Глава 39. Мера Лахесис

      Небольшая комнатка, выделенная Нурджахан утопала в полумраке. Небольшой стол был заставленн пузырьками с настоями и сушёными травами. Воздух был настолько густо пропитан ароматом полыни, мяты и чабреца, что с непривычки начинало першить в горле.       Нурджахан полулежала на кровати, прислонившись к стене. Ко лбу была приложена мокрая ткань, но жар всё равно не отступал. Волосы растрепались, обычно живые глаза теперь потускнели.       Возле очага возился Гюль Ага. Он с самым серьёзным видом заглядывал в небольшой медный котелок, то и дело морщась. — Так... щепотку шалфея... — Не щепотку, а две, — хрипло поправила Нурджахан. — Ай, не учи старших. — Тогда испортишь всё.       Гюль недовольно фыркнул и всё же добавил ещё трав. Через мгновение из котелка поднялся густой пар. Евнух втянул воздух носом и тут же скривился. — Шайтан тебя побери... Что за запах?!       Нурджахан тихо усмехнулась. — Лекарство так и должно пахнуть. — Лекарство?       Он театрально схватился за грудь. — Да этим можно врагов из крепости выкуривать!       Девушка закатила глаза. — Не драматизируй. — Не драматизируй, говорит...       Он осторожно помешал настой. — Я вообще удивляюсь, как ты сама это пьёшь.       Несмотря на ворчание, движения его были аккуратными. Он внимательно следил, чтобы отвар не перекипел, вспоминая всё, что Нурджахан успела ему объяснить.       Девушка наблюдала за ним исподлобья. Странное чувство согревало сильнее любого одеяла. Она и представить не могла, что кто-то станет так хлопотать о ней. Тем более дворцовый евнух. Тем более почти незнакомый. Непривычно. Даже немного неловко. — Всё, — наконец сказала она, убирая тряпку со лба. — Сейчас выпью, станет лучше... и вернусь к делам.       Гюль резко обернулся. — К каким ещё делам?       Нурджахан пожала плечами. — У нас их мало? — У нас их много.       Он строго посмотрел на неё. — Но заниматься ими ты сегодня не будешь. — Почему? — Потому что будешь лежать.       Он поднял палец. — Хватит геройствовать.       Нурджахан недовольно нахмурилась. — Я не слабая.       Евнух громко хмыкнул. — Конечно, не слабая.       Он подошёл ближе, внимательно оглядел её. — Встать толком не можешь, красная как гранат на солнце, а всё туда же. — Это просто жар. — Вот именно.       Он снял котелок с огня, перелил настой в небольшую чашу и осторожно подул на горячую поверхность. — Слабая ты сейчас никому не поможешь. — Помогу. — Кому? — Госпоже. — Госпоже будет гораздо спокойнее, если её помощница не свалится без чувств прямо посреди коридора.       Нурджахан уже открыла рот, чтобы возразить, но тут её перебил приступ кашля. Гюль лишь победно кивнул. — Вот. — Это случайность. — Конечно.       Он присел рядом с ней на край кровати. Нечаянно коснулся её бедра своим. Нурджахан почти мгновенно напряглась. Словно от прикосновения её обожгло. Она поспешно отодвинулась к самой стене, машинально увеличивая расстояние между ними. Гюль заметил это. На мгновение замолчал. В глазах мелькнуло удивление, но расспрашивать он не стал. Лишь протянул ей тёплую чашу. — Пей.       Нурджахан взглянула сначала на настой, потом на него и взяла чашу. Лицо её тут же исказилось. — Какая гадость... — Зато полезная, — с довольным видом заявил Гюль Ага. — Если выживу после неё, значит, действительно лечебная. — Не ворчи.       Она продолжала понемногу пить, а в комнате вновь повисла тишина. Гюль украдкой наблюдал за ней. Сам не понимая зачем. Взгляд задержался на бледном лице девушки. Под глазами залегли тени, лихорадка окрасила щёки болезненным румянцем. Затем он заметил тонкий шрам, пересекающий шею. Не уродливый, но заметный. Наверняка старый.       «Интересно... Откуда он?»       Потом взгляд невольно скользнул выше. Короткие волосы. Совсем непривычно для девушки. Не как у остальных обитательниц дворца. Нурджахан почувствовала на себе взгляд. Подняла глаза. — Что?       