вместе с ним и Матракчи отправляетесь в Стамбул.       Ибрагим кивнул. — Есть дела, которые нельзя решить отсюда. — Надолго? — Пока не знаю. — Значит... — она ненадолго опустила взгляд. — Значит, мы ещё нескоро встретимся.       Слова вырвались сами собой. Севиндж тут же осеклась. На щеках проступил едва заметный румянец. Она поспешила улыбнуться, словно стараясь скрыть промах. — Я хотела сказать... наш реванш опять откладывается.       Ибрагим тихо усмехнулся. — Ты действительно не можешь забыть тот бой? — Конечно нет.       Она лукаво прищурилась. — Вы мне так и не дали победить. — Мне казалось, ты и без того осталась довольна. — Это разные вещи.       Девушка сложила руки на груди с напускной серьёзностью. — Пока я не одержу честную победу над Великим визирем, покоя вам не будет. — Вот значит как...       Оба невольно улыбнулись. Но если Ибрагим видел перед собой лишь энергичную, упрямую сестру старого друга, то сама Севиндж в этот миг думала совсем о другом.       Береги себя...       Эти слова так и не сорвались с её губ. Она лишь склонила голову. — Тогда... счастливой дороги, Паша. — Благодарю.       Он ответил тем же лёгким поклоном. — И не забрасывай тренировки. Иначе к моему возвращению растеряешь всё, чему успела научиться.       Севиндж звонко рассмеялась. — Не надейтесь. Когда вернётесь, я ещё удивлю вас. — Буду ждать этого с интересом.       Она кивнула, развернулась и направилась к выходу. Уже взявшись за ручку двери, Севиндж на мгновение замерла. Хотелось оглянуться, сказать ещё хоть что-нибудь, найти любой предлог задержаться. Но она лишь крепче сжала пальцы, тихо выдохнула и вышла.       Когда дверь закрылась, Ибрагим перевёл взгляд на возвращённую саблю. Затем машинально убрал её и вновь посмотрел в окно. Теперь его мысли снова принадлежали только одной женщине. Хюррем.

***

      Вечер окутал дворец золотистым светом сотен свечей. В гареме звучала музыка — звонкая, живая, но даже она не могла окончательно разогнать тень последних событий. Девушки улыбались, хлопали в ладоши, кружились в танце, однако в каждом взгляде читалась осторожность. Слишком многое произошло за последние дни.       Праздник устраивали в честь долгожданной беременности Турны. Но самой виновницы торжества здесь не было. После разговора с Повелителем она заперлась в своих покоях и больше не показывалась. Никто не знал, что именно сказал ей Сулейман. По дворцу уже ползли десятки слухов, однако истину знали лишь двое.       Официального решения ещё не последовало. И это ожидание ощущалось почти физически.       Махидевран, напротив, впервые за долгое время выглядела спокойнее. Она сидела рядом с Хюррем на широких подушках. Перед ними стояли блюда с пахлавой, рахат-лукумом и фруктами. Рыжеволосая с улыбкой протянула подруге кусочек сладости. — Я же говорила... Всё наладится.       Махидевран посмотрела на неё долгим взглядом. Потом едва заметно улыбнулась. — Ты была права. Когда Мину открыла глаза... мне показалось, будто и я сама снова начала дышать.       Хюррем тепло коснулась её ладони. — Теперь осталось довести всё до конца.       Черкешенка уверенно кивнула. — И доведём.       Музыка стала громче. На середину зала выпорхнули танцовщицы, лёгкие ткани закружились в воздухе, браслеты на запястьях весело зазвенели. На возвышении с невозмутимым видом сидела Валиде. На губах её застыла почти безупречная улыбка. Любой посторонний решил бы, что женщина искренне наслаждается праздником. Лишь изредка её внимательный взгляд скользил по лицам присутствующих, словно она проверяла, не нарушил ли кто-то невидимый порядок.       Рядом расположилась Шах. Лицо её оставалось спокойным. Она почти не следила за танцами. Зато постоянно находила глазами Эсмахан. Девочка уже совсем забыла дневную обиду. Вместе с Мурадом и Махмудом носилась вдоль колонн, смеясь так звонко, что даже суровые евнухи невольно улыбались.       Немного дальше Севиндж уже успела завести разговор с несколькими молодыми рабынями. — Неужели он и вправду победил вас одной рукой? — удивлённо ахнула одна из девушек. — Двумя, — фыркнула Севиндж. — И очень этим гордится.       Рабыни дружно рассмеялись. — А страшно не было? — Было...       Севиндж на секунду задумалась. — Но только до первого удара. После этого становится уже не до страха.       Она сама звонко рассмеялась, вспоминая их поединок.

***

      Тем временем совсем в другой части дворца царила иная музыка. Сулейман не собирался отдыхать этим вечером. После признания Мину ему хотелось лишь остаться одному. Однако Шах оказалась неожиданно настойчива. Слова сестры всё же достигли цели. — Иногда даже Повелителю позволено на один вечер перестать быть судьёй.       Теперь он сидел на широком тахте. Перед ним стояли блюда с фруктами, серебряный кувшин с шербетом и вином. Музыканты неторопливо перебирали струны. Одна за другой в зал выходили девушки. Каждая кланялась и начинала танец.       Сулейман смотрел рассеянно. Мысли его всё ещё были заняты Турной. Её испуганным взглядом. И тем, что решение придётся принимать именно ему.       Музыка ненадолго стихла, а затем вперед вышла Гюнеш. Недавно — няня Эсмахан, а после этого вечера... Выбирая и подготавливая её, Шах хорошо помнила тот короткий миг, когда брат впервые увидел Гюнеш рядом с Эсмахан. Тогда его взгляд задержался на девушке всего на несколько секунд. Многие подумали бы случайность... Но сестра Султана понимала больше остальных.       Сейчас на Гюнеш не было вызывающих украшений. Лишь простое, светлое платье, подчёркивавшее плавность движений. Она двигалась спокойно, без жеманства.       Сулейман невольно задержал взгляд на её лице. Что-то в ней отличало её от остальных. Она словно вовсе не стремилась понравиться. Не искала его внимания. Просто танцевала.

***

Ей было десять, когда она впервые поняла, что дом не всегда означает безопасность.

