sleep sweetl

Выгоревшие, оранжевые 18.

Le chat du Café des Artistes (Шарлотта Генсбур)

Жан достигает истомы, пограничной радости депривации сна, что употребляет по ночам.  Мурашки проходят в самый мозг; стены бликуют, рисуясь воображением белее, чем на самом деле; потрескавшаяся кожура не стягивает ладони столь ощутимо. Нельзя привыкнуть к этакой эвтаназии, однако, избежать предсказывающего забытья и насладиться дурманом — вполне.  Высморкав кровяной ошмёток (общее состояние ухудшалось сообразно прогуленным сладким ночам) и трижды вымыв руки, Жан обтирается хлопковыми полотенцами.  Всегда чувствуя себя лучше, утилизируя эмоции в раковину с грязью.  В следующем грядущем Жану приходится утопиться в ненавистном предсказании ради подпитки энергией, но сон не шлёт ему стылой туши Элоди или извращённых пыток Рико, сон открывает пред ним двери цирка.  За столом, расставленном и трещащим полным составом Лис, ломящимся выпуклыми стаканами алкоголя, развиваются анекдоты и смех. В центре встречи Хитрых, распрямив спину и расставив локти, улыбается Кевин. Его рука сбросила гипс, свежий шрам пестрел шеренгой розовых зубчатых шрамов.  Лисы разводили барабанные и гитарные шумы, сдвигая стулья, ругаясь или хохоча… Летая меж ними призраком, восковой оболочкой Жан словно выделялся больше всех — лишний средь амальгамной радуги веселья, счастья, — словно клоун на бизнес-встрече.  Задыхаясь и ёрзая, Жан выскакивает из длительного кошмара со звонком матраса.  Телефона, — поправляется, шаря рукой под наволочками.  Предсказание не являлось кошмаром, даже близко не такое жуткое, как слепящая чернь предыдущих, как мёртвый смрад или живое переливание крови, застревающее в ушах капанием на долгие и долгие часы, и тем не менее оно щекотало тревогой в затылке, нетерпеливостью в ногах и опустошением в груди.  Пробитый насквозь, насквозь потный, Жан плотно прижимает трубку к уху.  Зейн спит… Что естественно в 2 ночи.  “Какого лешего ты мне звонишь?” Жан шипит.  “Прости, прости,” причитает Кевин. Конечно, Кевин. “Я не мог позвонить в другое время. У Воронов забит график.” “Я знаю, кретин. Зачем ты вообще позвонил?” кошмар грызёт губу и травит язык отвратительными словами. “Знаешь, у тебя красивое лицо и отличные навыки, но ты не пользуешься ни тем, ни другим, получая по лбу, а теперь хочешь подставить под удар и меня?” Французский яд разъедает их связь. Кевин гулко сглатывает. Жан прикусывает щёку. “Вообще-то я использую все свои навыки… Прости, что звоню ночью. Рико… он озверел? Ты звучишь обезвоженно.” “Всё не так страшно,” слабо бросает Жан. “Прости, что набросился… тебе тоже тяжело,” вспоминая хохочущие морды. “Как твоё запястье?” Рико сломал ведущую руку Кевина. Для Сына Экси, для воспитанного на “Короле горы” и культе самосовершенствования, это должно быть… Уничтожающе. “Заживает… Я тут в основном не из-за запястья визжу…” “Визжишь?” хохотнул Жан, спохватываясь и прикрывая рот ладонью. “А почему? Работа тренера сложна?” “Лисы — тяжёлый комплект. Своенравные, бешеные… Разделились на банды и срутся между собой,” вздыхает. “За меня не переживай. Эндрю заключил сделку со мной, он защищает меня.” “Это тот мелкий с ножичками-то? Что ты обещал взамен?” “Не так много… Пустяк, хотя Эндрю — гад, и мне придётся немного попотеть… Суть не в этом. Ты слышал о Рене?” “Да, Кевин.” “У неё есть связи в Эдгаре Аллане,” отчего-то Кевин шепчется. “На верхушке. Рене может договориться о проверке Воронов. Если… если будут доказательства, то…” “То что?” “Мы тебя вытащим.” “Громкие слова для такого слюнявчика, как ты.” Снова они молчат. Жан сдаётся в итоге. “Ты спросил её номер?”