Гюль даже не сразу понял вопрос. — Что не так?       Она машинально коснулась пальцами шеи. — Почему ты так смотришь?       Евнух будто очнулся. Неловко кашлянул и отвернулся. — Ничего.       Нурджахан прищурилась. Он поспешил перевести разговор. — Допивай.       Потом тяжело вздохнул. — Сейчас закончишь, и я пойду. — Куда? — К госпоже. Навещу её. Вдруг понадобится что-нибудь.       Нурджахан тут же оживилась. — У неё появился какой-то план?       Гюль искоса посмотрел на девушку. — Даже не надейся. — Почему? — Потому что я ничего тебе не скажу.       Он скрестил руки. — Пока ты в таком состоянии.       Нурджахан тихо фыркнула. — Ты знаешь... — она приподняла бровь. — Что я могу выбить из тебя ответ силой?       Гюль театрально округлил глаза. — Аллах свидетель! — он сделал шаг назад. — Вот без угроз сейчас.       Девушка едва заметно улыбнулась. — Испугался? — Конечно, — Гюль усмехнулся. — Отдыхай. Не думай сейчас ни о чём. Мы справимся.       Нурджахан опустила взгляд на чашу. Несколько секунд оба молчали. Только ветер тихо шевелил занавесь у окна. Наконец девушка негромко произнесла: — Странно всё выходит...       Гюль вопросительно посмотрел на неё. — Я человек чужой.       Она говорила спокойно, словно рассуждала вслух. — Просто служу.       Пальцы медленно скользнули по краю чаши. — Меня ведь выбрали потому, что не жалко.       Она горько усмехнулась. — Если погибну... найдут другую.       Евнух нахмурился, но перебивать не стал. — А ты...       Нурджахан подняла на него глаза. — Возишься со мной. Госпожа добра ко мне.       Она ненадолго задумалась. — Так разве бывает? — лёгкая улыбка тронула её губы. — Или это только в сказках?       Гюль долго молчал. — Знаешь...       Он задумчиво посмотрел куда-то в окно. — За свою жизнь я насмотрелся на многое. На жестокость. На предательство. На людей, готовых продать друг друга за лишний золотой.       Он перевёл взгляд на Нурджахан. — Поэтому и ценишь тех, кто остаётся человеком. Госпожа Хюррем именно такая. Да и я... тоже... Надоело смотреть, как хорошие люди погибают только потому, что никто не протянул им руку.       Нурджахан ничего не ответила. Повертела в руках уже пустую чашу, задумчиво провела большим пальцем по тёплому краю. — Кстати... — негромко произнесла она. — У нас не возникнет проблем из-за того евнуха?       Гюль уже собирался уходить, но остановился у двери. — Какого? — Сюмбюля.       При одном имени евнух шумно выдохнул и закатил глаза. — Да уж...       Он почесал затылок и недовольно цокнул языком. — Этот пёс дотошный. Если вцепится зубами в след — не отпустит. Нюх у него такой, что иной ищейке впору завидовать.       Нурджахан нахмурилась. — Он что-то заподозрил? — Пока только чувствует, что что-то не так. А этого уже достаточно, чтобы начать совать свой длинный нос куда не следует.       Гюль устало опустился обратно на край постели. — Небось, уже успел Дайе Хатун голову заморочить. Хорошо хоть в списках твоё имя есть. Иначе сейчас весь дворец вверх дном перевернули бы.       Девушка невесело усмехнулась. — Значит, опасность всё-таки есть. — Есть, — честно ответил он. — Поэтому действительно лучше лечись и не показывайся пока людям на глаза. Сюмбюль каждый день носится по дворцу, как старый гусь перед дождём. Сегодня увидит тебя больную — завтра решит проверить, послезавтра ещё что-нибудь придумает.       Нурджахан недовольно поморщилась. — Ненавижу сидеть без дела. — А я ненавижу потом вытаскивать упрямых девушек из неприятностей.       Она тихо фыркнула. — Нашёл упрямую. — Ещё какую. Если бы не лихорадка, ты бы уже сейчас по подземельям ползала.       Нурджахан отвела взгляд. — Ползала бы.       Гюль только покачал головой. — Ладно уж. Выздоравливай. А я пошёл.