      Зима в Коломне в тот год выдалась особенно суровой. Снег лежал так высоко, что маленькой Фотини казалось — ещё немного, и он достанет до окон. Мороз рисовал на стекле причудливые узоры, а в старом деревянном доме всё равно было холодно. Печь давно остыла. Дров почти не осталось.       Мать сидела у окна, штопая старый кафтан. Фотини устроилась рядом, помогая распутывать нитки. Им было тихо вдвоём. Только этой тишины они всегда боялись. Она означала, что скоро вернётся отчим.       И в этот момент дверь распахнулась с таким грохотом, что обе вздрогнули. Вместе с клубами морозного воздуха в дом вошёл высокий мужчина. От него пахло вином. Он бросил шапку на пол и сразу нахмурился. — Есть нечего?       Мать поднялась. — Я сварила похлёбку... — Похлёбку?!       Ложка полетела через всю комнату. Потом миска. Фотини вскочила. Она уже знала, что будет дальше. Всегда было одинаково: крики, ругань, удары. Мать даже не пыталась защищаться. Лишь закрывала голову руками. Фотини бросилась к ней. — Не трогай маму!       Удар пришёлся и по ней. Мир качнулся. Она упала на пол, ударившись плечом о лавку. Перед глазами заплясали искры. — Щенок...       Отчим схватил девочку за волосы и швырнул к двери. — Вон отсюда!       Она вылетела на улицу босиком. Даже не почувствовала сначала, как снег обжёг ступни. За спиной ещё долго раздавались крики матери, а Фотини бежала. Не разбирая дороги. Слёзы замерзали прямо на щеках. Она знала только одно место, куда могла прийти. Дом на другом конце улицы. Там жила Варвара. Её ровесница. Единственный человек, рядом с которым Фотини забывала, что жизнь бывает страшной.       Девочка долго стучала окоченевшими руками. Дверь открылась. — Фотя?!       Варвара ахнула. — Господи...       Она даже не спросила, что случилось. Лишь схватила подругу за руку и втянула в тепло. А её мать уже несла тёплое одеяло. Фотини только тогда поняла, как сильно дрожит и позволила себе расплакаться.

Ей было четырнадцать, когда детство закончилось окончательно.

      Она работала с рассвета. Таскала тяжёлые корзины на пристани. Мыла полы. Сортировала рыбу. Чистила склады. Любая работа годилась, если за неё платили хоть несколько медяков.       К вечеру руки не разгибались, а плечи горели. Но сегодня она улыбалась. Потому что хозяин неожиданно дал ей чуть больше обычного.       Фотини долго стояла у торговых рядов. Потом купила небольшой кусок свежего сыра, тёплый хлеб, немного сушёных яблок, представляя, как мама обрадуется. И долго выбирала синюю ленту для Варвары. Подруга давно говорила, что мечтает вплести в волосы синюю ленту. Фотини даже представила её счастливую улыбку.       А потом дом встретил её непривычной тишиной. — Мам?       Ответа не было. Она вошла внутрь, но корзина выскользнула из рук. Мать лежала возле стола совсем неподвижно. Лицо было разбито. Руки исцарапаны. На полу уже застыла кровь.       Фотини не закричала. Не смогла. Воздух будто исчез. Она упала рядом на колени. Трясущимися руками коснулась холодной ладони. — Мам...       Тишина. — Мамочка...       Только теперь из груди вырвался сдавленный звук. Совсем не похожий на плач.       Отчима не было. Соседи позже говорили, что видели, как он уехал.       На похоронах рядом стояла Варвара. Держала Фотини за руку. Именно тогда Фотини впервые перестала верить, что добро всегда побеждает зло.

Ей было шестнадцать, когда она в последний раз позволила себе мечтать.

      После смерти матери её приютила семья Варвары. Небольшой дом снова стал наполнен голосами, смехом, запахом свежего хлеба, теплом. Хозяйка не раз повторяла: — Ты мне как вторая дочь.       Но Фотини всё равно каждый месяц молча клала заработанные деньги на стол. Ей было важно чувствовать, что она никому не в тягость.       По утрам она помогала по хозяйству. Днём работала. Вечерами они с Варварой сидели у окна, разговаривали до темноты и строили планы. Им казалось, что впереди обязательно будет счастье.       И тогда появился он — молодой кузнец. Добрый. Весёлый. Он всегда встречал её улыбкой. Помогал нести тяжёлые корзины. Дарил полевые цветы. Фотини впервые позволила себе поверить, что её тоже можно любить.       В тот вечер она решила сделать ему сюрприз. Испекла маленький пирог и отправилась к его дому.       Она уже почти подошла... Когда увидела его... но целующего другую... Так жадно. Так счастливо. Никогда прежде он не смотрел на Фотини таким взглядом.       Пирог выпал из её рук. Она даже не подняла его. Развернулась и пошла обратно, не замечая дороги, не чувствуя холода. Не замечая, как солнце окончательно исчезло за деревьями.       До дома можно было добраться через большую дорогу, но она свернула в лес. Хотелось только одного: чтобы никто не видел её слёз.       Где-то впереди хрустнула ветка. Она остановилась, но слишком поздно. Чьи-то грубые руки закрыли ей рот. Другие связали запястья. Фотини отчаянно билась, кричала, плакала, но лес молчал.       Её бросили в телегу. Несколько дней везли вместе с другими пленниками. Потом был рынок. Крики. Торг. Чужие руки, ощупывающие лицо, волосы, плечи. Кто-то сказал: — Эта красивая. Дороже возьмут.       Через несколько недель корабль привёз её в столицу. Во дворец. Её старую одежду забрали. Имя тоже. Фотини осталась где-то там. На заснеженных улицах Коломны. Рядом с матерью. Рядом с Варварой. Рядом со всеми мечтами, которые так и не сбылись.       А во дворец вошла уже совсем другая девушка. Та, что однажды решила: если мир раз за разом отнимает всё, что ты любишь, значит, нужно стать такой сильной, чтобы больше никто никогда не смог отнять у тебя ничего.       Именно эта клятва, данная самой себе, со временем и превратила Фотини в Турну.

