Глава 4

      Я все еще не перестаю гудеть, пока веду фургон в Филадельфию. В другом мире, может быть, в том, где сейчас не два часа ночи, я мог бы ещё и напевать. На седьмом небе. Как там говорят в романтических фильмах?           Люди, как ты. Это не та фраза, но именно так сказала Пейдж. Будто это был комплимент. Люди, как ты.           Я привожу себя в чувства, паркуюсь на гравийной дорожке перед домом.           Соберись, Мансон. Поспи немного, у тебя голова идет кругом.          Но проще сказать, чем сделать, потому что, как только я открываю дверь своей машины и выпрыгиваю на траву, замечаю то, от чего мое сердце, словно ныряющий лебедь, проваливается в желудок. Свет на кухне горит, тускло просвечивающийся сквозь щель в шторах, когда я знаю, что этого не должно быть. Но не это меня так напрягает; эта честь принадлежит двум парам обуви прямо у входной двери. Первые – старые, очень чистые, аккуратно стоявшие у стены. Другие – грязные, разбросанные, левый ботинок где-то в другой стороне.           Именно из-за этой пары у меня подскакивает давление. Я знаю эту обувь. Я видел, как они уходят из моей жизни столько раз, что я даже не смог сосчитать.           Моей первой мыслью было вломиться во входную дверь так быстро, как могу. Но я не собираюсь дать этой обуви удовлетворение от моей суеты. Так что я неспешно беру гитару с заднего сидения фургона, закидываю ее на свое плечо и поднимаюсь по ступенькам к двери.           Отец занимает оба стула на кухне, когда я вхожу, низко ссутулившись на одном и положив ноги в носках на другой. На столе перед ним стоит банка SpaghettiOs, из которой торчит ложка. Он даже не потрудился полностью открыть крышку банки. Она торчит в сторону, как острый лепесток, охраняя то, что должно было стать моим ужином.           Мой дядя Уэйн не потрудился занять место. Он прислонился к прилавку, руки засунуты глубоко в карманы, пластиковый пакет с продуктами валяется на полу у его ног. Это не такое уж и редкое зрелище; каждые две недели или около того я застаю его за запихиванием ужина в микроволновку, консервированных супов на заставленные полки и в заплесневелый холодильник.         – Вот и он! – восклицает папа, как только видит меня, свесив ноги со стула.          Уэйн просто кивает в мою сторону, не отрывая взгляда от отца. Он улыбался не часто, но сейчас на его лице застыл глубокомысленный хмурый взгляд, который всегда появлялся только при виде своего брата.            – Не поздороваешься со своим стариком? – спрашивает отец, и я понимаю, что стою в дверях и гляжу на него уже больше двадцати секунд.           – Когда ты вернулся? – спрашиваю я.           – Пару часов назад. Пробки на I-80 был бешеными.           – Джолиет?            – Кто-то говорил о Джолиете? Может я был в Чикаго.          – Государственная тюрьма находится в Джолиете, – говорит Уэйн.           Отец высунул язык в сторону брата.          – Вы в меня мало верите, – он встает, разводит руки. – Как насчет обнимашек?           Мне следовало почувствовать нежелание, вместо того чтобы сделать шаг вперед. Мне следовало развернуться в обратную сторону, сесть в фургон и уехать в ночь. Эта история каждый раз начинается одинаково – с объятий, пахнущих кожей, сигаретами и аптечным одеколоном. И заканчивается она тоже одинаково.           Я обнимаю его.           – Рад видеть тебя, пацан, – говорит он, для пущей убедительности несколько раз ударяя меня по спине. – Я скучал по тебе.           Не настолько, чтобы позвонить, думаю я. Почему бы, черт возьми.           – Не настолько, чтобы позвонить.          Он отступает назад, держа меня на расстоянии вытянутой руки.          – Ты слишком умен, чтобы нуждаться в моем присутствии. Правда, Уэйн?           Уэйн просто переводит взгляд с отца на меня.           – Я привез тебе еду, – говорит он.           – Еду, – отец щелкает крышкой SpaghettiOs, и соус разлился по кухонному столу. – Это чудо, что у тебя нет цинги, если ты ел это дерьмо.           – Спасибо, – говорю я Уэйну.           – Напомни мне сделать тебе настоящую еду, – продолжает отец. – Мы заедем в «Биг Бай», купим приправы, сахар, муку. Ингредиенты. Ты помнишь, что за ингредиенты, Уэйн?          