***

      В памяти всплыл запах горячего хлеба.       Такой простой... почти забытый.       Солнечные лучи ложились на глиняный пол маленького дома. За открытым окном шумели деревья, где-то блеяли козы. Мальчик сидел на ступеньках, старательно вырезая деревянным ножом неровную фигурку птицы. — Опять испортишь пальцы.       Женский голос прозвучал с теплотой. Она присела рядом, осторожно забрала нож из его ладони и сама несколькими уверенными движениями сняла лишнюю стружку. — Видишь? Терпение важнее силы.       Мальчик надулся. — Я уже взрослый. — Конечно.       Она ласково коснулась его волос. — Поэтому и учишься.       Он долго молчал, разглядывая фигурку. — А у меня правда никого нет?       Женщина на мгновение замерла. Улыбка не исчезла с её лица, но глаза стали другими. — Почему ты спрашиваешь? — У других есть отец... братья... сёстры.       Она отвела взгляд куда-то за горизонт. — Иногда Аллах прячет людей друг от друга. — Зачем? — Чтобы однажды они встретились тогда, когда придёт время.       Мальчик задумался. — А если не встретятся?       Она медленно поднялась. — Тогда... некоторые дороги лучше так и оставить ненайденными.       Он ничего не понял. Только крепче сжал деревянную птицу. Женщина вдруг обернулась. — Пообещай мне одну вещь. — Какую? — Если однажды прошлое найдёт тебя...       Она присела перед ним, поправляя ворот его рубахи. — Не позволяй ненависти сделать тебя тем, кого ты сам возненавидишь.       Мальчик серьёзно кивнул. — Обещаю.       Воспоминание растворилось так же внезапно, как и возникло. Сафтер медленно открыл глаза.       За долгие годы он часто возвращался к тому разговору. Пытался понять, в какой именно миг свернул не туда. Может, тогда, когда впервые узнал правду? Или позже, когда увидел, как легко сильные мира переписывают чужие судьбы? Или в тот день, когда осознал — справедливости не существует. Есть лишь тот, кто победил.       Он тихо усмехнулся. Когда-то ему говорили, что ненависть погубит его. Как наивно. Ненависть давно умерла. Осталось только любопытство.       Любопытно было наблюдать, как люди цепляются за жизнь. Как клянутся в верности. Как предают. Как молятся. Как готовы убить друг друга ради трона, любви или горсти золота. Все они были одинаковыми. И от этого становилось до смешного скучно.       Лишь несколько человек до сих пор выбивались из общей картины. Уголки его губ едва заметно дрогнули. Партия становилась всё интереснее.       Внезапно тишину прорезал приглушённый скулёж. Сафтер лениво перевёл взгляд. У противоположной стены, связанный по рукам и ногам, дёргался человек. Лицо его было разбито, одежда пропиталась кровью и засохшей грязью. Он попытался отползти назад, насколько позволяли верёвки, но лишь болезненно застонал.       Сафтер неспешно поднялся. Остановился совсем рядом и, склонив голову набок, с любопытством разглядел пленника, словно редкое насекомое. — Не бойся так, — почти ласково произнёс он. — Мечешься, как птица в клетке.       Мужчина тяжело задышал, не сводя с него полного ненависти взгляда. Сафтер усмехнулся. — Ничего не выйдет.       Он присел перед ним на корточки. — Тебя уже похоронили. Оплакали.       Улыбка стала шире. — Забавно, правда? Но не волнуйся. Ложь вскоре окажется правдой.

