Глава 4. Уже не смешно

Billie Eilish — Everything I Wanted

If I knew it all then, would I do it again?

Утро сегодня пахнет тем тревожным теплом, в котором просыпаться не очень-то хочется, но тело всё равно решает за тебя. За Бриану её тело решило уже слишком много. Ей не тепло. Не тревожно. Ей душно и тошно. И ещё как-то слишком просторно. Эшли рядом нет. Подушка примята и ещё хранит в себе аромат его шампуня. Простыня сбита. Уголок одеяла отброшен небрежно. Как будто человек проснулся и сразу пошёл решать стратегические задачи. Впрочем, так и было. Эшли в одних трусах курсирует по кухне. Поднимает жалюзи — солнце сразу тенями-полосами по потолку. Потом открывает холодильник — старенький, с дрожащими пластиковыми отсеками в дверце. Быстро пробегается глазами по полкам. Находит арахисовую пасту и малиновый джем. Выуживает из шкафчика хлеб для тостов. Собирает из этого нехитрого набора завтрак для Брианы. Кроме тостов она почти ничего не ест. Как только из тостера высовываются подрумянившиеся бока, Эшли открывает кухонное окно на проветривание. Знает, что запах чего угодно для Брианы в последние недели как спусковой крючок. Кухня пахнет тостами. Кухня не должна пахнуть вообще ничем, если она сейчас сюда спустится. Она спускается. Медленно и тихо, исхудавшая до прозрачности. Футболка на ней тёмно-серая — мятая, домашняя и почти нелепо длинная. Живота нет. Есть тёмные круги под глазами, просвечивающие вены на руках и тупая разбитость. Тринадцать недель. Приложение на телефоне, которое она поставила, потому что «ну пусть будет», говорит, что плод на этом сроке размером примерно с небольшой персик. В её матке сейчас живёт существо размером с персик. Господи, зачем я вообще это знаю. — Доброе утро, — говорит Эшли. Выкладывает на тарелку два тоста. — Для тебя — может быть, — буркает Бриана. Усаживается на скрипучую деревянную табуретку с кривыми ножками, подтягивает к себе колено и куксится. Она опять не спала нормально. Потому что её то тошнит, то изжога, то опять тошнит; то она мёрзнет и ворует у Эшли одеяло; то психует и отбрасывает его так, будто её обидела собственная терморегуляция. Потому что жарко, блядь. — Поешь? — осторожно спрашивает Эшли, придвигая тарелку. Стол обычный. Деревянный. Без скатерти. — Сначала попробую почистить зубы и не блевануть, — фыркает она и встаёт. Уходит в ванную. Зубная щётка в стакане смотрит на неё как наказание. Бриана всё равно берёт. Приноравливается. Не блюёт. Почти. Это уже успех. Она выходит. Даже не пытается собрать волосы и привести себя в порядок хоть как-то. Просто снова плюхается на табуретку и смотрит на тосты. Тосты смотрят на неё. — Стол переговоров? — нервно усмехается Эшли. — Да замолчи, — отмахивается она. Кусает тост за самый уголок. Жуёт. Глаз зацепляется за календарь на стене. Воскресенье. Нормальный человеческий выходной, если не считать того, что график у неё плавающий. Салон даже в её обрывистых мыслях пахнет аммиаком, осветлителем, десятью разными видами краски — и местом, которое она ненавидит с тех самых пор, как забеременела. Кусок промасленного хлеба встаёт поперёк горла. Она тяжело сглатывает. Прижимает пальцы к переносице. Закрывает глаза. — Я даже тосты есть не могу, — жалуется куда-то в пустоту. — Спать не могу. Работать не могу. Выдерживает паузу.        — Особенно работать. Эшли выключает воду. Вытирает руки полотенцем. Отбрасывает его на тумбу у раковины.        