***

      Нить прошлого оборвалась так же внезапно, как гаснет свеча от лёгкого дуновения. Турна неподвижно лежала на постели, не замечая ни мягкости перин, ни тяжёлых бархатных пологов, ни тихого потрескивания фитиля в лампе.       Взгляд её был устремлён в потолок. Пустой. Такой же пустой, как всё внутри. Она слишком долго строила этот мир. По камню. По ступени. По одному осторожному шагу.       Когда-то Фотини мечтала лишь о тёплом доме, где никто не кричит. Потом — о куске хлеба на завтра. Позже — о человеке, который никогда не предаст. Жизнь отнимала всё. И тогда она решила построить себе другую судьбу. Стать Турной. Женщиной, которую никто больше не посмеет унизить. Женщиной, перед которой будут склонять головы. И ведь получилось...       Она стала супругой Султана. Матерью шехзаде. Любимой. Защищённой. Неприкосновенной. Так ей казалось. До сегодняшнего дня.       Перед глазами вновь возникло разочарованное лицо Сулеймана. Она знала этот взгляд. Когда-то он смотрел так на предателей государства. На людей, которых больше не мог уважать. Теперь так он смотрел на неё. И это причиняло боль сильнее любого наказания.       Не было больше того тёплого света, что согревал её столько лет. В его глазах поселилась ночь. И Турна впервые испугалась по-настоящему. Не казни. Не ссылки. Не дворцовых пересудов. А того, что уже никогда не сможет вернуть себе прежнего Сулеймана.       Она медленно положила ладонь на живот. Совсем ещё небольшой. — Ты спасёшь нас... — почти беззвучно прошептала она.       Если её и постигнет немилость, пусть так. Пусть Султан перестанет приходить. Пусть отвернётся. Пусть не произнесёт больше ни одного ласкового слова. Лишь бы не приказал выслать её из дворца.       Пока она рядом... Пока может видеть его... Пока между ними не выросли сотни вёрст... У неё ещё останется шанс. Люди забывают. Люди прощают. Она найдёт дорогу обратно. Найдёт ключ к его сердцу...       Тихий стук в дверь заставил её вздрогнуть. — Войдите.       На пороге появился молодой слуга. Он почтительно поклонился, избегая встречаться с госпожой взглядом. — Госпожа... простите, что тревожу.       Турна медленно села. — Говори.       Юноша замялся. — Только что пришла весть из темницы... Лейла Хатун... покончила с собой.       Несколько секунд в комнате стояла тишина. Турна даже не сразу поняла смысл услышанного. — Умерла? — тихо переспросила она. — Да, госпожа.       Слуга ещё раз поклонился и поспешил удалиться, осторожно прикрыв за собой дверь. Турна осталась одна. Она долго сидела неподвижно.        Лейла... Перед глазами вспыхнуло её испуганное лицо. Девушка служила ей верой не один год. Дрожала от каждого строгого взгляда. Старалась угодить. Радовалась каждой похвале. А потом... Предала.       Турна стиснула зубы. Нет. Не всё было так просто. Разве могла Лейла устоять? Перед допросом Ибрагима? Перед страхом? Перед темницей? Перед обещанием свободы? Она горько усмехнулась. Свободы... Не получила ни свободы. Ни жизни.       Турна медленно прикрыла глаза. Странное чувство шевельнулось в груди. Ей было жаль. Искренне. Потому что когда-то она сама была такой же испуганной девушкой, готовой ухватиться за любую надежду. Но одновременно где-то глубоко внутри прозвучал другой, холодный голос.       Она всё равно предала тебя.

***

      Музыка становилась всё громче.       Под звон бубнов девушки кружились в танце, смех перекрывал переливы свирели, а сладкий аромат благовоний смешивался с запахом мёда и свежих фруктов. На короткое мгновение казалось, будто все беды действительно остались где-то за стенами дворца.       Хюррем улыбнулась очередной шутке рабынь рядом и потянулась за ломтиком пахлавы. Именно в этот момент рядом бесшумно остановился Гюль Ага. Он почтительно поклонился и почти неслышно произнёс: — Госпожа... Великий визирь просил передать, что ожидает вас в Северной башне.       Хюррем замерла. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. По телу медленно разлилось тепло. Он всё-таки не отказался. Не обиделся. Не перестал ждать. Рыжеволосая невольно опустила взгляд, пряча улыбку и повернулась к Махидевран. — Прости... Я скоро вернусь.       Черкешенка понимающе посмотрела на подругу. — Конечно.       Она не стала задавать лишних вопросов. Лишь тихонько сжала ладонь Хюррем. — Иди.       Хюррем поднялась и почти незаметно покинула праздник. Она не увидела, как с противоположного конца зала за ней внимательно проследили холодные глаза Валиде. Хафса лишь слегка нахмурилась.       Куда это она?..       Но музыка тут же отвлекла внимание окружающих, и никто больше не придал её уходу значения.

