Глава 11. За сценой

В гримерке пахло кондиционером для белья и пылью, тихонько гудела желтая лампочка на потолке и потрескивали белые – вокруг зеркала. Костя неосознанно теребил пуговицу на стилизованной рубашке с жабо. Открытая на экране телефона новая глава рукописи под так и прижившимся названием «Белый человек» захватила его внимание всецело. Пронзительная болезненность описаний состояния несчастного героя зацепила. Чувства персонажа множились, поглощая все вокруг своей чернотой, и их реалистичность сдавливала грудь вместе с тесным жилетом. Костя не сомневался, так натурально описать отчаянье можно, лишь испытав его. Он знал, он был там, и он чувствовал истину в болезненных словах. Слишком близкую, слишком живую. Его будто заново окунуло в собственные худшие дни. Он тяжело задышал. Воротник рубашки теперь душил, жилет давил на грудь стальной клеткой. Костя сполз со стула, чувствуя, как задыхается. Он заблокировал телефон и попятился ближе к стене, непроизвольно прячась за вешалкой с костюмами. Вжавшись спиной в угол, спрятал голову в коленях и спешно принялся расстегивать пуговицы. Руки не слушались, а в глазах все быстрее сгущалась темнота. — Пять минут до выхода, — огласила проскользнувшая мимо партнерша по сцене, Оксана, даже не заглянув в гримерку. Костя уцепился за цифру. Пять. На шестьдесят – три сотни секунд. На фоне вставшей перед глазами черноты нарисовался обратный отсчет, числа менялись, отмеряя время и Костино дыхание. Оставалось чуть больше двухсот секунд, когда главный актер пришел в себя, и смог даже застегнуть обратно довольно тугую пуговицу воротника. — Ты чего? — Оксана на этот раз зашла к нему. Не увидев сидящего на полу Костю из-за стены костюмов, она закономерно забеспокоилась. — Все нормально? — Да. — Он выдохнул и поднялся на ноги, отряхнул костюм. — Почти готов. — Ты, конечно, как обычно, — девушка вздохнула, оценив его так называемую готовность, и потянулась за расческой. Костя сел, чтобы Оксана дотянулась до его головы. Он прикрыл глаза, покорно позволяя поправить прическу. Несколько секунд показались очень долгими, в центре груди всё ещё клокотали остатки тревоги и ужаса, с закрытыми глазами их дребезжание ощущалось остро до боли в зубах. — Готово. Давай быстрее, не оставаться же мне без мужа. — Партнерша по роли похлопала его по лицу шутливо, заставляя проснуться, и первая выскользнула из гримерки. Костя проводил ее взглядом и еще раз оценил себя на вид. «Черные волны волос», «полночный омут глаз», «аристократичная бледность кожи», — ничего не находил он в себе из описаний своего героя, и это было не ново. Но вдруг он вспомнил Влада, от узнавания черт внешности покоробило. Что ему делать? Последние прочитанные главы ясно давали понять, что реакция будет острой, глубокой и, возможно, даже слишком сильной. Ярослава была чувствительной до боли, ранимой, нежной, и любой исход казался ужасающим. Косте одновременно хотелось защитить ее от Влада и от болезненной правды. Ирония была в том, что он мог выбрать лишь что-то одно, а второе неизбежно обрушилось бы на девушку. Но все сложные вопросы вскоре мгновенно потеряли свой вес, их груз исчез с плеч. Пришло время выходить, и Костя остался в гримерке. Тот, кто вышел, был уже иным человеком, говорил иными словами и испытывал иное. На два часа весь оставшийся за сценой мир прекратил существовать. На сцене разыгралась семейная драма и несколько любовных трагедий. Предательства, унижения, ссоры и на контрасте – нежные трепетные чувства, от которых до сих пор болел живот. Главный герой хотел забыть первую любовь и женился на строптивой дочке барона, хромой калеке, росшей без матери, презираемой семьей за неуемный характер. А он именно его и полюбил в ней, хотя не смог сразу себе признаться. Жена же полюбила его за тепло и заботу, за нежность, не свойственную мужчинам того времени, но и она себе не признавалась, слишком гордая. Они оба не вписывались, и нашли друг в друге свое счастье, но едва ли могли его оценить, томимые безответностью. Да и некогда было. Одна сестра жены понесла от герцога, что женился на другой девушке, другая – сбежала с женщиной, третья – погибла от болезни. Потом пришлось взять на воспитание осиротевших детей первой любви мужа. Когда тут думать о себе? Лишь много лет спустя несчастные супруги, взаимно убежденные, что любят неразделенно, смогли завести этот трудный разговор. Тот, что разрушил взаимность безответности. — …Я люблю вас, — произнес его герой чужим голосом, рушащимся от каждого слова, начиная финал. Зал замер в изумлении, поглощенный кульминацией. — Как никогда не любил её и как никого больше не полюблю. — К чему эти разговоры? Мы давно женаты, — смущенная признанием его супруга не обернулась, но хрупкие плечи опали. Он читал все по ее спине. — Хватит! Не обращайте мои чувства в шутку, — взмолился несчастный муж, с опасливой нежностью касаясь ее локтя. Девушка обернулась медленно и едва осмелилась взглянуть в его глаза. — А я думала, вы оцените. Я у вас научилась… — Молчите, пожалуйста. — Он рухнул на колени и вжался лицом в пышные юбки, моля о снисхождении. Её напускная усмешка ранила. — Я знаю, вы тоже меня полюбили. И знаю, что вы слишком горды, милая, чтобы признаться. Всему здесь моя вина, я потратил слишком много времени, цепляясь за прошлое. Своего, вашего, нашего времени… Я последний глупец… — Вы к себе слишком строги. — Женщина попыталась отдалиться, сбежать от смущения, но муж взял ее за руки и припал к ним губами, вымаливая прощение, которого она не могла дать, так как не была в обиде. — Я у вас научился… И мне жаль, что вы также строги лишь к себе, и никогда — ко мне, ведь я заслужил ваше порицание, я стою худшей кары, что вы могли бы низвести до меня… И всё же, — мужчина спрятал свое лицо в ее ладонях, плечи его дрогнули, и все тело в момент стало меньше. Жалобное, подавленное, слабое, но тянущееся к свету и надежде. — Мое счастье, молю, накажите лишь меня, но не себя. Не идите на поводу у гордости, не дайте ей запереть ваши чувства, не дайте ей лишить вас моей любви. А мне хватит и вины за то, что дал вам её слишком поздно… — Вы всегда считаете, будто знаете о моих чувствах лучше меня самой. — Девушка высвободила зацелованные ладони и потянула мужа за плечи вверх. — Поднимитесь уже с колен! Я не собираюсь наказывать никого из нас, ведь мы оба были равно слепы друг к другу… Любимый… Они смогли признаться, слились в сценическом поцелуе и взорвали зал аплодисментами. Забытый в гримерке Костя вернул себе тело, взял за руку недавнюю жену, теперь уже просто Оксану, и вывел на поклон. К ним сбежались остальные немногочисленные актеры, и нешироким рядом все вместе сделали еще несколько поклонов, пока утихали аплодисменты. Вновь пришло время возвращаться за сцену. Костя стал собой со всеми проблемами, задачами и скопившейся чужой усталостью. Но за это он и любил именно театр, а не кино. Он любил быть кем-то иным, и не мелкими сценками, не минутными дублями, а часами, целыми жизнями. — Костик, очнись! Цветы заберешь? — Леночка, одна из сценических сестёр Оксаны, выбиралась обычно из гримерки последней, и теперь, увидев ее в куртке, Костя удивился. — Нет, бери… — Спасибо. — Лена довольно улыбнулась и прижала к себе букет белых роз. — А ты чего сегодня такой зависший? Все ушли уже, а ты даже не переоделся… Костя озадаченно огляделся по сторонам, не поверив. Но, действительно, окружала пустота. И тишина, опять только гудение лампочек. — Да так. Это личное, не забивай голову. — Ну смотри… Если надо будет поговорить, напиши. Номер у тебя мой есть. И давай без этих странностей, ладно? — Лена заботливо похлопала его по плечу, и Костя благодарно улыбнулся. Пришлось поклясться, что он в порядке, чтобы отправить коллегу домой. Но был ли он на самом деле в порядке? И когда успело ускользнуть время? Костя потер глаза и взялся за разряжающийся телефон, чтобы оставить отзыв на главу «Белого человека», дочитанную аккурат перед постановкой. Ему действительно нравилось. Было слишком живо и болезненно до паники, внутренности выворачивало наизнанку… Как такое могло не понравиться? Это что-то настоящее.