Вздыхает и тяжело опускается на стул напротив. — Я вижу. Да, Эшли. Конечно. Ты очень помогаешь. Бриана поднимает на него глаза. Тусклые. Какие-то блёкло-голубые. И не говорит ничего. А Эшли — Эшли говорит. — Просто… а что ты предлагаешь? Уволиться? — А может и уволиться, — отвечает Бриана неожиданно жёстко. — Почему нет. Он поджимает губы. — Ты же знаешь, что у нас сейчас всё не очень с деньгами. — Я знаю, — кивает. — Но я не вытяну этот ад до родов. «Роды». Ужасное слово. Иногда Бриана надеется, что случится замершая. Иногда надеется, что будет выкидыш. Что-нибудь, что отрежет её от этой омерзительной новой реальности, в которой от всех тошнит, мир воняет, работа бесит, а мужа хочется убить нахуй в первую очередь потому, что он муж. А потом она ругает себя. А потом ненавидит. А проект по развитию человека у неё внутри успешно продолжается. Недавно был первый скрининг. Она это видела своими глазами. Без щенячьих восторгов, слёз и «о боже, моя кровиночка». Просто видела. И вышла с таким постным лицом, что женщина, сидевшая в очереди за ней, посмотрела как на ебанутую. Ей было насрать, а потом укачало в машине. Лучшее состояние женщины. Как же. Теперь она сидит в этом дурацком жёлтом свете на кухне, вяло жуёт остывающий тост и думает, где её жизнь свернула не туда и какого хрена Эшли прицепился к деньгам именно сейчас. А Эшли, конечно, именно сейчас нужно договорить. — Я не говорю «нет», Бри. Я не понимаю, на что мы жить будем. — Он сцепляет пальцы в замок. — Хочешь увольняться — класс, поддерживаю. Просто… не сейчас. — Я тебя сейчас ударю. Он жмёт плечами. Давай. Она ударяет. Мысленно. И выходит с кухни. Эшли смотрит на недоеденный и давно холодный тост, джем на котором уже подсох по краям. Выдыхает. Долго и тяжело. Следующие полдня они проводят порознь — Бриана в спальне лежит пластом, Эшли в гостиной сидит над цифрами. Он за столом, с карандашом в руке, весь обложился бумагами. Ноутбук горит ему в лицо слишком ярко — плевать. Он сидит и считает. Страховка. Больницы. Роды. Ребёнок. Машина. Налоги. Господи, налоги. Где-то на лбу залегает глубокая складка. Эшли смотрит на суммы. Эшли, если честно, в ахуе. Он откидывается на спинку стула. Спина выстреливает болью вдоль позвоночника. Эшли морщится. И понимает, что одним тренерством семью не прокормит. Думать. Надо думать. Эшли больше не может думать. И не думать не может тоже. Решать нужно в ближайшее время. После мучительного боя с подсчётами это единственное, что остаётся в его истощённом мозгу. Брать подработку. Или две подработки. Или вообще искать новую работу. Когда он прибирает бардак на столе, его не то чтобы отпускает — просто в голове впервые за месяцы начинает строиться какая-то новая траектория. Туманная. Стрёмная. Но траектория. Бриана лежит уже третий час. Или четвёртый. Она не знает. Пробовала спать. Потом умирала от изжоги. Потом смотрела что-то бессмысленное на телефоне. А теперь смотрит в потолок и разглядывает отваливающийся плинтус так пристально, будто на нём написано, что делать: с проблемами, с ребёнком, с жизнью — со всем… этим. Завтра смена. Восемь часов ада. Липкие, тесные, пахнущие концентрированным пиздецом восемь часов. Бриана так больше не может. И не хочет. И вообще. Если в жизни и так всё уже поехало по пизде, то какого чёрта она до сих пор цепляется за старую работу? Вечером Эшли, вымотанный и хмурый, молча притаскивает ей плед и таблетки от тошноты. Она берёт. Тоже молча. — Я тоже устал, чтоб ты знала, — тихо бурчит он ей в макушку. Обнимает со спины наполовину, криво-косо — как всегда обнимает, когда они дуются друг на друга. — Я и так знаю, — бесцветным голосом отвечает Бриана. Дальше диалог не продолжается.