Его дразнящая улыбка приглашает меня присоединиться, посмеяться над дядей, как и он сам, и, честно говоря, мне трудно удержаться. Но я подавляю этот порыв и заставляю себя внимательно изучить его лицо. Папа никогда не приезжает без причины, а его “причины” заканчиваются взрывом. Чем раньше я выясняю, зачем он приезжает на этот раз, тем раньше выбираюсь из радиуса взрыва.           – На сколько ты остаешься на этот раз?           Отец закатывает глаза.           – Ты проводишь слишком много времени с твоим дядей. Ты звучишь прямо как он. “На сколько на этот раз, на сколько на этот раз?”.           Плечи Уэйна напрягаются.           – На сколько, Эл?           Отец пожимает плечами.           – Не знаю.           Ну он хотя бы честен. Если бы он сказал что-то вроде “я останусь”, я бы выставил его за дверь.           – Отлично, – выдыхаю я, хватая пиво из холодильника. Обычно я не пью после смены в “Убежище", так как липкий запах пролитого “Bud” уже въелся в мои поры, но сегодня, похоже, будет исключение.          – Эдди...           – Возьми себе пиво, – говорю я, захлопывая холодильник и поворачиваясь к нему лицом. Но выражение его лица останавливает меня.          Эл Мансон – человек, который занимает пространство. Воздух, внимание, второй стул на кухне – если это свободно, это его. Но настоящая магия Мансона заключается в том, как трудно ненавидеть его за это. Он может украсть поцелуй у девушки байкера и все равно закончить вечер игрой в бильярд с этим парнем. У него есть улыбка для всех, обаяние придурка. Я даже видел, как он заставлял смеяться сурового шефа Хоппера. Если вы встретите Эла Мансона, вы не сможете не полюбить его.          Я унаследовал его волосы, его фургон и его гитарные медиаторы. Но никто не любит Эдди Мансона с первого взгляда.          Вот почему меня шокирует, когда я понимаю, что Эл Мансон, стоящий сейчас на моей кухне, выглядит, честное слово, маленьким. На его победной ухмылке появились трещины, его “Магия Мансона” меркнет. Он не перестает изучать потолок. Он не хочет встретиться со мной взглядом.          Дядя Уэйн тоже не пропустил этого. Он бросает на меня предупреждающий взгляд, как будто знает, что будет дальше. Потому что, конечно, знает. Он исполнял этот танец даже больше раз, чем я.          – Уже довольно поздно, Уэйн, – Говорит отец. – Думаю, тебе пора домой.           Мышцы на челюсти Уэйна напрягаются настолько, что готовы вывихнуться. Проходит несколько секунд, но в конце концов он разжимает зубы, чтобы сказать:          – Комната в трейлере уже приготовлена, если тебе это нужно, Эдди.          – Не нужно.           – Мгм, – Уэйн натягивает шапку на уши и идет к входной двери. – Увидимся, Эл.           Отец отдает ему насмешливый салют.           – Не сомневаюсь.           Затем дверь с грохотом захлопывается. И теперь я и папа остаемся одни на кухне впервые за год.           Он качает головой.           – Ты можешь поверить, что мы оба застряли в грязи?           Но меня не так легко отвлечь, особенно когда на папином лице все еще написаны проблемы.          – Что случилось?           – Я... – отец делает глубокий, дрожащий вдох. – Я проебался.           Вот она. Причина.           – Копы?           Он качает головой.           – Я... я допустил несколько просчетов. Одолжил немного денег не у тех людей. Теперь они хотят их вернуть.           – Каких денег?           – Ты поверишь мне, если я скажу, что отдал их на благое дело? – В его глазах на мгновение мелькнула искра юмора. – Пожертвовал голодающей вдове и ее трем детям? – я просто смотрю на него, и искра исчезает, – Не думаю. Ладно. Это долг за азартные игры. Я только что вышел из двухмесячного заключения в тюрьме FCI в Колорадо. Фрэнки и его парни подобрали меня, и мы собирались выпустить пар, сходить в казино. – Он улыбается мне, немного бледный, – Думаю, казино нанесло мне ответный удар.           – Сколько?           – Десять штук.           Мой пульс гудит в ушах.           – Господи, папа.           – Я знаю, знаю, но послушай...           – Кто эти люди? Они идут за тобой? – если они следили за ним до самого Хоукинса, значит ли это, что я на прицеле? А если я под прицелом, то Уэйн? А Ронни? Каков радиус действия этой шрапнели? – Они идут сюда?           – Слушай, – он делает шаг вперед, рука на моем плече. Она твердая и уверенная, чего не скажешь о его злобной ухмылке, и я чувствую, как мой пульс начинает замедляться. – Они не приблизятся к нам. Я обещаю.           – У тебя есть десять тысяч долларов, о которых я не знаю?           – Пока еще нет. Но будут, – Папа берет с прилавка мое пиво, прежде чем я успеваю запротестовать, но не пьет. Вместо этого он втискивает его мне в руку, обхватывая пальцами холодную банку. – Давай. Присядь на секунду.           Я сажусь, отодвигая стул, который он использовал для своих ног. Он садится напротив меня, чтобы смотреть мне прямо в глаза.           – Через несколько недель из Пайн-Мидоу, штат Орегон, отправится грузовик, – говорит он. – Примерно через два дня он проделает полный путь через всю страну и въедет в Балтимор.           – Это начинает напоминать урок математики.           – Тогда подними руку, если тебе есть что сказать, – отвечает папа, и я не могу удержаться от смеха. Магия Мансона никогда не подводит. – Сейчас об этом грузовике. Самое главное в этом грузовике... это то, что в нем, – он опирается локтями на стол, сутулясь. – Трава на миллион долларов, упакованная и готовая к распространению по всему восточному побережью. Все завернуто и готово для нас.           В моих ушах снова раздается рев. Я пристально смотрю на него.           – Ты... ты хочешь украсть миллион долларов из...           Отец смеется, как будто я говорю безумные вещи на этой кухне.           – Ты шутишь? Даже если бы я мог развернуть это дерьмо, что бы я делал с миллионом долларов? Нет, я просто говорю о том, чтобы взять достаточно, чтобы покрыть этот долг. Если пирог такой большой, как этот, никто не заметит, что не хватает крошечного кусочка.           – Кусочек в десять тысяч долларов... – бормочу я.          – И что? – папа пристально смотрит на меня. – Что думаешь?          – Я думаю... что ничего из того, что я скажу, не изменит ситуацию, – поднимаю за него тост. – Сам развлекайся.          – Нет, парень, ты не слушаешь, - говорит папа. – Эта работа не то, с чем я могу справиться в одиночку. Мне нужна еще одна пара рук. Мне нужен ты.           По мне распространяется оцепенение, которое не имеет ничего общего с поздним часом или несколькими глотками дешевого пива, циркулирующего в моём организме. Вот почему вид его ботинок заставил мое сердце провалиться сквозь пол. Я думал, что понял причину, которая заставит меня на этот раз спрятаться, но я ошибался.           “Завернуто и готово для нас”. Вот что он сказал. Дело не только в том.          Эл Мансон в беде. Дело в том, что он хочет использовать меня, чтобы выбраться из нее. Если отец добьется своего, я буду не просто сопутствующим ущербом. Я стану частью взрыва.          – Эта работа не требует особых усилий, – говорит отец, не обращая внимания на мой внутренний кризис. – Мы доберемся до грузовика, возьмем то, что нам нужно – не тонну, но достаточно, чтобы что-то изменить. Часть для меня, часть для тебя.           – ... для меня... – повторяю я сквозь шок.           Отец ухмыляется.           – Да ладно, ты же не можешь сказать мне, что такая сумма денег не изменила бы твою жизнь.           – Неважно, что она изменит, - говорю я. – Я не собираюсь в это ввязываться.           Он качает головой всего раз. Это так близко к отцовскому разочарованию, что у меня волосы на затылке встают дыбом.          – Ты не можешь так быстро принять решение.           – Могу. Найди кого-нибудь другого, кто подержит твою сумку для тебя.           – Это должен быть ты, Эдди.           – Почему?           Он ничего не говорит. Просто сидит и смотрит на меня с открытой, самоуничижительной улыбкой, которая вырвала чертову усмешку у Джима Хоппера, и я внезапно понял, что больше не могу находиться в этой комнате. Я встаю, несколькими глотками осушаю пиво и вытираю рот рукавом.          – Диван там, где ты его оставил. Думаю, там одеяло еще есть.           – Спи на нем, – он кажется таким уверенным в себе. Я на секунду представляю, как кидаю в него свою пустую бутылку, но вместо этого вынужден смахнуть открытую банку со SpaghettiOs.          – Иди к черту, – говорю я, направляясь к двери кухни.           – Рано или поздно это произойдёт, парень, – говорит папа, когда я сворачиваю в коридор, так тихо, что я почти не слышу слов. – Как быстро я туда попаду, зависит от тебя.