***

Ярослава сидела в темноте своей комнаты, заглушая наушниками Катино сопение, и вытирала слёзы. Пока шла постановка, она как раз писала новую главу, и вся семья вдруг решила по очереди подойти с какими-то просьбами. Каждый глядел на монитор с текстом и махал рукой, не придавая значения этому занятию. Тому, что составляло всё её нутро, всю её суть и душу, не уделяли и секунды внимания. Была ли она тогда сколько-нибудь значима? Было ли в этом деле, во всей её жизни, что-то стоящее и ценное, если даже близкие считали это пустяком? Яся снова боролась с желанием все бросить. После мелочи, казалось бы. Такая слабачка… Но то ли она считала мелочами? Костины сообщения пришлись как нельзя кстати, им лучшего времени было бы не найти. Первые слезы отчаянья сменились иными, какими-то горячими, болезненными, но исполненными счастья. Слезами запретной любви к себе, признания собственной ценности, надежды на что-то большее… Яся в очередной раз нажала кнопку запуска голосового. «Прости, что голосовым, я немного в спешке, как обычно. — Неловкий смех, уже хорошо знакомый. — Я прочитал новую главу. Знаешь, это… Черт, сложно слова подобрать, это безумно круто. Пу-пу-пу… Нет, серьезно, как это словами описывать-то? Вот на то я и не писатель. — Он снова смеялся, устало и сдавленно. – Мне, честно, очень понравилось. Это было так больно, так плохо, что я теперь не могу жить без продолжения. Оно нужно как можно скорее. Когда там уже появится человечек? Всё должно начать налаживаться… Ну, пожалуйста… Мне нужно знать, что все будет хорошо…» Яся не смогла объяснить, как много всё это значило. Написала одинокое «спасибо», слишком сухое, поверхностное. Оно не передало глубины сомнений в себе. Сомнений, начинавших отступать, благодаря постоянным подтверждениям Кости. Еще раз на кнопку воспроизведения. Лежа щекой на столе, посреди темноты, нарушаемой лишь слабым светом экрана.