Саундтреки фильма Одержимость 2014 

Рене обнаруживается дружелюбной и нежной, как йога или йогурт. Она разминает затвердевшие от собственного холода и тьмы мышцы вопросами. Вопросами разными: как обстановкой комнаты, так и любимой едой. Она поддерживает идеи, стремления, разглаживая штыки вдолблённых Хозяином и Рико убеждений. Поняв, сколь редко Жан выбирается на улицы, сколь часто на периферии у него маячат люди, она сбрасывает блоки снимков одиноких улиц. Котов, деревьев, закатов.  Не таясь, делится следуемым вероисповеданием. Жан откликается: “Наверное, только Бог меня и держит.” “Ты христианин?” “Я крещён,” признаваясь. “Не то, чтобы у меня был выбор. А здесь — особенно… Вороны поклоняются спорту.” Рене принимает ответы.  Улыбается на банкете. Белые волосы, заплетённые в колоски, резвятся вдоль шеи. Платье струится. Родинка на скуле очаровательно топорщится. Макияж, какой хотела бы когда-то Элоди, выделяет глаза. То, как Рене неодобрительно щурит их при запугиваниях Нила (Алекса, Стефана, Криса…), напоминает выразительный, говорящий взгляд сестры.  Рене… Почти олицетворяет Элоди. Более уверенную. Самостоятельную. В кого сестра могла бы вырасти. Несчастье гложет Жана, когда он отходит от стопок люда. Чёрные язвы разлетелись по локациям (и здесь помня расстановку корта) в наступление на другие команды, поэтому его не пасут. Он может говорить. Как хочет. С кем хочет. “Как Лисы?” Рене прокручивает в пальцах крестик.  “Неплохо.” поёт сожалением. “Несмотря на то, что Сет покинул нас, Нил… Сплочает ребят.” “Сожалею по поводу него.” “Спасибо.” Жан переминается к стенке и опирается на неё рядом с знакомой… Подругой? “Нил… Не должен был быть Лисом.” говорит он. Рене поворачивается.  “По договорённости он принадлежит Хо… Тедзуси. Так что Рико… Рико захочет украсть его.” Жан прикусывает губу. “Мою комнату уже освободили от соседа,” оглаживает клеймо на собственной скуле. На ней не было плюшевой родинки, только злосчастная тройка. “Он будет 4. Со мной в паре.” “Когда Рико захочет?”  Жан испускает смешок.  “Уверен, уже угрожает Кевину… Всё будет в порядке, но ты должна пойти к своим.” Он должен быть один. Это правильно. ***