***

      Покои Мустафы впервые за долгое время не напоминали лазарет, пропитанный страхом и ожиданием смерти. В воздухе всё ещё витал запах лекарств и трав, но он уже не давил — скорее напоминал о том, через что им пришлось пройти.       Мину сидела полулёжа, укрытая плотным одеялом. Лицо её было бледным, но в глазах впервые появилась ясность. Мустафа не отходил от неё ни на шаг — осторожно поправлял подушки, убирал прядь волос с её лба, будто боялся, что любое резкое движение снова отнимет её у него.       Махидевран стояла чуть в стороне. Руки её были сложены перед собой, но пальцы выдавали напряжение. Она сдерживалась, чтобы не подойти ближе и не нарушить этот хрупкий момент.       Взгляд её скользнул к сыну — и на мгновение смягчился.       «Хоть сейчас… хоть на миг… всё спокойно», — мелькнуло в её голове.       Она быстро смахнула слезу, будто это была слабость, которой она не имела права.       Мустафа наклонился к Мину, что-то тихо сказал ей — и она ответила едва заметной, но настоящей улыбкой. И в этот самый момент двери открылись.       В покои вошла Хюррем. Она остановилась на пороге всего на секунду, словно оценивая обстановку, а затем уверенно шагнула внутрь. — Я узнала, что она пришла в себя, — спокойно сказала она. — И сразу пришла.       Она подошла к Мустафе первой и крепко обняла его. Он на мгновение застыл, затем ответил сдержанно, но искренне. — Тётя…       Хюррем чуть отстранилась, внимательно посмотрела на него, как будто проверяя, всё ли с ним в порядке. Затем повернулась к Махидевран и обняла её тоже.       И именно в этот момент тишину разорвал тяжёлый звук шагов. Двери распахнулись шире, и в покои вошёл Султан. Все мгновенно отступили, воздух словно стал плотнее. Он остановился, окинул взглядом комнату — сначала Мустафу, затем Мину. Лицо его оставалось строгим, но в глазах читалось напряжение, которого он не позволял себе показать. — Как она? — коротко спросил он.       Лекарь отступил в сторону, не решаясь отвечать первым. Сулейман перевёл взгляд на Мину. — Готова ли ты рассказать всё, что знаешь? — голос его стал ниже.       Мину сглотнула. Мустафа чуть подался вперёд, но остановился. Несколько секунд она молчала, будто собирая последние силы. Потом кивнула. — Готова, Повелитель.       И начала говорить.

***

      После рассказа в комнате повисла тяжёлая тишина.       Мустафа стоял напряжённый, с сжатыми кулаками. Махидевран не двигалась, только взгляд её стал холоднее и глубже. Хюррем медленно опустила глаза, словно мысленно уже складывала из услышанного новые нити.       Но тяжелее всех это лёгло на Сулеймана. Он не сразу пошевелился. Лишь челюсть едва заметно напряглась, а пальцы на мгновение сжались так, будто он удерживал в себе вспышку.       Образ Турны — тихой, мягкой, будто всегда безобидной — начал рассыпаться внутри него, как хрупкое стекло. И от этого становилось хуже всего. Он резко поднялся. Ни слова. Ни взгляда. Просто развернулся и вышел из покоев.       Тяжёлые двери за ним закрылись, оставив после себя ощущение пустоты, которое стало почти физическим. Мустафа дернулся, будто хотел последовать за ним. — Отец… — вырвалось у него.       Он сделал шаг, но в этот момент рука мягко, но уверенно легла ему на плечо. Хюррем остановила его. — Дай ему время, — тихо сказала она, не отрывая взгляда от закрытых дверей. — Это не просто… осознать предательство.