***

      А тем временем Гюль вёл госпожу не привычным путём. Евнух уверенно свернул не к главным коридорам, а в узкий проход между стенами. — Значит, Нурджахан тебе рассказала о этих ходах... — едва слышно, улыбнувшись,сказала Хюррем.       Гюль тоже позволил себе лёгкую улыбку. — Девушка знает дворец так, будто сама его строила.       Они миновали старую галерею, где почти не горели светильники, затем спустились по узкой каменной лестнице. Хюррем невольно провела ладонью по холодной стене. — Никогда раньше здесь не была. — И не должны были, госпожа.       Он говорил вполголоса, словно сами стены могли их услышать. — Когда-то этими переходами пользовались лишь Султаны, несколько визирей да доверенные люди дворца. Многие уже забыли, что они вообще существуют.       Коридоры петляли, то уходя вниз, то вновь поднимаясь наверх. Иногда за стеной слышались приглушённые голоса слуг, звон посуды, смех девушек, но сами они оставались незамеченными.       Некоторое время они шли молча. Потом Хюррем вспомнила: — Как, кстати, Нурджахан?       Гюль Ага облегчённо выдохнул. — Уже лучше. Лихорадка почти отступила. Правда, лекарство ругает больше, чем болезнь. Упрямая... — евнух тихо усмехнулся. — Едва смог удержать её в постели. Всё порывалась идти служить, будто без неё мир остановится.       Хюррем тоже улыбнулась. Гюль покачал головой. — Но отдыхать всё же согласилась. Хоть и с таким видом, словно я совершил величайшее преступление. — Спасибо, что присматриваешь за ней, — тихо сказала Хюррем.       Евнух чуть смутился. — Она служит вам... Значит, и мне небезразлична.       Хюррем искоса посмотрела на него, но решила не спрашивать.       Вскоре проход закончился. Перед ними оказалась неприметная деревянная дверь, скрытая густым плющом, оплетавшим каменную стену башни. Гюль осторожно приоткрыл её. — Дальше вам одной, госпожа.       Хюррем кивнула. — Благодарю.       Она уже собиралась сделать шаг, когда заметила его взгляд: странный и внимательный. В нём смешались любопытство, лёгкое беспокойство и, кажется... понимание. Но, как и подобает хорошему слуге, не задал ни единого вопроса. Лишь вновь склонил голову. — Хорошего вечера, госпожа. — И тебе, Гюль.       Дверь за её спиной тихо закрылась. Башня встретила прохладой и тишиной. Где-то наверху мерцал тёплый свет. Хюррем медленно вдохнула, стараясь унять участившееся сердцебиение. Затем осторожно положила ладонь на перила винтовой лестницы и начала подниматься. С каждой ступенью волнение становилось всё сильнее. Казалось, вместе с ней вверх поднимается и её сердце.       Хюррем почти не чувствовала под собой ступеней. Сердце стучало где-то в самом горле. Чем выше она поднималась, тем сильнее становился ветер, принося с собой прохладу и запах ночного Босфора. Наконец показалась последняя площадка.       Она сделала последний шаг... И невольно замерла. Башня преобразилась.       По самому краю горели десятки небольших факелов. Их золотистый свет дрожал от порывов ветра, но не гас, превращая суровую сторожевую площадку в удивительно тёплое место.       На каменном полу был расстелен дорогой восточный ковёр. Поверх него лежали мягкие подушки, низкий медный столик, на котором стояли кувшин вина, серебряные кубки, блюдо с виноградом, гранатами, инжиром и спелыми персиками.       Но взгляд Хюррем остановился совсем на другом. У самого края башни возвышался необычный латунный инструмент на массивной деревянной треноге. Она никогда прежде не видела ничего подобного.       Рядом, опершись ладонями о каменный край, стоял Ибрагим. Ветер трепал его волосы и полы тёмного кафтана. Услышав шаги, он медленно обернулся. На губах Ибрагима появилась едва заметная, почти мальчишеская улыбка. — Я уже начал думать... что и сегодня ты не придёшь. — Сегодня не смогла бы.       Несколько секунд они просто смотрели друг на друга, будто не виделись долгие годы. А потом Ибрагим сделал несколько шагов навстречу и в его руках неожиданно оказалась белая роза. Без единого слова он протянул её.       Хюррем осторожно приняла цветок. Белоснежные лепестки пахли свежестью. На миг внутри что-то тревожно дрогнуло.       Неужели... он видел?       Она украдкой посмотрела на мужчину. Нет. Его лицо оставалось совершенно спокойным. Хюррем незаметно выдохнула. Наверное... Показалось. — Идём, — негромко произнёс Ибрагим.       Он подвёл её к странному латунному устройству. Хюррем с любопытством коснулась холодного металла. — Что это? — Один мастер изготовил его по старым чертежам. Пришлось долго уговаривать его расстаться со своей работой.       Она удивлённо подняла глаза. — Ради чего?       Ибрагим слегка улыбнулся. — Ради тебя.       Он осторожно повернул тяжёлую трубу куда-то вверх, затем сделал шаг назад. — Посмотри.       Хюррем нерешительно наклонилась. Закрыла один глаз. И... Замерла.       Перед ней будто исчезла ночь. Звёзды стали совсем близкими. Огромными. Она различала каждую искру на чёрном бархате неба. Тонкий серебристый серп луны. Даже светлую дымку, рассыпанную между созвездиями. — Аллах... Как красиво.       Ибрагим подошёл ближе. Его голос прозвучал почти шёпотом. — Большинство людей всю жизнь смотрят себе под ноги.       Он перевёл взгляд вдаль, туда, где мерцали тысячи огней ночного Эдирне. — Я же хотел однажды показать тебе мир во всей его красе.       Хюррем медленно подняла голову. Теперь она смотрела уже не в трубу. На него. На человека, который среди бесконечных государственных забот, заговоров, войн и расследований нашёл время исполнить её маленькую, никогда вслух не высказанную мечту. А потом вновь прильнула к устройству.       Девушка ещё долго не могла оторваться. Её взгляд блуждал среди бесчисленных звёзд, словно она пыталась найти среди них что-то давно потерянное. Наконец она выпрямилась. Улыбка не сходила с её лица. — Спасибо...       Ибрагим едва заметно склонил голову. — За что? — За то, что напомнил мне...       Она запнулась. Потом медленно подошла к самому краю башни. Ветер тут же подхватил её волосы. Несколько мгновений Хюррем молчала. Ибрагим не торопил. Он давно понял — самые важные слова она всегда произносила после долгой тишины. — Когда я была совсем маленькой... — наконец тихо начала она. — Афифе часто рассказывала мне сказки. Не те, которыми обычно усыпляют детей. Она говорила, что каждая история чему-то учит.       Она подняла лицо к небу. — Больше всего я любила одну притчу.       Ибрагим прислонился плечом к каменной стене. — Расскажешь?       Хюррем кивнула. — Она говорила, что однажды молодой путник долго шёл по пустыне. День за днём. Без воды. Без еды. И наконец, когда совсем выбился из сил, посмотрел на небо и увидел тысячи звёзд.       Рыжеволосая улыбнулась своим воспоминаниям. — Тогда путник рассердился на Создателя и сказал: «Зачем мне столько звёзд? Они красивы, но ни одна не может утолить мою жажду.»       Ибрагим внимательно слушал и не перебивал. — Тогда рядом появился старый дервиш и ответил ему: «Ты смотришь не туда. Звёзды даны не для того, чтобы избавить человека от испытаний. Они нужны, чтобы он не забыл, ради чего продолжает идти.»       Хюррем ненадолго замолчала. — Путник поднял голову ещё раз... и заметил одну звезду, которая была ярче остальных. Он решил идти только за ней. Шёл всю ночь... а на рассвете вышел к источнику, — девушка усмехнулась. — В детстве я постоянно спрашивала Афифе: «А звезда была настоящей?» — И что она отвечала? — Что это не имеет никакого значения.       Хюррем медленно повернулась к Ибрагиму. Её глаза отражали мерцание огней и звёзд. — Потому что иногда человеку нужна не правда... а надежда, которая заставляет сделать ещё один шаг.       Она опустила взгляд на белую розу, всё ещё лежавшую в её ладонях. — Тогда я не понимала этих слов, — улыбка стала грустнее. — А теперь понимаю.       Ибрагим некоторое время молчал. Он смотрел не на небо. Не на город. Только на неё. — Афифе была мудрой женщиной. — Очень. — И она ошиблась лишь в одном.       Хюррем вопросительно подняла бровь. — В чём?       Ибрагим подошёл ближе. Теперь между ними оставалось лишь несколько шагов. Он тоже поднял глаза к небу. — Иногда человеку в пути помогает вовсе не звезда.       Хюррем ждала продолжения. — Иногда ему достаточно знать, что где-то впереди его ждёт тот, ради кого стоит продолжать идти.       Повисла тишина. Хюррем почувствовала, как внутри что-то болезненно дрогнуло. Она вдруг поняла, что за все эти месяцы бесконечной борьбы, потерь и дворцовых интриг сама не заметила, как Ибрагим стал для неё той самой путеводной звездой, о которой рассказывала Афифе.       Несколько долгих мгновений никто не нарушал молчание. Внизу мерцал ночной Эдирне. Где-то далеко доносилась негромкая музыка дворцового праздника, но здесь, на вершине башни, казалось, существовал совсем иной мир.       Ибрагим не сводил с Хюррем взгляда. Она всё ещё держала в руках белую розу, задумчиво перебирая пальцами её лепестки. Ветер играл с прядями её волос, то открывая лицо, то вновь скрывая его. Мужчина едва заметно улыбнулся. — Знаешь... есть строки, которые сегодня никак не выходят у меня из головы.       Хюррем посмотрела на него с любопытством. — Прочтёшь?       Он ненадолго задумался, словно вновь перечитывал их про себя. Потом негромко произнёс:

«Не спрашивай у сада, почему он расцветает весной.

Не спрашивай у луны, отчего она серебрит ночь.

Но если однажды захочешь узнать,

почему сердце забывает покой,

— взгляни в глаза той,

что сама не ведает, сколько света носит с собой.»

— Красиво... Чьи это строки?       Ибрагим тихо усмехнулся. — Пока ничьи.       Она удивлённо моргнула. — Ты... — Только что придумал.       Хюррем тихо рассмеялась. Так искренне, что её смех заставил улыбнуться и его. — Не знала, что Великий визирь ещё и стихи сочиняет. — Редко.       Он сделал ещё один шаг. Теперь их разделяло расстояние вытянутой руки. — Но некоторые люди заставляют нарушать собственные привычки.       Хюррем почувствовала, как снова начинает часто биться сердце. Она хотела ответить что-нибудь лёгкое, шутливое... Но слова исчезли. Ибрагим смотрел на неё так спокойно, что от этого взгляда становилось тревожно. Он хотел сделать окончательный шаг. Обнять её. Прижать к себе так крепко, словно последние недели никогда не существовали. Но что-то удерживало. Наверное, память о её вчерашнем отказе. — Ты скоро уезжаешь, я слышала... — Да. — Надолго? — Не знаю.       Она кивнула. Внутри неприятно защемило.       Опять... Опять ждать. — Идём.       Он чуть кивнул в сторону ковра. Хюррем послушно последовала за ним.       Они устроились друг напротив друга. Между ними стоял низкий медный столик. Пламя факелов отражалось в серебряных кубках, на блюде переливались гроздья винограда, тёмный инжир, разломанный гранат и янтарные ломтики айвы.       Ибрагим наполнил вином сначала её кубок. Потом свой. Хюррем заметила это и невольно улыбнулась. — Всё по-прежнему. — Что именно? — Сначала обо мне. — Разве это плохо?       Она ничего не ответила. Лишь слегка качнула головой. Пальцы их почти соприкоснулись, когда он передавал кубок. Совсем немного, но этого хватило, чтобы по коже обоих пробежало знакомое тепло.       Хюррем поспешила сделать небольшой глоток вина. Паргалы же смотрел вовсе не на кубок. На белую розу, которую она аккуратно положила рядом с собой.       Перед глазами неожиданно всплыл другой цветок. Ярко-алый. В саду.       Балкан, протягивающий его Хюррем с той нарочитой любезностью, которую Ибрагим сразу почувствовал фальшивой. И... её ладонь, принимающая подарок. Разум твердил, что это ничего не значит. Но сердце оказалось удивительно упрямым. Он сам не понимал, почему до сих пор помнит тот короткий миг. Почему вообще позволяет себе думать об этом.       Глупо... Она ничего ему не обещала. И всё же...       Он медленно сделал глоток вина. Напротив Хюррем тоже старалась выглядеть спокойной и украдкой смотрела на мужчину. На знакомые сильные руки. На спокойный профиль. На короткую складку между бровями. И совершенно неожиданно вспомнила Севиндж.       Как девушка с таким восторгом рассказывала о поединке. Как смеялась. Хюррем невольно прикусила губу.       Она ведь не просто восхищалась его мастерством...       Нет. Женщина слишком хорошо знала этот блеск в глазах. Потом рыжеволосая поймала себя на том, что мысленно представляет их рядом. Севиндж снова смеётся. Ибрагим улыбается ей в ответ. Они стоят слишком близко. Она касается его руки...       Хюррем резко опустила взгляд в кубок.       Глупости. Какие же глупости...       Девушка мысленно усмехнулась сама себе. Ревность всегда казалась ей смешным чувством. До сегодняшнего вечера.       Ветер вновь прошёлся по башне, заставляя пламя огней дрогнуть. Они одновременно подняли головы, и встретились взглядами. Каждый словно пытался прочитать другого. Каждый понимал, что второго что-то тревожит. Но никто не решался спросить прямо.       Ибрагим чуть заметно улыбнулся. Хюррем ответила такой же едва уловимой улыбкой. Ни один из них не произнёс ни слова. Потому что некоторые вопросы лучше оставить невысказанными. По крайней мере... Пока.       Тут визирь поставил кубок на столик. Звук металла о дерево прозвучал неожиданно громко. Он медленно поддался вперёд. Хюррем вопросительно посмотрела на него, но ничего не спросила. Паргалы оказался настолько близко, что она вновь почувствовала знакомый аромат сандала и холодного вечернего воздуха, впитавшийся в его одежду. — Что? — тихо спросила она, стараясь сохранить непринуждённость.       Вместо ответа Ибрагим осторожно поднял руку. Кончиками пальцев коснулся её подбородка. Плавно провёл по его линии, заставляя Хюррем невольно поднять голову. Её дыхание стало чуть глубже. Ибрагим наклонился, его голос прозвучал почти у самого её уха. — А что ты делала вчера вечером?..       Хюррем почувствовала, как по коже пробежала лёгкая дрожь. Она прекрасно понимала, о чём он спрашивает. И не менее хорошо понимала, почему. На губах появилась лукавая улыбка. — Всё тебе расскажи...       В её голосе прозвучал мягкий вызов. Ибрагим замер на мгновение. В его взгляде мелькнуло что-то новое. Более тёмное. Более требовательное. Грек медленно провёл ладонью по её волосам, пропуская сквозь пальцы рыжие пряди.       Хюррем прикрыла глаза, наслаждаясь этим осторожным прикосновением. Но в следующую секунду его ладонь неожиданно сомкнулась чуть крепче. Он слегка отвёл её голову назад, открывая линию шеи.       Девушка тихо втянула воздух. Сердце ударило сильнее. Ибрагим приблизился ещё немного. Его голос стал ниже. — Сейчас мне очень не нравится твоё лукавство.       