from hand to hand

Некоторые люди скрытны и таинственны ради защиты своего прибежища страхов и стонущей души. Защиты от остальной (основной) массы, преимущественно пренебрежительной, не наблюдательной, не знающей и не видящей-

воздушного прихрамывания на вывернутых пальцах ног, завёрнутых в слои и слои носков; подрагивающих ноздрей, губ, встречающих еду, как первый день весны или ломку; странного поведения; подозрительного предложения… 

Незачем давать пренебрежительным сенсацию о существовании бедных, ненужных, растлённых, использованных… Пока это сделано для их удовольствия, а не себя…

Элоди Моро 

***

Пурпурные 14.

Микс — Lana Del Rey

Дети Моро не доверяли родителям — слишком уж часто бизнес отца, крики матери настигали их, — не записывали секреты, не говорили слишком громко или с кем попало.  Осмотрительно запирали двери, если решали пошептаться.  Когда предсказание впервые срежиссировало постановку во сне Элоди, она не заикнулась о нём при всех. Сны были её. Присвоенные правом. И… иногда подаренные брату.  Потому сестра выпалила, только сумерки упали за окном:  “Ты ведь спасёшь меня? Я права, Жан?”  Завозились простыни соседней койки. Жан буркнул:  “Пташка, ты бредишь?” “В моём сне… Я умерла, я утонула,” проскрипела Элоди. Сердце в ужасе трепыхалось. “Там были красные вспышки и плотная боль… Повсюду. И ты тоже был… Но я не поняла, ты успел спасти меня? Ты ведь успел?” Голос потрепался от волнения; Жан понял, что Элоди сама на себя нагоняет панику.  Успокоить от наводняющих паникой волн кошмара её могла лишь твёрдость настоящего: Жан потянулся и в темноте нашёл белёсый в блике луны кулачок. Крепчайший. И сжал легко.  (Прикосновение) “Конечно… Драгоценная, ты помнишь? Я никогда не покину тебя.” (Голос)  Только они и были друг у друга.  Друг для друга. В случаях, разочаровывающих родителей, тех, сжимающих кулаки мамы, не обираемых претензиями, шлепками и щепаниями, мучениями…  “Она злая… Бывают злые люди, она просто злая, быстрая в решениях… Она… Она,” плакала сестра утром, лелея удушенную шею.  Жан был с ней.   Судьба благоволила: напоролся, пока мрак не растаял ещё в лучах милого солнца, пока мать топила Элоди в пузатой ванной.  Мерное бульканье выходило из-под воды, пузыри лопались визгом: “Шлюха! Для кого намалевалась, а, моей косметикой?! Мало того, что уродка, так и воровка ещё! Скажи, блять, вот кому сдалась твоя рожа??” Легко вспомнилось предсказание.  Я умерла, я утонула…  Легко ужас повёл щиколотки, приказал.  Жан дёрнул хвост матери холодно и резко, задыхаясь, вытащил разбитую сестру на борт жизни.  Мыльная чёлка шлёпнулась ей на лоб. Слюни вылетели изо рта.  “Элоди?” вымолвил Жан.  Элоди закашлялась.  Заплевалась, но заговорила, оправдывая мать…  Забилась, треся красными щеками.  “Жан, Жан, о Боже,” сиплые хрюки громыхали из груди. “Что… Что ты с ней сделал?” Жан не обернулся, не проверил. Что он сделал? Обнял сестру.  “Хочешь позавтракать?”  “Жан…” крючила та плечи.  “Давай позавтракаем.” Увёл Элоди, всю дрожащую, слезоточивую, не давая рассмотреть потерявшего сознание монстра. И сам не взглянул, боясь… Себя, того, что мог сотворить не нарочно.  “Жан,” продолжала нашёптывать Элоди, усаженная за кухонный стол. Оглянулась в панике, хотя и знала, что отца не найдёт, не в это время.  Стол до сих пор не убрали с прошлого приёма; на скатертях размякали объедки, тарелки, недопитый алкоголь.  “Тебе нужна аптечка?” шарился Жан в шкафчике.  “Там была кровь?” вместо ответа атаковала Элоди.  “Если и была… То ты уверена, что не твоя?” встретил он удар.  Разлил по стаканам молока, пододвинул к Элоди торт… Кусок, источённый холодильником.  Лицо сестры смялось. Пальцами, полными изгрызённых угнетений, она вцепилась в колени. “Зачем… зачем ты её так?..” Я не рассчитал силу из-за тебя! — подумал Жан.  “Я волновался,” сказал, заточив ярость внутри себя. “То, что мы делаем, часто находится не под нашей волей. И эмоции, и убеждения, и обстановка, и важные люди… Всё влияет на решения. Ты важна, твоя жизнь важна, и я сохраню её, несмотря ни на что.“ дал клятву. “Если бы мне пришлось заново войти в ванную, если бы мама снова… Я бы покалечил её ещё раз.“ “Это просто сон,” заповторяла сестра, не слушая брата.  “Какой сон!? Ты в нём мертва,” задушенно произнёс Жан. “Теперь с тобой всё в порядке. Хэй? Мне ущипнуть тебя, чтобы убедилась?” “Пусть и это окажется сном! Ужасным! Ужаснейшим! Хочу опять проснуться в мокрой постели с ощущением, словно меня вырвали из могилы, но не быть здесь! Жан, ты ведь совершенно не жестокий, ты не можешь быть!..” заплакала Элоди, сгибаясь пополам.  Ничто не могло утомить её слёз.  Их неотвратимость, их скорбь преследовали каждое следующее предсказание Элоди. Больше Жану она сны не доверяла.  Игнорировала. 