***

      Зал дивана постепенно наполнялся людьми.       Тяжёлые двери открывались одна за другой. Паши занимали привычные места, перебрасывались короткими приветствиями. До прихода Повелителя оставалось время, а потому строгий порядок ещё не сковал разговоры. — Слышали? — негромко произнёс один из визирей, наклоняясь к соседу. — Сегодня вновь совет едва не отменили. — Не удивлюсь. После всего, что произошло во дворце... — Во дворце, — раздражённо повторил третий. — Именно во дворце. А государство будто само собой должно управляться.       Несколько человек согласно кивнули. — Уже который месяц никаких серьёзных походов. — Казна не бесконечна. — Торговцы жалуются. — На границах неспокойно. — Народ после мятежа ещё не успокоился. До новой смуты рукой подать.       Седовласый паша тяжело вздохнул. — Раньше Великий визирь думал только о государстве. Теперь... простите меня, но и он словно погряз в семейных делах. — Да что говорить, — фыркнул другой. — Сначала эта странная женитьба художника, потом бесконечные расследования гаремных интриг. Государственные бумаги неделями лежат без движения. — Осторожнее с такими словами, — предупредил кто-то. — Почему? Разве неправду сказал? — Неправду, — неожиданно прозвучал твёрдый голос.       Все обернулись. В дверях стоял Лютфи Паша. Он неторопливо вошёл в зал, сложив руки за спиной. — Пока вы здесь пересказываете слухи, Великий визирь почти не выходит из кабинета. — Но занимается не тем, чем должен, — не уступил один из пашей.       Лютфи холодно посмотрел на него. — Вы присутствовали при его работе? — Нет. — Тогда откуда столь уверенные выводы?       Паша раздражённо пожал плечами. — Видеть не обязательно. Результат говорит сам за себя. — Или ваше нетерпение.       Воздух заметно потяжелел. — Государство не может ждать, — повысил голос собеседник. — Пока во дворце выясняют отношения, наши враги только радуются. — А вы предлагаете оставить покушения, мятеж и заговор без расследования? — Я предлагаю помнить, что существует не только гарем.       На миг показалось, что спор перерастёт во что-то большее. — Господа...       Голос Балкана прозвучал удивительно спокойно. Он неспешно приблизился к ним. — Не стоит нам ссориться между собой. Времена и без того непростые.       Он улыбнулся каждому по очереди. — Пока мы спорим, настоящие враги только выигрывают.       Напряжение немного спало. Балкан перевёл взгляд на Лютфи. — А ведь мы с вами давно не виделись.       Лютфи слегка кивнул. — Несколько лет. — С тех самых пор, как вы покинули столицу. — Именно. — Как поживает Шах Султан? — Благодарю. Хорошо. — А дочь?       Лицо Лютфи заметно смягчилось. — Растёт. Уже начинает спорить со мной по любому поводу.       Несколько пашей тихо усмехнулись. — Это семейное, полагаю, — улыбнулся Балкан.       Лютфи лишь коротко хмыкнул. Повисла небольшая пауза. Балкан медленно поправил рукав кафтана и как бы между прочим произнёс: — Знаете... жизнь давно научила меня одной простой вещи.       Он спокойно оглядел присутствующих. — Настоящая победа начинается не тогда, когда враг падает на колени. А тогда, когда он сам начинает сомневаться в себе.       Некоторые согласно кивнули, посчитав слова очередной философией. Лютфи лишь внимательно посмотрел на него. В этот момент тяжёлые двери распахнулись. — Повелитель!