Rhapsody, Concerto for Orchestra (2021

Version) : I. Regrets

Нил проявляется в жизни Жана постепенно: фонтанированием самодовольствия Рико; положением Лис (сообщаемым Рене: “Нил поделился, что отдохнёт на каникулах у дяди, но… Это не так, полагаю?”); чавканьем принтеров Хозяина, обыкновенно используемых для обновления контрактов.  Вдалеке колыхается это воспаляющее присутствие. Как огненный сквозняк, продувающий лёгкие, наступает. И бой барабанов оседает на ушах и нервах Жана, знающего, что им достанется. Наконец, в смоляной оркестр вступает огненная скрипка. Боевая, свободная, сжимает челюсти.  “Зачем это нужно?” урчит Нил, потряхивает головой. Тогда Жан, оттопырив кисти, опускает на голые плечи свои запястья, успокаивая и притормаживая Нила.  Он думает, что слишком давно не касался кого-то для взаимного удовольствия. Для взаимного ли?  “Я давно перестал надеяться в его разумность.” отвечает Жан. Под его ладонями спадал прах чёрной краски, и на его месте лава снова приобретала жгучесть. “Хотя в твоём обращении, вероятно, и есть какой-то смысл… Именно Натаниэль Веснински принадлежит Королю и Хозяину.” Нил сгибается от его слов, словно увиливая, сбегая от их значения. Жан тянется следом, но медлит перед тем, как притронуться, осознаёт, насколько беззащитным на его фоне выглядит новая игрушка Рико.  Вопрос пролетает чрез губы: “Почему ты позволяешь мне?” Наклонив голову, Нил обрызгивает взглядом.  “Ты не так плох, как все остальные. И…” отворачивается. “Если закрыть глаза, не видеть чёрных стен, я могу представить на твоём месте Мэри…” “Твою маму?” Жан зачерпывает новый сгусток рыжего и, когда Нил отворачивается, приглаживает торчащие прядки.  “Да, мы тоже часто не имели зеркал, и она тоже совершенно не знала, как быть нежной.” Нил посмеивается. Рокочущий, сплюснутый звук пробивает Жана мурашками. “Мэри всегда принуждала меня к смене образа… Я знал, что буду избит, если не послушаюсь любого её слова. Но я выполнял приказы не из-за страха наказания, а потому что сам хотел… Хотел скрыться, хотел свободы…” он вздыхает. “Так что в Вороньем гнезде нет ничего особенного. Я пришёл сюда по собственной воле… Поэтому я позволяю тебе.”  Абсорбируя комок, вставший поперёк горла, Жан продолжает помогать становлению Натаниэля. Нил слишком напоминает ему себя и одновременно с этим слишком различается. Нил… Натаниэль… Эта душа сильнее его.  Невозможно представить, чтобы её могли надломить.  *** Рико подстрекает, ловя пару Моро-Веснински за косяками, лупя спины и околачивая пальцы, тренировки возглавляя с остервенелой «харей мастурбации».  Конечно, одного из них это безумно бесит.  “Натаниэль, Натаниэль,” щёлкает Жан. “Ребёнок.” Натаниэль поворачивается, гипнотизируя из-под ресниц.  “Слушай меня. С ним не тягайся.” Лыбится зачем-то. “Я, конечно, получу выгоду по возвращении, но за всё угнетение Рико получит.”  Жан качает головой.  “3 недели в Гнезде — уже срок, но если не будешь нарываться, избегнешь лишних травм.” “3?” встряхивается Натаниэль. “Договор был только на 2, до праздников я уеду отсюда.” что-то в челюсти напарника булькает. “Глупый ребёнок. Время здесь считается иначе: рабочий день длится 16 часов.”  Натаниэль зыркает в сторону, откуда вот-вот должен появиться Рико.  “Отпусти,” советует Жан, однако Натаниэль сходит с позиции.  Что ты хочешь сделать? — сглатывает Жан, непроизвольно ступая следом, как привязанный.  Натаниэль целеустремлённо, грохочуще шагает. Невысокий. Нестрашный абсолютно. Проходит следы изнасилования, кои для Жана всегда будут видны, сколько уборок, сколько дней ни минует.   Всегда будут свежи унизительные кляксы и кислый привкус, щиплющий язык.  Сердце свёртывается — входит Рико, окидывая Натаниэля игривым интересом.  Он испортит его? Он заставит меня смотреть или… Участвовать?   Что-то чистое, белоснежное, забытое в пучине сознания, бьётся крыльями в сердце.  Но страх очерняет чувство. Нельзя рисковать, нельзя допустить, чтобы Натаниэль… Изранился собственной волей. Когда Натаниэль подымает кулак-  “НЕТ!” Жан кричит, спотыкаясь, прянув вперёд.  Забранить, затрясти напарника чтоб. Сказать: Он оскорбит твою свободу и личность. Заплакать: это будет НЕПРАВИЛЬНО.   Но не удержав тяги, эмоций… Позволив щепкам, дрейфующим в нём — отстраненном, покорённом море, пылать, Жан валит напарника у ног Короля, сгорая от праведного гнева. Не предвкушая драки, не ожидая, что Натаниэль ответит, бодаясь и мешая свою злобу с его, а желание свободы взметнётся против её защиты. “Придурок! Это был приказ!” вопит Жан хриплым французским.  Натаниэль насмехается: “Тебе тоже позволено командовать?” на том же французском.  ***

