the mirror of the world

November (Max Richter, BBC Philharmonic, Rumon Gamba) 

Пасмурность лениво отсылает свои тучи, и солнечные лучи проливаются на улицы. Жан не видит уличной зелени, не может подняться и выглянуть за переблёскивающиеся окна, однако, света, теплющего крошащиеся корки крови, хватает для слёз.   Он плачет и плачет, лёгкие капли слетают с красных щёк. Ноздри будто обволакивает песок, а слизь водорослями перекатывается где-то под переносицей. Запах соли приятно щиплет. Жан освобождает эти слёзы, освобождает эмоции, накатывающие и отбывающие с далёким эхо, чтобы накатиться вновь. Жан выбрался, Жан жив и волен плакать.  “Да, твою мать,” мямлит он, шмыгая.  Сколько лет он вообще торчал в чёрном куполе, сознанием регистрируя лишь угрозы жизни, не глядя на прочие, «второстепенные» неудобства вроде давящих психологически инфраструктуры, насмешек и жестокого режима? Жан ведь и не задумывался, что телевизоры создавали не для просмотра Экси, что кто-то завтракает мороженым и самостоятельно записывается к стоматологу.  Для Жана «внешний мир» был чем-то недоступным, далёким и прошедшим, словно детские мечты…  Но вот он Жан: лежит на благодатно-белой койке больницы, колотящийся истерикой и неспособный распустить обмёрзлые мышцы из статичного для них состояния тревоги… Неспособный изъять из разума сомнения.  Сколько ещё мне дозволят быть здесь? Где это «здесь»? Почему я здесь очутился? Как сложно будет отрабатывать больничный?  Он так и варился бы в энергетическом котле вопросов, дёргающих остервенело пальцы, если бы дверь в палату не хлопнула и Рене, нагромождённая чайным сервизом, не улыбнулась.  “Доброе утро!” поёт она.  Жан стыдливо утирает лицо: “С-сейчас утро?” координируя лёгкие брать воздух размеренно.  “Вообще, уже обед, но мне сообщили, ты проснулся совсем недавно?” “Да..?” “Тогда можешь считать это утром.” Жан мало понимает логику сего приказания, но с радостью принимает чай, сопя ароматами цветов, одурманенный доброжелательным эфиром.  “Скоро принесут еду, а пока… Чай.” снова улыбается Рене, присаживаясь за стул рядом с кроватью.  Чтобы быть с ней на одном уровне, Жан приподнимается, порхая неловко болючими губами.  Что?.. Что спросить?  Однако, так и не решившись на членораздельный звук, Жан подтягивает ко рту чашку и сюрпает.  Заговаривает Рене.  “Твоё пробуждение приносит радость, всё-таки с нашего звонка прошли дни… Никто не знал, как долго ты пробудешь в коме.” Жан немеет с этой информацией, невольно повторяя про себя: прошли дни.  Мне положено знать, сколько именно?  “Ситуация могла развернуться плачевнее, если бы ты не заперся в ванной. А так, Рико понадобилось время, чтобы выбить дверь, и я вытащила тебя ещё в сознании.”  Скручивая одеяло в жгут, Жан хмурится, вспоминая, вспоминая…  Позолоченный образ смертельного марша, выколачиваемого Рико по двери, спускающегося мурашками по позвоночнику ожиданием.  Памятные мемуары не хранили раскадровки последнего пребывания в сознании, и всё-таки живописный спектакль играет реалистичный ужас под черепом:  Слишком легко воображается шанс на жизнь, заправивший энергией и вытянувший, как палец страну, ноги, подорвавший запереться.  Легко воображаются потерянные попытки на вооружение, как он прыгает между сухими островками пола, как натягивает штаны, не зная, повлияет ли голый вид на настрой Короля. Попытки убежать, зная, что догонят, удержат и изобьют сильнее.  Воображается грохот двери, доски, с треском отлетающие от рамы, опилки, мокнущие у пят и загоняющие его всё дальше и дальше в угол.  Последние секунды на отторжение концепции Рая, славшего ему с небес лестницу и славшего оттуда же Элоди (ангела-проводника), которая вместо упокоенного успокоения напрягла его жилы для противостояния.  Внушения: ты должен жить.  …внушения: я выживу.  