***

      Коридоры дворца тонули в предвечерней тишине. Лишь мерный стук каблуков нарушал её, отдаваясь под сводами глухим эхом.       Шах Султан шла быстро, не замечая ни слуг, ни почтительных поклонов. Перед глазами вновь и вновь возникало лицо Эсмахан. Красные от сдерживаемых слёз глаза. Дрожащие губы. То, как девочка пыталась улыбнуться, убеждая всех, что с ней всё в порядке.       Шах стиснула зубы. Она многое могла стерпеть. Холод матери. Равнодушие брата. Но боль собственного ребёнка... Нет. Этого она не прощала никому.       Первым желанием было ворваться в покои Турны и высказать всё, что накопилось. Поставить зарвавшуюся невестку на место. Однако, сделав несколько глубоких вдохов, Шах заставила себя успокоиться. — Слишком просто... — тихо произнесла она.       Куда больнее — ударить так, чтобы человек улыбался, не понимая, что почва уже уходит из-под ног.       Именно поэтому сейчас Шах направлялась туда, куда идти не хотела больше всего.       К матери.

***

— Госпожа, Шах Султан желает вас видеть.       Хафса даже не подняла головы от книги. — Пусть войдёт.       Дверь открылась. Шах неспешно вошла и остановилась посреди покоев. Несколько мгновений женщины просто смотрели друг на друга. — Матушка. — Шах.       Хафса перевернула страницу. — Чем обязана столь неожиданному визиту?       Холодный тон не удивил. Шах давно привыкла. Она подошла ближе. — Хотела поговорить о сегодняшнем вечере. — О празднике? — Именно.       Валиде наконец закрыла книгу. — Что с ним? — Мне кажется... не стоит ограничиваться только гаремом.       Хафса внимательно посмотрела на дочь. — Продолжай.       Шах сложила руки перед собой. — Последние недели были тяжёлыми для всех. Особенно для брата. Интриги, расследования, покушения, болезнь девушки Мустафы... Теперь ещё всё, что происходит вокруг Турны.       Она выдержала короткую паузу. — Повелитель заслужил хотя бы один спокойный вечер.       Валиде молчала. — И что ты предлагаешь? — Устроить праздник и для него.       Хафса чуть прищурилась. — Хочешь пригласить музыкантов? — И музыкантов. — Поэтов? — Если пожелает.       Валиде медленно улыбнулась. — Или...       Она испытующе посмотрела на дочь. — ...ты хочешь пригласить для него девушек?       Шах выдержала взгляд матери. — Да.       Хафса удивлённо приподняла бровь. — Вот как... — Среди новых рабынь есть несколько достойных внимания. Думаю, брату будет приятно отвлечься. — Даже так?       Шах кивнула. — Более того... у меня уже есть одна девушка на примете.       В покоях повисла тишина. Хафса внимательно изучала лицо дочери. Что-то здесь было не так. Шах никогда прежде не вмешивалась в подобные вопросы. Более того — сама избегала подобных разговоров. И вдруг теперь сама предлагает привести к брату новую наложницу? — С чего вдруг такая забота о Султане? — негромко спросила Валиде.       Шах едва заметно улыбнулась. — Разве сестра не может желать брату покоя?       Хафса не ответила сразу. В голове одна за другой мелькали мысли.       Или... она хочет отвлечь Сулеймана от Турны?       Если так... Это даже кстати. Пусть молодая невестка почувствует, что её положение вовсе не так прочно, как ей кажется. Беременность ещё не делает женщину хозяйкой дворца. Наконец Валиде медленно кивнула. — Хорошо.       Шах незаметно выдохнула. — Благодарю. — Но помни, — холодно добавила Хафса. — Если твоя затея обернётся скандалом, отвечать будешь ты. — Разумеется.       Шах склонила голову. В её глазах на миг мелькнул холодный блеск.