Dare (Demon Days)

“Мы похожи,” константирует Жан.  Натаниэль скептически хмыкает: “Когда это я был похож на тебя?” потирая висок. Жан не говорит, что теперь там у него татуировка. Клеймо, пятнающее самоуважение. Не хочет огорчать… Преподнося весть, что, пусть они избежали худшего, лучшее, хорошее до сих пор остаётся за гранью. “Когда я знал один только французский,” когда читал сестре сказки, когда дождь стучал по окнам, а не по потолку, когда у меня БЫЛИ окна и выход, а я был доверчивее и мельче. “Тебе стоило прислушаться.”  “Я знал, что Рико не причинит мне боли сильнее, чем я уже пережил.” Ребёнку в лицо посмеяться бы. “Так уж знал?” “Да. Знаю.” Жан давится ироничным весельем. “Ты видел предсказание?” спрашивает в опустошении. Натаниэль пялится глуповато.  “Вещие сны.” Жан продолжает. Молчание проглатывает минуты. Затем напарник признаёт, сдуваясь щеками, как если бы прятал за ними правду:  “Я называю это видениями.” “Я думал, мы…” начинает Жан. Ты ведь спасёшь меня? Я права, Жан? — и с отражением эха исправляется: “Я такой один… Откуда это вообще?” Натаниэль откидывается на кровати. “Часть учёных полагает, что два течения времени столкнулись и уродили людей, видящих будущее… Теория для тех, кто верит в мультивселенную.” “А ты во что веришь?” “Да в то же… но мы не видим всё будущее, если заметил… Только отрывки самого важного, как будто будущий я послал весточку,” Натаниэль вытягивает руку, складывает треугольничком пальцы и говорит: “Завтра тебя попытается убить Рико, о, а послезавтра — отец. Благо, всё обойдётся, не парься.” Меня никогда не предупреждали о важном, — трель обиды гойдает Жана. — Только о чём-нибудь тревожном или о чём-нибудь, что я не могу предотвратить. “..Ты видел будущее и всё равно захотел поехать в Гнездо?”  Натаниэль фыркает.  “Только потому, что стал получать и добрые видения… А чтобы получать их и дальше, идти к ним, мне нужно сначала здесь отсидеться.” “Добрые?..” “Да, как… Домашние и милые.”  Он задумывается, грезит кажется… Поэтому Жан не продолжает расспрос, вертя в мыслях кончившийся разговор… Не кончившийся, судя по распахнувшемуся рту Натаниэля: “У тебя совсем таких не было?” Долго вспоминать не приходится. Пусть Жан и видел фигуру блестящих крон в улыбке Кевина однажды, предсказание вызвало в нём лишь чувства чёртовой ненужности, злобы и стыда.  “В Гнезде нет места добру.” Когда в общежитии вырубают лампы, знойные рассуждения мажут череп Жана. Зачем «я будущий» присылаю такие бесполезные видения? Точно ли я? — тревожно роется он в одеялах, пока не ляжет на спину. Видения никогда не были моими. Значит это Элоди подарила… обрекла?.. Элоди присылает их мне? Справедливость означает взимать подобную плату за невыполнение обещания, братского долга. Сущее наказание… Её помыслы никогда не будут выяснены, — покусывает руку Жан, борясь с сонливостью. Только если Элоди не докричится в Ад с облаков.  ***

Я осматривался вокруг,

И этот мир был абсурдом;

Не видел я смысла в жизни, как в снах своих;

Я просыпался, смотрел вокруг и не мог понять, как в этом мире оказался я;

Съешьте меня, ведь я вас любил.