O Children (Nick Cave & The Bad Seeds) 

“Элоди! Как себя чувствуешь?”; “Вкусные блины, правда, Элоди? Ещё от двух не лопнешь, хочешь?”; ”Тебе нужен пластырь, Элоди? Я видел, как ты упала на площадке…” улетало в воздух безынертно.   

“Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди, Элоди…” Жан бесил сестру по вечерам.   

“Не хочешь сказку? Ох, хочешь? Конечно, я могу прочитать «Рапунцель», она и у меня любимая!” приговаривал, прогибая корешки старых сказок.  Долгое время у него не получалось выдавить из сестры лишнего звука (впрочем, взглядов удосуживался часто и самыми разнообразными…) Элоди сама спросила, кажется, по привычке… Интересуясь чем-то лишь у брата.  “А тебе они не снятся?” тихим шорохом.  Жан споткнулся, разевая рот и развешивая уши.  “П-предсказания?” моргнул. Он не знал, в какой момент начал звать сны Элоди так, но они… будто всегда имели вещее звание, этот почёт проклятья в медали на груди.  “Да.” ответила Элоди, будто не вскармливала между ними незримый дух тишины, будто не пряталась в куполе детских чистых надежд всё время до.  “Какие у них отличия? Я никогда не… Задумывался даже.”  Элоди стряхнула чёлку с лица и стрельнула взглядом молнии по дождливом пейзажу.  “Они длинные… Очень… Тягучие. Кажется, что вообще никогда не кончатся, пусть предсказываемый инцидент на деле скорый.” замолчала на секунду. “Когда я проснулась от него в первый раз… Когда я тонула внутри него… То проснулась вся мокрая. И… Это не было пóтом. Влага перенеслась из сна… Я думаю так, по крайней мере.”  “Тогда… Нет… Не думаю, что со мной случалось подобное.”  Нечего было добавлять, а хотелось… Поговорить.  “Прости меня, Жан.”  Он не знал, но Элоди тоже хотела говорить. Тени непреклонной обиды сходили с её мимики.  “Я испугалась… Тебя, но я знаю, что ты никогда бы не стал нашими родителями. Прости, что не говорила с тобой.” подвинула ракурс наблюдения.  Жан длительно выдохнул.  “Тогда прости меня тоже.” Радикальность не была его ответом.  *** После ванного инцидента Эрве обещал детям «наказание, равное силе инфракции» да так и заглох, молча перед бурей. Все Моро молчали перед ней.  И наконец.  “Тебя купили.” отрезало один ожидающий ужас. Положило начало другому — взбудораженному.  Кипучие страсти волнами загребли Жана, гневным огнём покрытые, пенные, разожгли кожу, взбудоражили непокорную натуру.  Жан собирал вещи рывками, горячими руками комкал футболки, проклиная отца, слова: «Это новый рассвет, новый день, новая жизнь для тебя», — будто, продавая сына, Эрве дарил ему ценное что-то.  Наэлектризованный, Жан спрыгнул с порога, сверкая и метая молниями.  Сестра вскричала его имя.  Им не дали попрощаться достойно, как подобает любимым людям.  Но Жан запомнил Элоди.  Тонкий силуэт, прислонившийся к дверной раме. Секущиеся кудри, подёрнутые светом керосиновой лампы. Босые ноги; пятки в грязи. Торчащие заусенцы на бледных пальцах. Жалостливое выражение склонённых бровей и сжатых.  Запомнил говорящие глаза.  Указав на неё рукой (выразительно), Жан прижал ладонь к сердцу. “Я с тобой,” говорил. Проехав границы Марселя, вообразил объятья. Лёгкие в прикосновении белой вороны, которой являлась Элоди.  ***