Моргнув, Жан осознаёт, что, пытаясь сообразить, что ж случилось в злосчастной ванной, смешал воспоминания с воображением.  “Ты в порядке?” спрашивает Рене обеспокоено.  Ответом кукарекает молчание (молчание ягнёнка… не удержалась).  “Я не там,” говорит Жан. И это значит многое, потому что, пусть в рай он не попал, уехал из гнезда. И это ощущалось райски.  “Верно.”  Впав в ступор на мгновение, Жан спрашивает другим тоном.  “Ты… ты вытащила меня? Но как?” “Что ж, мне пришлось столкнуться с его гневом,” сложив пальцы в замок, отвечает Рене. “Со мной был директор совета старост Эдгара Аллана, он помог с выходом.” “Н-не досталось?” Жан внимательнее оглядывает подругу, лицо и открытые руки кажутся невредимыми.  “Только один фингал успела поставить.”   Подавившись слюной, если не языком, Жан благоговеет.  Они, должно быть, с Нилом лучшие друзья? — думая. *** Труднейшей задачей оказывается встать, но, как только Жан подтягивается по стене, так шагает уже легче, инертнее. Распухшие лимфатические узлы день за днём сливаются с телесным, пусть телесного (живого) Жан почти и не имеет.  Выстланная на нём кожа — раздражённая и саднящая — или красна, или фиолетова. Когда он разгибает руки, растянутые мышцы пружинит обратно к туловищу; изодранные щёки чешутся от бинтов, будто в них завёлся комар, грызущий путь наружу.  В общем, в неприятном состоянии Жан прибывает, не в приятном в основном потому, что ожидает смерти, что медсестра одним из приходов скинет маскировку и заполнит инфузионные пакетики ядом.  Своей убеждённостью Жан убеждает и Рене и, опёршись на ролятор, выписывается с:  “Ты не будешь защищён, если снимешь квартиру или гостиницу, кроме того, лучше будет остаться под наблюдением врача… И если больница так тревожит тебя, то как насчёт врача Лисов? Эбби?”  Поздний вечер полнит сердца обитателей ночи страстью: кваканья, щебетания и стрекотания заливаются слева и справа (теперь Жан может расслышать…). Он глубоко вдыхает.  И выдыхает.  “Примешь душ, милый?” — спрашивает Эбби, за поздний визит не ругая ни его, ни Рене.  “Есть,” роботизированно.  Скатанная кровь слепливает короткие у виска волоски, поэтому, натирая и выдёргивая колтуны дрожащими пальцами, Жан задерживается. Он пыхтит, сидя на коленях и подставив голову под струи крана, отсчитывая секунды, ожидая… Тук-тука.  “Да?”  “Это Эбби,” режется голосок под щелью двери. “Я увидела запёкшуюся кровь у тебя в волосах, а её очень трудно смывать… Тебе не нужна помощь, милый?” — предлагая, будто старый друг.  Будто Вергилий, снизошедший, чтоб провести его к Раю. Может ли Жан отказаться? Имел бы грубость? Он всегда анализировал ситуацию и подстраивался под нужды Воронов, всё, что он делал в Гнезде — это искал любые ошибки в собственном поведении.  И единственные, кто относился к нему с тактом, были Кевин и Нил, находящиеся в похожем бедственном положении. Единственные, кто относился к нему с добром, были они же и Рико, актёрствуя личиной брата с намерением запудрить мозг да заколоть в углу ножом, как только он расслабится.  Жан привык к хаосу, привык надевать водолазный костюм пред погружением в кислотный хаос Рико, а не выныривать в океанах безопасности и чувствовать чужую любовь, ласнящуюся нежностью, оседающую бабочками на вымокшем лице.  Но ему нравятся возможности, ощущения, побуждения…  В конце концов, он соглашается по собственному хотению.  “Если Вы предлагаете.” “Предлагаю,” вибрирует улыбка. “Скажешь, как приготовишься?” Жан растерянно мотает головой, выключая воду, тряся волосами.  “Приготовлюсь к чему?” “Чтобы я вошла, конечно!” Тут Жан догадывается: речь идёт об одежде.  В Воронах тело нечасто принадлежало тебе, — думается. — То, как она обходится со мной — норма?   Вау.  Напялив выданное и напитав ворот футболки влагой, Жан отворяется.  “Не стоило так торопиться,” хихикает Эбби ласково.  