Хюррем открыла глаза. Встретилась с ним взглядом. Несколько долгих секунд никто не произносил ни слова. Она прекрасно видела в его глазах вопрос, который он так и не решился задать прямо. И точно так же понимала, что сама не хочет облегчать ему задачу. Уголок её губ едва заметно дрогнул. — Значит... придётся потерпеть.       Ибрагим не ответил словами. Вместо этого он наклонился ещё ниже и коснулся губами того места под её ухом, где билась тонкая жилка. Хюррем невольно выдохнула, пальцы сильнее сжали край ковра. — Ты играешь с огнём, Хюррем… — прошептал он, и голос его уже был хриплым, почти низким рыком. — А я сегодня не в настроении терпеть.       Она попыталась отстраниться — совсем чуть-чуть, лишь чтобы сохранить видимость сопротивления. — Здесь башня, Ибрагим… — пролепетала она из чистой вредности. — Стража. Слуги. Кто-нибудь может…       Он выпрямился, но руку с её волос не убрал. Пальцы всё ещё держали рыжие пряди, контролируя наклон её головы. — Я предусмотрел, — спокойно, почти жёстко ответил он. — Никто не поднимется сюда до утра. Ни один человек. Двери заперты. Стража предупреждена.       Хюррем посмотрела на него снизу вверх. В её глазах плескалось и желание, и упрямство. — Ты всегда всё предусмотрел… — она слегка улыбнулась, но улыбка вышла вызывающей. — А если я скажу «нет»?       Ибрагим медленно провёл большим пальцем по её нижней губе, заставляя её приоткрыться. — Тогда я остановлюсь. Но ты не скажешь «нет».       Он видел, как её зрачки расширились. Как дыхание стало прерывистым. Хюррем прикусила губу, будто всё ещё боролась с собой, а потом тихо, почти неслышно выдохнула: — Тогда… не останавливайся.       Хюррем едва успела оглядеться, как Ибрагим достал из-за пояса длинную шёлковую, тёмную ленту. — Что это ты задумал? — она попыталась вырвать руку, но без настоящего сопротивления. Только дразня. — Закрой глаза. — Ибрагим... — Хюррем, — его голос стал ниже, почти бархатным. — Доверься мне.       Рыжеволосая фыркнула, но всё же позволила ему. Шёлк лёг на веки мягко, но плотно. Мир погрузился в полную темноту. Пальцы Ибрагима завязали ленту на затылке — не слишком туго, но достаточно, чтобы она не соскользнула. — Вот так... — прошептал он ей прямо в ухо. — Теперь ты видишь только то, что я позволю.       Хюррем почувствовала, как внутри всё сжалось от сладкого, тревожного возбуждения. Но вредность взяла верх. — Ты серьёзно думаешь, что я буду молчать и покорно идти за тобой, как наложница? — проворчала она, хотя дыхание уже сбивалось. — Это всё ещё башня, Ибрагим. И я всё ещё могу...       Грек не дал ей договорить. Просто взял её за руку и повёл. Шаг за шагом. Хюррем шла, слегка спотыкаясь на непривычных ощущениях, и продолжала тихо бурчать: — Если я ударюсь обо что-нибудь, ты будешь виноват... И вообще, это нечестно. Я же ничего не вижу...       Дверь за ними закрылась. Щёлкнул засов.       В комнате пахло сандалом, розовым маслом и чем-то тёплым. Ибрагим остановился. Хюррем почувствовала, как он повернулся к ней лицом. Его ладони легли на её талию. — Ты прекрасна даже в темноте, — прошептал он и наклонился.       Первый поцелуй пришёлся в висок. Второй — на скулу. Третий — в уголок губ. Хюррем попыталась повернуть голову, чтобы поймать его губы, но он не позволил. — Ибрагим... — выдохнула она уже без всякого ворчания. — Не дразни... — А ты дразнила меня весь вечер...       Руки мужчины скользнули вверх по её спине, расшнуровывая платье медленно, наслаждаясь каждым сантиметром открывающейся кожи. Ткань с тихим шелестом сползла вниз, оставив Хюррем в одной тонкой нижней рубашке. Холодный воздух коснулся обнажённых плеч, заставив её вздрогнуть.       Грек не спешил дальше. Он стоял позади, прижимаясь к ней всем телом, и целовал шею — медленно, горячо, слегка прикусывая кожу. Его ладони обхватили её грудь через тонкую ткань, большими пальцами проводя по уже затвердевшим соскам. Рыжеволосая тихо застонала, выгибаясь ему навстречу. — Ты дрожишь... — прошептал он ей на ухо. — От страха или от желания? — От злости, — выдохнула она, но сама прижалась сильнее, чувствуя, как его возбуждение упирается ей в поясницу.       Ибрагим тихо рассмеялся. Одним движением он стянул с неё рубашку, оставив полностью обнажённой. Затем повернул к себе лицом и опустился на колени.       Хюррем ахнула, когда почувствовала его горячее дыхание на внутренней стороне бедра. Он целовал её ноги — от коленей вверх, не спеша, как будто пытал. Руки крепко держали её бёдра, не давая сдвинуться. Когда его язык наконец коснулся самого чувствительного места, девушка невольно вцепилась пальцами в его волосы, тихонько всхлипывая. — Ибрагим... что ты...       Он был нежен и в то же время настойчив — язык кружил, губы сосали, пальцы осторожно проникали внутрь, находя нужный ритм. Тёмнота усиливала каждое ощущение. Хюррем чувствовала, как внутри собирается тугая пружина, как ноги начинают дрожать. Она стонала уже открыто, не стесняясь, пока он не довёл её почти до пика... и вдруг остановился. — Нет... — жалобно выдохнула она.       Паргалы поднялся, прижал её к себе и наконец снял ленту.       Хюррем моргнула, привыкая к мягкому свету ламп. Ибрагим стоял перед ней — уже без кафтана, с тёмным огнём в глазах, и смотрел так, будто хотел запомнить каждую чёрточку её лица. — Теперь смотри на меня, — хрипло сказал он.       