Highway to Hell

(AC/DC)

Вороны были гламурными, критичными, невозмутимыми и…  Идеальными.  Было это подлинно или нет, тренеры втолдычивали Балтиморским Диким Котам перспективы. Каждый ремешок на снаряжении притыкался друг к другу в строгую линию; движения пленённых оттачивались, идентифицируясь рисункам пособий; взгляды детей зацикливались на реформах собственных умений.  К новому таймтейблу (циклу интенсивности) Жан приживался неохотно, точно протезом вживляя себя под телеса зажившей культи.  Тедзуси особенно гонял мальчика, стреляя по пяткам японскими ругательствами. Он почти всегда говорил на японском и всегда звучал, как одно большое мясистое ругательство; попирал Жана за незнание языков и непреодолимо торчал от возможности толкать и избивать своих подопечных.   “Чтобы взрастить идеал.” закатил глаза Жан, делая выпад.  Клюшка вывернулась из скользких пальцев, брякнувшись на спортивный линолеум.  В мгновение после стремительный ураган сбил и Жана на лежачее положение.   Рико стоял над ним, заслоняя солнце, будто чёрная дыра, поглощал золотое очарование небес.  “Вставай!” взвизгнул японский и пнул Жана в плечо, потому что был капитаном, на побегушках у Тедзуси и, вероятно, потому, что Жан скрутил совсем уж дерзкую гримасу. “Я твой король.”  “Был бы действительно для всех главным, не пришлось заявлять о себе,” — заявил Жан на французском и принял цикл смиряющих ударов.  Рико чаровали процедуры насилия более их результата. Не раз Жан, волнуясь, анализировал самодовольный оскал, грозящую походку его вдоль корчащейся, сглатывающей собственную кровь и хрипящей жертвы. Он любил мучать, выгибая чьи-то кости, отрывая свёрнутую вокруг ссадин кожицу.  Жан опасался жадного коллапсора: как Рико нависнет и сожрёт его одной ночью, а отблеск луны обрамит пантомиму поглощения… души, воли, тела человека.  “Почему ты делаешь это?” на ограниченном японском проблеял Жан. Раньше никто не бил так долго. Ему нужна была причина, объяснение… Лишнее движение, слово, которые следует избегать. Что не так в нём или обстановке, раз подняло желание, нужду…  Рико засмеялся. Потому как Жан не мог, не хотел принимать капитанову кровожадную природу, жить бок о бок. И ввергаться в ужас каждую минуту.  “Всё, для чего ты годишься — это…” Наступил на лопатку Рико. Чтобы об тебя обтирали ноги. “А будешь недостаточно активен в Экси… Сделаю из тебя чучело; видел голову оленя в гостиной дяди? Твоя будет висеть у меня в комнате.”