Пена тащится по вискам Жана (Жан чувствует), но Эбби не оскорбляет за неряшливость — проходит к ванной, садясь на коврик.  Жан приземляется близко, отклячивая на бортик голову, всем существом внимая Эбби, как проливной янтарный мёд потянувшейся к искровененным вихрам. Субтильными взмахами она расправляет колтуны и смывает паутину смерти с повреждённого виска, обносит кремом… “Кажется, всё.” Жан вперивается взглядом в замок собственных рук: иссушенных сдвгэшной фиксацией чистоты, побелевших заусенцами, потемневших ногтями, искривлённых трещинами и вывихами пальцев.  “Ты не всегда будешь чувствовать себя так,” шепчет Эбби.  “Нет?” “Ты только начал лечить кожу… и сердце. Поверь мне, часто это очень трудоёмкий процесс.” В ответ Жан угумкает. *** Ночью Бог очерчивает вокруг него мандорлу, текущую сиянием вселенной, раскаленной сонмом звёзд и распадающейся по краям на радужные дымящие кристаллы.  Жан проваливается через неё, снова и снова, пока не прилетает лицом вниз в траву мглы неозаренной.  Он переворачивается на спину, не спрессованный более лесами и морями Необъятности, поднимает взгляд на цитоплазменное небо.  Моргает — восходит луна.  Моргает вновь — и вот уж Солнце поднимает ясный лик свой, тесня сестру.  Жёлтые лучи, локационно скинутые на поля, радуют и возбуждают сладострастием будущего, счастьем; рассеянное же отражение их от луны, импонирует пониманием, пугает воспоминанием, как символ мук прошлого…  Сколько бы Жан ни бежал к свету, он не прекратит состоять из тьмы; прежде чем отдаться лучшему, обязанный принять худшее.  Жан запоминает эту абстрактность, претенциозную мораль, прежде чем длинные чёрные руки хлыстами опутают и отправят его в новый день.      *** Времени обдумать ночной образ не хватает, когда с безжалостностью видений на него обрушивается Информационная война.  Прошли месячные легионы с тех пор, как Жан гулял повседневно, заглядываясь на красоты улиц. Имевший роль заключённого маяка… хватается за волны, крутящийся знаниями и ощущениями разгульного солёного океана. Свободы.  Присевши напротив аквариума, Жан следит за медлительными плавучими, перебирающими плавниками размеренно. За лёгкостью туловищ, лёгкостью, с которой рыбки загоняют себя в гроты, с которой выбираются, путешествуя по контурам стёкол.  Удивительно точные знания прав рыбьих, — думается. Сколько Жан не осведомлялся о своих? Ограничивался в полномочии жизни?  Для безопасности он решает отсидеться у Эбби (откармливаемый едой и интернетом), но даже в узкой квартирке присутствует много непонятного (от расстановки мебели до отсутствия правил). На каждое незнакомое слово, личность прошлого или событие Жан обзаводится словарями и энциклопедиями.  Вообще, Эбби утвердила: каждая её книга — его книга, пульт её телевизора — его пульт, её зал — его зал, но… Жан ещё привыкал и не пользовался всеми удобствами в полной мере (не дай Бог разозлить).  Скользя на сапе по глади знаний, Жан не уберегается от падения.  Подчас слушает распевку «трендовой» французской группы, а Эбби опрокидывает:  “Сегодня зайдут Нил с Кевином, хотят… повидать тебя. Если ты не против.” Новостью счастливой: друзья поднимут настроение, очистят омут Жана, выполесят туман смятения… Оторопелой: друзей пришлют для сообщения грустной вести, успокоения родными руками.  Жан не может отказать в визите, однако и трясину, холодеющую по коже, стряхнуть не в силах.   Он горит, потеет и мёрзнет.  Дверь скрипит.  Сердце ёкает — родные заходят.  «Ты теперь свободен?» любезничает Нил без прожилка улыбки. Забетонированный в марлю щеками и одной ладонью. Одеждой опрятный. Не хромающий. От ужаса не поседевший.  Жан наблюдает за курящим жизнью другом, расслабляясь не подмененным лицом. Думается: пройдёт ли для нас обоих всё приемлемо?  “Не знаю, насколько…” “Он не спрашивает,” фырчит Кевин, подперев стену, взгляд к его не швартуя. “Что?..” “Ты теперь свободен”, заливает Нил. Уголки губ вздрагивают, и он протирает их пальцами, более не напрягая раненное лицо. “Я пересёкся к Молодым Лордом и заключил сделку. Если просто: 80% Экси-зарплаты в обмен на волю. Никаких морок.” Кевин бормочет: “Просто,” чуть не возмущённо.  Жан на дрифте башкой качает.  Самое большое враньё, какое я только слышал. Какая их настоящая весть?  Это ложь! — рвётся из груди, но слоги разрушаются на подступах к языку и валятся с рокочущим неловкий звуком, забирающим в пропасть и пласты дерма. Смесь встаёт комом в горле. Жан морщится.  “Просто?” повторяет за Кевином. Просто так годы выстрадали в месте, где Ад казался слаще? Где ледяные потолки заграждали солнце и выжирали человечность? Где тестировали пытки?  Кевин шаркает на кухню за стаканом… водки. Нил присаживается на диван рядом с Жаном.  “Если волнуешься, куда приткнуться по выздоровлению, то можешь рассчитывать на Троянцев. Джереми твой фанат.” “Ты…” Жан запинается. “Пристроил меня?”  Асфиксии вонзаются в лёгкие, дыхательные пути сужаются, и, говоря, Жан дышит поверхностнее, тише. «Волнуется» о чём-то?  Он не может волноваться ОБ ЭТОМ, пока не примет, не осознает серьёзность ситуации.  “Верно.”  “Ты вообще времени зря не теряешь?” “Никогда.” Губы его раздвигаются, и Жан корчит что-то подобное на своём лице. Смотрит на Нила иначе: ведь тот наверняка знал о будущих похищении, травмах и всё равно пошёл на это.  “Ты сильный.” “То же самое могу про тебя сказать.”  Жан не спрашивает, почему… Жаждет другого.  Кевин заворачивает обратно в зал.    Жан осмеливается: “Могу я прогуляться с вами?” И только тогда замечает дымящиеся кружки в руках древнего друга.  “Я… принёс чай.” “Кипяток свой?” *** Кевин и Нил — как воины-статуи Атлантиды — прикрывают боки слева и справа (соответственно), держа скорость, напор словоизвержения, комфортные Жану и проводя к магазину. 100 метров иступляющего восторга застревают в памяти, как ни 1 признак весны не высидит на улице до грядущей зимы.  Гравий, зеленеющая финифть травы хрустят под громоздкими ботинками Ваймака; коты, реющие, мяучащие под столами и скатертями открытых кафетериев; машины, телеграфирующие дребезжащие волны, — ВСЁ занимает внимание.  Афиши, монтажные работы, искрящиеся из-под лихого туманца, а самое яркое — солнце. Ясным кругом описавшее высь, заповедавшее посыльным гнюсам (бликам) электризовывать, кошмарить зрачки.  “Лоно природы” бормочет Жан, стопорясь у магазина.  “Социализации” правит Кевин. “Ты зайдёшь?” кивая на автоматические двери.  Жан мотает головой.  “Это вы захотели сладостей. Не думаю, что я скоро смогу есть такое или… покупать самостоятельно.” Когда Кевин ныряет в сонм продуктово-маркетингового дела, Нил прислоняется к ближайшей стене. Расслабленно (знаком мира/дружелюбия) достаёт сигареты.  Рыжая душа не затягивается, а Жан, наконец, отводит взгляд.  “Ты напрасно используешь их, знаешь? В Гнезде за такое…” Впрочем, он запинается.  Нил читает мысли: “Ты больше не в Гнезде.”  И Жан знает, но не может контролировать раны, заклеенные пластырями. Слишком мало времени прошло.  Нил всё-таки затягивается, задумавшись, и Жан задумывается тоже: «Не расспросить ли о жизни лисьей? Всё там хорошо?» — когда мотор зарывает свежий воздух, гармонию и торжество дымом.  Руки чешутся, лицо обмораживает — напротив тормозит чёрная… люкс-машина уровня. Жан, пусть, не разбирается, с уверенностью думает, как Морияма на такой легко бы его передавил.  Сглатывает. Нил щелчком сбрасывает с сигареты пепел.  “Что ты здесь делаешь?” спрашивает, как только водительская дверь приоткрывается. Выходит очкастый афроамериканец, оббегает автомобиль, и сцена комической постановкой кажется, пока молчат все.  