Смыв фракталоподобные мыльные разводы с раковины, Жан засмотрелся на перекатывающееся из одного угла плитки в другой отражение. Кровь, льющуюся на него.  Поднеся к лицу руку, Жан провёл пальцами по порванному подбородку (по этому желейному выделению дерма) и дорожкам багряного, рассекающим шею.  Вздохнувшего рвано, его резко дёрнули за плечо.  И вот Жан уже не спеша снижался по высоте своего роста, падал.  Неоны разлагали обзор, блёклые оттенки сияли, а яркие размывались, уходя с поля зрения… И всё же, прищурясь, Жан различил Рико… Перед ним дёргался Рико.  Его волосы вздыбились манером закоптелой короны, плечи поднялись, локти согнулись, пальцы растопырились. Мышцы лица онемели, лишь губы шевелились, открывая тёмную дыру вместо рта.  Рико приближался рывками, будто лаг программный, завораживая в своей угрозе.  Непреложно Рико наступил на его живот, будто для бутса Короля там — самое место.  Смял рёбра.  Пнул в челюсть.  Ссадины на теле Жана обозначали траекторию нападения Рико. Всегда травмы случались под одеждой.  В этот раз Рико взялся за лицо, таская за волосы по полу, мараясь ликвором.  Жан перестал понимать происходящее, закрыл глаза, но грёбаный сон не заканчивался. Он чувствовал, как лицо облепляла кровь, как сочилась из ран, воняя медью. Как лёгкие переставали функционировать.  Испарину…  Испарину морозит кондиционер.  Жан просыпается от неё, размозжённый лицом и умерщвлённый всхлипом. Предсказание… Это было предсказание, видение… — ухает сумбурно внутренний голос. Точно ли? — не в силах надышаться, Жан садится и вбирает воздух полной грудью, парусным движением похожий на кита. Но если так… С чего… С чего бы Рико УБИВАТЬ меня? С чего сейчас? Нил ведь уехал и больше не рвёт задницу, чтоб получить дополнительное избиение? С чего тебе посылать предупреждение? Элоди, разве ты не мстила мне всё это время? *** Жан промаргивает дни, истощённый смертным приговором. Разрозненный сам с собой, мучается бессонницей и настроениями Рико. Заболевая страхом, стирает с носа кровинки, ползущие, как божьи коровки. Ночь через ночь звонит Кевину или Рене, бормоча, спрашивая новости мира, новости по поводу его освобождения, но не находит шумного прогресса ни в одной из интересуемых тем. Спустя месяцы Кевин устрашающе хрипит: “Нил в больнице.” и с тех пор Жан перестаёт признавать кровать, лёжа на полу, в ужасе слушая перестук теней, скользящих за дверью. Что-то надвигается, что-то надвигается… — знает он. Душевный переполох, играющий на нём, как на сломанной скрипке, заставляет повсюду брать телефон, повсюду искать лестницы и тёмные туннели для переписки, повсюду держаться на чеку. Однажды в душе, пока пузырьки шампуня трескают в волосах, а душный пар не даёт кислорода, его набирают. Вот сейчас? Сейчас, блять? Я же просил не звонить, — хмурится Жан, шлёпая к сумке. По синякам течёт, лужицы собираются под пятками. Он поскальзывается. И шипящий укол пробивает зубы, челюсть чпокает отвращающе. “Ало,” плюётся Жан, вставая на колени, мокрыми пальцами сползая по корпусу мобильника. “Жан,” звенит Рене холодом. Мотор фырчит задним фоном. “Кенго мёртв. Сейчас идёт эфир его похорон.” Не сразу доходит, о чём она говорит, но когда Жан понимает, его окутывает стужа. “Что? Но Рико… Рико в Гнезде.” Смятенно прикрывая рот, Жан касается мякоти растерзанного подбородка. “Он убьёт меня.” шепчет. И в нотах голоса не слышится истерики: палая неотвратимость съедает эмоции. Я умру. “…уже в пути и вытащу тебя оттуда. Жан? Ты можешь спрятаться?.. Ты слышишь меня?” Но я не хочу… не от его рук.