***

      Полумрак мягко окутывал покои. Лишь несколько свечей дрожали на подсвечниках, отбрасывая длинные тени на стены. Ибрагим медленно вошёл внутрь и, не зажигая новых огней, направился к столику.       Плеск вина нарушил тишину. Он поднял кубок, сделал небольшой глоток и устало прикрыл глаза.       День казался бесконечным.       Доклады, письма, заседание дивана, новые распоряжения, нескончаемые вопросы провинций. Словно этого было мало, Лютфи Паша сообщил о новых волнениях среди знати. Недовольство снова расползалось по государству, как трещины по тонкому стеклу. — Только этого сейчас не хватало... — едва слышно произнёс он.       В ближайшие дни предстояло отправиться в Стамбул. Не на день. И даже не на два. Бали Бей уже собирал людей, Матракчи готовил бумаги, а сам Ибрагим понимал — расследование мятежа давно зашло в тупик.       Он медленно провёл ладонью по лицу. И всё же государственные заботы были не самым тяжёлым грузом. Мысли неизменно возвращались к ней. К Хюррем.       Последние встречи, недомолвки, её холодная улыбка, отказ прийти прошлой ночью... Он всё ещё не верил словам о плохом самочувствии. Нет. Она намеренно избегала разговора. И всё же сегодня он решил иначе.       Он увидит её. Поговорит. Объяснит всё, что так долго оставалось между ними. Пусть даже она снова рассердится. Но он не хотел покидать дворец, оставляя их отношения в таком состоянии. Ибрагим коротко кивнул собственным мыслям. — Сегодня.       Визирь поставил кубок на стол и начал неспешно переодеваться. Тяжёлый кафтан соскользнул с плеч и бесшумно упал на спинку кресла. Следом мужчина расстегнул ворот рубашки. Пальцы привычно скользнули по застёжкам. Ткань медленно разошлась, открывая широкие плечи, испещрённые белёсыми следами старых ран.       Самый глубокий шрам тянулся через ключицу, другой пересекал ребра, ещё несколько хаотично ложились на грудь и левое плечо — безмолвное напоминание о годе, который он предпочитал не вспоминать.       Рубашка уже почти соскользнула с плеч, когда в дверь неожиданно постучали. Ибрагим нахмурился. — Не...       Но договорить не успел. Дверь распахнулась почти сразу. — Ибрагим Паша, а я тут...       Весёлый голос Севиндж оборвался на полуслове. Девушка застыла на пороге. Взгляд невольно остановился на мужчине. На расстёгнутой рубашке. На открытых плечах. На шрамах. Она не отвела взор сразу.       В охровых глазах мелькнуло удивление, затем растерянность, а после — совсем иное чувство. Не жалость. Скорее тихая боль от осознания того, что пришлось пережить человеку, которым она столько лет восхищалась.       Лишь спустя несколько долгих мгновений Севиндж будто очнулась. — Ох...       Она резко отвернулась, прижав ладонь ко лбу. — Простите... Простите, ради Аллаха... Я... должна была дождаться вашего позволения войти.       Ибрагим спокойно натянул рубашку обратно, застегнув верхние пуговицы. — Ничего страшного.       Он поднял кафтан с кресла и накинул его на плечи. — Просто в следующий раз стучи... и жди ответа.       Севиндж тихо усмехнулась, всё ещё не оборачиваясь. — Теперь уж точно запомню.       Только после этого она осторожно повернула голову. Её взгляд на мгновение вновь задержался на лице визиря. На старых шрамах. На спокойном выражении глаз. И неожиданно для самой себя она сказала совсем тихо: — Знаете... они совсем вас не портят.       Ибрагим замер лишь на долю секунды. Он привык слышать совсем другое. Жалость. Страх. Или неловкое молчание. Поэтому эти слова прозвучали почти... непривычно. Он слегка улыбнулся: вежливо, без тени кокетства. — Благодарю.       Затем, словно желая перевести разговор в другое русло, спокойно спросил: — Так что привело тебя ко мне в такой час, Севиндж?