Ибрагим подхватил её на руки. Хюррем обхватила его бёдрами, чувствуя, как его ладони крепко держат её ягодицы. Несколько шагов — и мужчина опустил её на широкое ложе.       Рыжеволосая потянулась к шнуровке его шаровар, нетерпеливо дёргая завязки. Когда наконец освободила его, горячий и тяжёлый, ладонью обхватила крепко, провела сверху вниз. Ибрагим глухо застонал, толкнувшись в её руку. — Хватит, — выдохнул он.       Когда он наконец вошёл в неё медленно, заполняя полностью, Хюррем выгнулась дугой, тихо крикнув его имя. Ибрагим двигался размеренно, наслаждаясь каждым мгновением, удерживая её взгляд. Его руки ласкали грудь, талию, бёдра. — Моя... Только моя.       И страсть быстро переросла в неистовство.       Грек перевернул её на живот. Девушка едва успела опереться на локти, когда он снова оказался внутри. Она застонала в подушку. Ибрагим наклонился, прижимаясь грудью к её спине, и схватил её запястья, одним уверенным движением завёл их ей за спину.       Шёлковая лента обвилась вокруг них. Узел затянулся. Хюррем почувствовала сладкую беспомощность — руки связаны, тело полностью открыто для него. Это было невероятно возбуждающе. Его пальцы впились в её бёдра, удерживая в нужном положении.       Каждый удар был глубоким, мощным. Его рука скользнула вперёд, пальцы нашли набухший бугорок и начали быстро, уверенно ласкать. Другая рука обхватила её за горло — не сжимая, просто удерживая, показывая власть.       Хюррем стонала громко, не в силах сдерживаться. Ощущение полного подчинения, его жар внутри, трение, ласки — всё сплелось в одну ослепительную волну. Эйфория накрыла её первой. Она задрожала всем телом, сжимаясь вокруг него.       Ибрагим зарычал, вбиваясь в неё ещё несколько раз, и сорвался следом. Они замерли, тяжело дыша. Он аккуратно развязал ленту, высвободил её руки и перевернул к себе, прижимая к груди. Его пальцы нежно поглаживали красные следы на запястьях, губы целовали мокрый висок. — Ты сводишь меня с ума, Хюррем, — прошептал он хрипло. — Каждый раз... всё сильнее.       Она устало улыбнулась, прижимаясь ближе, чувствуя, как его сердце бьётся под её щекой. — Тогда не останавливайся... Я хочу сходить с ума вместе с тобой.       В комнате стало тихо. Настолько тихо, что слышалось лишь их ровное дыхание.       Ибрагим прикрыл глаза. Его лицо, обычно строгое и собранное, сейчас казалось удивительно спокойным. Исчезла привычная напряжённая складка между бровей, смягчились черты.       Хюррем долго молча рассматривала его профиль. Ей всегда казалось странным, насколько разным он мог быть. Для Дивана — непоколебимый великий визирь. Для врагов — холодный и беспощадный. А рядом с ней... Совсем другой. Она тихо улыбнулась своим мыслям. — Не ожидала, что Бали Бей вернётся в столицу, — негромко произнесла девушка, нарушая уютное молчание.       Ибрагим открыл глаза и повернул к ней голову. — Сам не рассчитывал. Но обстоятельства изменились быстрее, чем мы предполагали.       Он чуть помолчал. — Вы познакомились с Севиндж? — Познакомились. — Хюррем задумчиво кивнула. — Правда, поговорить толком не успели.       Она отвела взгляд к окну. — Очень... необычная девушка.       В уголках губ Ибрагима появилась лёгкая улыбка. — Это ещё мягко сказано.       Хюррем тихо усмехнулась. — Наверное, ты давно знаешь их обоих? — Да. — Он сцепил пальцы на груди. — Малкочоглу долгое время служил в столице. Мы часто пересекались и по делам, и во дворце.       Немного помолчав, он продолжил: — А Севиндж почти всегда была рядом с братом. Пока была совсем юной, часто гостила во дворце. Особенно любила проводить время с Хатидже. Они быстро нашли общий язык. — Вот как...       Хюррем задумчиво провела рукой по краю покрывала. — Теперь понятно, почему она так уверенно чувствует себя здесь. — Для неё дворец не в новинку. — Это заметно.       Грек посмотрел куда-то в потолок. — Бали Бей постоянно за ней присматривает. Такой уж у неё характер. Сначала бросится навстречу любым неприятностям, а уже потом начинает думать, стоило ли.       Хюррем снова взглянула на него. — Похоже... она очень дорога вам обоим. — Она для меня почти младшая сестра, — спокойно ответил Ибрагим. — Мы слишком давно знакомы.       На мгновение вновь воцарилась тишина, они лежали молча. Только теперь каждый из них думал о своём. Хюррем задумчиво перебирала край покрывала, словно решаясь, стоит ли вообще задавать следующий вопрос. Наконец тихо произнесла: — Ибрагим... — М?       Она чуть приподняла голову. — Тебе знаком город Кырк-Килисе?       Визирь удивлённо повернулся к ней. В его взгляде промелькнуло искреннее недоумение. — Почему вдруг ты им заинтересовалась?       Хюррем ответила не сразу. Она отвела глаза, будто вспоминая что-то незначительное. — Услышала от кого-то... Стало интересно. Раньше я даже не знала о таком городе.       Ибрагим ещё несколько секунд внимательно смотрел на неё. Будто пытался понять, не скрывается ли за этим вопросом нечто большее. Но затем всё же ответил спокойно: — Кырк-Килисе — небольшой, но довольно оживлённый город в Румелии. Сейчас он не имеет такого значения, как Адрианополь или сама столица, но через него проходит немало торговых дорог. От Стамбула — несколько дней пути верхом, если дорога благоприятна.       