Глава 3

      Бев исчезла за задней дверью, бормоча что-то про головную боль, как обычно она делает после каждого нашего выступления, и откапывает пачку сигарет из-под кассы. Джефф и Дуги тоже ушли, оправдываясь домашними заданиями и комендантским часом. Семейное дерьмо. Учебное дерьмо. Нормальное дерьмо.           А вот девушка – она все еще здесь, все еще сидит в баре, как будто была постоянным клиентом, как Пьяный Сэм. В ошеломляющем проявлении самодисциплины я дважды прочесываю "Убежище" в поисках потерявшихся стаканов, прежде чем позволяю себе вернуться в ее сторону. Все это время я с ужасом думаю о ее присутствии, о том, как она стучит каблуками по табурету, как тает лед в ее стакане. О ее глазах, которые сверлят дыру между моими лопатками.          Она не смотрит на меня, когда я наконец подхожу, даже когда я ставлю пять грязных стаканов на стойку возле ее локтя. Я делаю вдох. Держать ли мне рот на замке? Сказать ли мне что-нибудь? Что я скажу? "Что ты думаешь?", "Ты единственный человек, который когда-либо слушал нас, тебе понравилось?"    "Я тебе понравился?"         – Неплохо.           Но первой заговорила она. Голос у нее низкий, немного прокуренный, но, возможно, это просто из-за того, что воздух в "Убежище" на 95% состоит из сигаретного дыма. Она опирается на барную стойку обоими локтями так, что я, как человек, отвечающий за уборку прилавков, считаю смелым решением. Ее глаза огромны и темны в тусклом свете, она смотрит прямо вперед через барную стойку, словно в дерьмовой мерцающей неоновой вывеске Бев спрятано какое-то сокровище.           – Выпивка или музыка?           – Определенно не выпивка, – ее рот искривлен в крошечной кривой улыбке. Интересно, какого цвета у нее помада. При таком освещении трудно сказать. – Я заказала Джек с колой. Не уверена, что поняла, что это такое.           – Все миксеры Бев упали с кузова грузовика, – говорю я. – Это наша лучшая “Кроук-а” кола. Больше двух и ты ослепнешь.          Она смеется. Звук настолько яркий, что я невольно моргаю.         – Я Пейдж, – говорит она, протягивая руку. Наконец-то она повернулась ко мне лицом, и я впервые вижу его. Веснушки – вот моя первая мысль, всего одно слово, как у неандертальца. Но это не совсем моя вина, потому что у нее их целая тонна, они разбросаны по носу и щекам и обрамлены взъерошенными темными волосами длиной до подбородка.          – Эдди, – говорю я. Где-то на первом слоге раздается писк, и я понимаю, что зря протягиваю руку в ответ.          – Мансон, верно?          Я сдерживаю гримасу. Игра окончена. Она знает, кто я, а значит, ни за что на свете не станет задерживаться здесь ради очередного "Джека и Кроука".           – Да? – говорю я. Вышло слишком оборонительно, но я знаю, что будет дальше. Лучше поскорее запустить этот разводной мост.          Но она просто улыбается, довольная собой, что застает меня врасплох.           – Я подумала, что это ты, – говорит она. – Когда я увидела вашу группу там. Вы, ребята, хорошо поработали.          – Э-э, – это почти все, что я могу сказать.          – Шоу талантов. Зима 1981 года. Вы исполнили кавер на "Prowler", который стал полным провалом.           Полный провал – это щедро. Нас выгнали со сцены на середине выступления, и всю следующую неделю члены родительского комитета стучались в двери наших предков с опасениями, что "Ржавый гроб" пытается обратить их драгоценных малышей в сатанистов.          Кем бы ни была эта девушка, она была там и стала свидетелем этого. Мне кажется, что я должен испытать момент узнавания, но я специально не делаю этого, и после нескольких мгновений пристального взгляда, Пейдж сжалилась надо мной.          – Пейдж Уорнер, – говорит она. – Старшая школа Хоукинс, класс 82-го года.          Это, по крайней мере, звоночек.           – Уорнер...           – Мой брат все еще учится там, – говорит она. – Одиннадцатиклассник. Он в команде по бейсболу.           А это значит, что он, скорее всего, хотя бы раз пытался выбить дерьмо из одного из моих ребят из "Адского пламени".          – Хочешь еще? – спрашиваю я, потому что, если и есть что-то, чего я не хочу делать прямо сейчас, так это обсуждать взлеты и падения спортивных команд старшей школы.          Ее бровь поднимается, будто она знает, что я делаю.          – А я от этого не ослепну?           – Разве можно жить без небольшого риска?         Я огибаю бар так плавно, что это впечатляет даже меня самого. Остается около пяти минут до того, как Бев оклемается от своего “приступа мигрени”, который на самом деле является перекуром, и накричит на меня за то, что я валяю дурака, значит я собираюсь использовать каждую секунду с пользой.          – Крепкое или слабое спиртное?           – Слабое. Мне нужно встретиться со своими родителями сегодня.          Я смешиваю ее напиток, выливая почти целую банку нефирменной газировки в ее стакан и протягивая его.           – Итак, – говорю я, наблюдая за тем, как она делает глоток. – Ты, должно быть, в гостях. Потому что я не видел тебя здесь раньше.           – М-м, – хмыкает она, наблюдая за мной через свой бокал.          – М-м, – повторяю я, морща нос. – Не притворяйся, что это ответ. Ты выбралась из этой дыры, а теперь вернулась... насколько долго это бы ни было. И по какой-то причине решила, что хочешь выпить здесь, хотя в городе полно мест, где у тебя меньше шансов наблевать на парковке.          – А что, если я скажу, что это единственный бар на двадцать миль со сценой, а я хочу послушать живую музыку?          Я окидываю взглядом дерьмовые усилители, скрипящую сцену.           – Я бы сказал: что плохого в том, чтобы проехать двадцать одну милю? – она снова смеется. – Если только ты не хотела увидеть нас специально.          – Пока твое эго не начало раздуваться, нет. Это просто счастливое совпадение.           – Счастливое, да?          – Конечно, – она пожимает плечами, проводя пальцем по ободку своего бокала. – Моя бабушка умерла, и ее дом – практически минное поле. Она обычная барахольщица. Я прилетела на несколько недель, чтобы помочь родным разобраться со всем этим, и это ужасно. Мы нашли, ну не знаю, три мертвых кошки?          – Слишком много мертвых кошек.          – Много мертвых кошек, – соглашается она. – И, может быть, это все из-за животных жертвоприношений, но я действительно скучаю по Лос-Анджелесу. Это самое близкое к ”The Roxy” место, которое можно найти в Хоукинсе, Индиана.          – Ого, Лос-Анджелес? – вау. – Вау, – я качаю головой, пытаясь прогнать видения песка, прибоя и солнечного света. – Мне стало жалко тебя уже за то, что тебя притащили сюда обратно. Но притащить из Калифорнии?          Она склоняет голову набок.          – Не все так плохо.           Что-то в том, как она смотрит на меня, выводит меня из равновесия, и я наконец-то понял, почему. Это так непривычно, вот в чем дело. Обычно, когда кто-то смотрит на Эдди Мансона, они видят городского урода, фрика. Но Пейдж... она смотрит на меня как на человека.          Человека, которого она хочет съесть.          Я не был в такой ситуации с момента моего катастрофического поцелуя с Ронни пять лет назад. Была Николь Саммерс, в десятом классе, и что особенно запомнилась – Кас Финниган в начале этого года. Но в обоих случаях я сразу понял, что эти девушки были со мной... из-за спора. Они не хотели узнать меня получше. Они просто хотели рассказать своим друзьям, каково это – встречаться с уродом.           Не то чтобы это было душераздирающе. Я не стремился стать чьим-то парнем. Но под взглядом Пейдж...          – Итак, – я прочистил горло. – “The Roxy”, да?           – “The Roxy”, “The Troubadour”, “Whisky a Go Go”... в любой вечер я обычно нахожусь в одном из них          – Звучит... честно говоря, похоже на рай.           – Так и есть, – говорит она. – В некоторые дни это правда. Но большую часть времени это просто моя работа. Я скаут. Ну, младший скаут. Помощник скаута.          – Типа... – Я поднимаю три пальца в приветствии. Ее нос снова сморщивается в улыбке, веснушки пляшут.          – Типа на звукозаписывающем лейбле, умник. WR Music. Я работаю на Дэйви Фицроя, он...          – Я знаю, кто такой Дэйви Фицрой, – я чувствую себя немного обморочно, а может, просто немного сумасшедшим. Это объективно безумный опыт – слышать, как кто-то в Хоукинсе вскользь упоминает человека, чье имя я видел только в мелком шрифте на обложках самых любимых пластинок. – Он гений.         – Конечно. Помимо всего прочего.          Борясь со своей звездной дымкой, я поднимаю на нее брови.           – Есть что рассказать?          – Есть... – она прерывает разговор с ехидным смешком. – У меня за плечами два года, за которые я уворачивалась от обкуренных гитаристов и пьяных барабанщиков, которые думают, что способ добраться до моего босса – это приставать ко мне. Не то чтобы это помогло, если бы я была вовлечена в это дерьмо. Любимое занятие Дэйви – отказывать людям, а единственный способ получить повышение в WR – подписать с кем-нибудь контракт, это значит, что я оказалась в забавной ловушке, пока Дэйви не уволит меня или я не уйду, – она пьет свой напиток, и теперь слова звучат быстрее. – Я хожу на все эти концерты, особенно на те, где выступают музыканты, которых люди еще не знают. Ищу таких, как ты, как "Ржавый гроб”, которые вечно играют в захудалых забегаловках. Но даже если они великолепны, я никогда не находила группы, которую Дэйви взял бы к себе. У них нет того, что он ищет.          – И что же он ищет?          – Чего-то настоящего. Ты всегда можешь сказать, когда кто-то действительно является самим собой на сцене. Когда находишь это, ты не можешь отвести взгляд, – Она постукивает по льду в бокале накрашенным черным ногтем. – Только между нами... и это секрет...          Я прижимаю руку к сердцу.           – Обещаю, что сохраню это в тайне.           – ...Я не уверена, что смогу еще долго биться головой о стену. Я имею в виду, я люблю музыку. Я даже люблю музыкальный бизнес, или то, чем он может стать. Но если в нем нет места для меня...          – Школьник.           Это голос Бев, пронзивший ночь. Я отшатываюсь от барной стойки, сжимая тряпку в обеих руках, словно она защитит меня от пятифутовой приливной волны с табачным запахом, обрушивающейся на меня.           – Я говорила тебе заменить PBR десять лет назад, а у нас до сих пор ничего.          – Секундочку, Бев... – говорю я, но Пейдж уже допивает остатки своего напитка и отходит назад, закидывая сумочку на плечо.          – Увидимся, – говорит она.          – Школьник.           – Я буду здесь, – говорю я и наблюдаю, как она обходит стороной Пьяного Сэма и выходит через парадную дверь. А когда я направляюсь в подсобку, чтобы забрать бочку Бев, я понимаю, что улыбаюсь.          “Что-то настоящее. Когда находишь это, ты не можешь отвести взгляд.” Кажется, я прекрасно понимаю, что имеет в виду Пейдж.