Наконец, афроамериканец-охранник с видной стороны выпускает авторитета, кто и ответил на вопрос:  “Мне не положено тебя навещать?” встряхивая запонками и подходя вплотную. Охранник остаётся у тачки. “Если таков твой закон, конечно, однако…” “Дядя” говорит Нил.  Ох, его дядя… его убийственные корни, — вышибает Жана.  «Дядя» улыбается, потягиваясь и полуобнимая племянника.  “Как ты? Вы?” смотрит. Смотрит.  “Восстанавливаемся после швали мудозвонской.” Голубой взгляд, просвечивающий эмоции, удаляется; Жан наблюдает за реакцией Дяди — многословным кивком — сравнивая его с недопониманием родителя к ребёнку, вернувшемуся со службы.  Он не видел там много… не чувствовал…  “Что ж, теперь птички полетают свободно?” спрашивает Дядя.  Жан этого Дядю запихнуть в машину да отправить подальше хочет. Птички. Птички возмущают в нём столь много воспоминаний, смыслов, что стон трётся о зубы.  Он неровно вздыхает, но не волнуется при обращении.  “Жан? Моро, верно? Поздравляю с новой страницей жизни.” “Спасибо, сэр. А Вы… Вы откуда меня знаете?” “Ох, как невежливо было, если бы я обознался. Так уж случилось, что ты очень похож на отца.” “Похож?..” “Внешне, разумеется.” обласканный ностальгией взглядом ей подчинённым ходит между ними двумя. “Дети порой разумом уходят далече яблока.”  Пока Нил подтверждающе шутит, ветер обносит Жана потом.  “А Вы?..” решается. “Знали мою сестру?” Дядя поднимает брови.  “Элоди Моро.” Дядя поджимает губы. “Её тоже продали, но куда — непонятно… Я не знаю даже, жива ли она… Мертва ли?” По тому, как трещат серьёзностью лицевые лоскуты Дяди, Жан определяет ответ заранее.  “Это слабо сказано.” чеканят. “Мои люди чистили место стычки и нашли…” -Элоди, мраморную, перепачканную, полураздетую- “в сарае девочку. У неё были достойные похороны, возможно, они заменят ей недостойную смерть.” ОНИ НЕ ЗАМЕНЯТ ЕЙ ЖИЗНЬ. ОНА НЕ ДОЛЖНА БЫЛА УМИРАТЬ.  Несмотря на грохот, впившийся в перепонки, Жан кивает. Он знал это.  Стряхнув поддерживающую руку Нила, он отходит, даёт им отойти, поговорить, о чём он им мешал поговорить. Сам же упёрся в стену. Кадры снов, скрипящих по ушам, подвешиваются пред глазами, как сраный лист, как сраный фильм.  Кровь циркулирует волнообразно и неполноценно, как будто дурная мысль встала поперёк потока. Поперёк горла.  Лёгкие бьются между кишечником, сердцем и горлом, будто мечтают из тела выйти, напрягаются, не давай Жану вдохнуть. Уперев в стену магазина ладонь, предплечьем растирает разгоряченный лоб. Молнии ребят сизым в глазах. Я ведь знал, — думает Жан он с болью. Смерть Элоди прокатывается по нему как ментально, так и физически, будто желая забрать и этого Моро.  Он бы и умер наверняка, не отвлекись на шёпот дверей. Они шумят, раздвигаясь вокруг Кевина, и Жан чешет нос бешено, скрывая спёртое дыхание.  Это не помогает. Кевин спрашивает:  “С тобой всё в порядке?” Нет, — хочет ответить Жан, но не молвит и слова.  Разворачивается и идёт по памяти в обратку.  Кевин зовёт и охает. Кричит, в итоге догоняя.  Идёт молча, потакая расколотому виду друга.  Нил с Дядей остаются позади, догоняя мыслью, произнесёнными фразами, как всю жизнь Жана догоняло прошлое.  Жмурясь, он очухиваться в подъезде у дверей Эбби.  Кевин мнётся напротив.  “Что ты?..” хочешь от меня? Сейчас? В момент угнетения моей души?  “Прости.” куксится Кевин, выплёвывая хребет, но извергая: “Я тебе не помог. Не так скоро, не собственноручно, не в первую очередь.” Прости, Элоди… Я тебе не помог. С трудом сглатывая желчь, Жан моргает пару раз и хватается за косяк.  “Почему ты вообще извиняешься?”

Потому что я прощаю себя. 

в полете измучив мятежные крылья,

Упадает воитель во прах от бессилья. Стихло дум его волненье,

Впало сердце в умиленье,

И его смиренный путь

Светом райским золотится;

Небо сходит и ложится

В успокоенную грудь.