Он ненадолго задумался. — Земли там плодородные. Много виноградников, пастбищ, лесов. Живут в основном ремесленники, земледельцы и торговцы.       Хюррем молча слушала. Перед глазами невольно возникло место, которого она никогда не видела. — Значит... далеко. — Достаточно, чтобы чувствовать себя вдали от дворцовой суеты. Но не настолько, чтобы оказаться на краю света, — с лёгкой улыбкой ответил Ибрагим.       Она кивнула. — Понятно...       После небольшой паузы тихо добавила: — Спасибо.       Вновь наступило молчание. Хюррем понимала, что следующий вопрос прозвучит ещё страннее. Поэтому решила заранее найти ему объяснение. Она улыбнулась краешком губ. — Не смотри на меня так. После всех этих дворцовых разговоров начинаешь невольно запоминать имена людей, которых никогда не встречала.       Ибрагим вопросительно приподнял бровь. — Сегодня вот вспомнила ещё одно.       Она сделала вид, будто вопрос возник совершенно случайно. — Мехмед Паша... Кажется, кто-то упоминал его как очень мудрого человека. Кто он?       Ибрагим задумался. — Если речь о Мехмеде Паше, который служил ещё при твоём отце, то это действительно весьма достойный человек.       Паргалы перевёл взгляд к окну, словно ненадолго возвращаясь мыслями в прошлое. — Он был первым визирем при покойном Султане. Опытный государственный деятель, умелый дипломат. Многие считали, что он мог бы служить ещё долгие годы. — Но не стал? — Нет.       Ибрагим покачал головой. — Сам попросил об отставке. Такое случается редко, но он предпочёл оставить государственные дела прежде, чем возраст окончательно взял своё.       Хюррем внимательно слушала. — И где он теперь? — Недалеко от столицы. Живёт спокойно, занимается своим хозяйством. Насколько мне известно, к политике больше не стремится. Иногда к нему обращаются за советом, но в целом он выбрал тихую жизнь.       Хюррем едва заметно кивнула. — Наверное... не каждому дано вовремя отказаться от власти.       Ибрагим посмотрел на неё с лёгкой задумчивостью. — Это, пожалуй, самое трудное испытание для любого человека. Одни мечтают обрести власть. Другие — удержать её. Но лишь немногие способны добровольно отпустить.       Ибрагим не отвёл взгляда. Наоборот. Теперь он смотрел ещё внимательнее. Слишком хорошо узнал её, чтобы поверить в случайное любопытство. — Ты не показываешь виду... — негромко произнёс он. — Но все эти странные вопросы... Что случилось, Хюррем?       Она едва заметно повела плечом. — Ничего.       Рыжеволосая отвернулась, будто устраиваясь удобнее на подушке. — Говорю же... просто любопытство. Сегодня столько новых людей, новых разговоров... — она тихо вздохнула. — Если честно, я устала.       Подтянув к себе край одеяла, Хюррем укрылась почти до самых плеч и закрыла глаза. Однако сон даже не думал приходить. Она слишком отчётливо ощущала на себе его взгляд.       Молчание затянулось. Спустя несколько мгновений матрас едва заметно прогнулся. Ибрагим придвинулся ближе. Осторожно, почти невесомо убрал с её шеи выбившуюся прядь волос. Кончики его пальцев едва коснулись кожи. По спине Хюррем тут же пробежали мурашки. Визирь наклонился совсем близко, и его тихий голос коснулся самого уха: — Не обманывай меня, Хюррем. Я не всегда люблю загадки.       Она медленно открыла глаза. Повернулась к нему. Несколько секунд просто смотрела в его лицо, будто пытаясь решить, сказать правду или вновь промолчать. Потом мягко коснулась ладонью его щеки. Провела пальцами вдоль скулы. В её улыбке появилась лёгкая усталость. — Кто совсем недавно говорил мне о доверии? — девушка чуть склонила голову. — Так вот... верь мне, Ибрагим. Если придёт время, ты узнаешь всё, что должен.       Она задержала ладонь на его лице ещё на одно короткое мгновение. Затем ласково провела большим пальцем по его щеке и тихо добавила: — А сейчас... я действительно хочу спать.       Ибрагим ничего не ответил. Лишь продолжал смотреть на неё. Он понимал: Хюррем не солгала. Но и всей правды тоже не сказала. Хюррем чувствовала его взгляд даже сквозь закрытые веки. Он не поверил. И она его понимала.       Прости... Не сейчас.       Слова Шах, сказанные во сне, были лишь нитями, за которые она только начинала осторожно тянуть. Несколько названий. Несколько имён. Смутные догадки. Не более. Она не могла принести ему загадку вместо ответа. Тем более сейчас.       Хюррем невольно крепче сжала край одеяла. Каждый день она видела, как тяжёл его путь. С рассвета и до глубокой ночи — Диван, государственные дела, расследование мятежа, бесконечные допросы, тревожные донесения с границ. А впереди — новая поездка в Стамбул, новые поиски, новые опасности. И всё это он нёс почти в одиночку.       Стоило ей сейчас произнести лишь несколько слов — и Ибрагим уже не остановится. Он начнёт искать. Лишится сна. Снова станет рисковать собой. Она узнала его слишком хорошо. И потому решила пройти этот короткий путь сама.       Когда я пойму, куда ведут эти следы... ты узнаешь первым.       От этой мысли стало спокойнее. Хюррем наконец позволила себе расслабиться. Рука Ибрагима осторожно легла поверх её ладони. Он ничего больше не спрашивал. Лишь тихонько переплёл их пальцы. Будто без слов принимая её право на молчание.