V. Пока есть время — дыши.

      Знаете, есть забавная штука — когда у тебя нет ни имени, ни рода, ни племени, ты автоматически становишься дворовой собакой. Не в смысле «грозный бойцовский пёс», а в смысле «тощий огрызок, которого все пинают». И вот таким огрызком был я. Тридцать килограммов костей, дырявых штанов и наглости, которая тогда ещё не нашла, куда себя применить. Никакой угрозы, никакого внимания. Максимум — бабулька у подъезда кинет полусгнившее яблоко. И то, где вы вообще видели таких добрых бабулек, ребят?       И каким же ветром из того скелетика выдуло того, кого сейчас называют Саламандром? Хороший вопрос. Сам бы сходил к экстрасенсу, да всё руки не доходят. Но одно я знаю точно — семья у меня появилась не по крови, а по долгу терпения. Особенно Эрза Скарлет. Эта женщина, боже мой, у неё железобетонная хватка и ангельское терпение, хотя иногда я подозреваю, что она просто копит список моих косяков, чтобы однажды прочесть его на моих похоронах. И то, что она сейчас здесь, мгновенно согласилась влезть в это безумное путешествие, полное старых обид и непрощённых косяков — это грело мне душу. Честно. Она для меня… как бронежилет, который иногда душит, но без него никак. Я её уважаю до чёртиков, хоть и не понимаю ни хрена. И могу поставить сотню баксов, что Эрза притащилась сюда не мечом махать и не Лексусу глотку перекусывать. Нет. Она здесь, чтобы придержать меня за шкирку, когда я начну нестись вразнос, и чтобы Люси не попала под раздачу.       Ах, Люси. Вот тут, господа присяжные, начинается самый цирк.       Прямо сейчас я стою и тупо пялюсь на неё. Облизываю губы, как натуральный идиот, которого лишили тормозов. Она такая… ну, вы поняли. Румяная, растерянная, с мокрыми волосами, смотрит на меня так, будто я — привидение с того света, которое забыло закрыть за собой дверь. Её сердечко стучит? Я не слышу. Может, оно вообще в пятки ускакало от того, кто стоит напротив неё? Я бы не удивился. Эта девица — мой личный криптонит, моя зажигалка и мой тормоз одновременно. Жить между этими ролями — то ещё удовольствие. Но кто виноват, что наши дороги так тупо пересеклись?       — Слушай, Харт, — было смело говорю я.       Она дёргается, бровь уезжает куда-то вверх, и на секунду она вообще перестаёт дышать. А я выравниваюсь и понимаю, что мыслей в моей голове ноль. Совсем. Я зашёл сюда просто чтобы зайти. Сделал — а думать в мои планы не входило. Потому что мысли — это такие дураки, которые только портят всё веселье. И вот я уже разглядываю её губы, забыв придуманную легенду, закрываю рот, который открыл было для оправданий, и просто молчу.       Давление? Должно быть, оно давит так, что стены трещат. Но мне, честно говоря, не до него. Я даже не заметил, как капли воды барабанят по кафелю, пока мы с ней просто смотрим друг на друга. Она пытается понять, всё ли со мной в порядке. А я пытаюсь понять, всё ли в порядке со мной. Парадокс, завёрнутый в плёнку тупой надежды, которую я сам же натянул. Гениально.       Хартфилия поджимает губы и выбивает меня из транса. А потом выталкивает меня в коридор, посылая такое количество проклятий, что я чуть блокнот не достал — парочку словечек точно надо запомнить, пригодятся в разговорах с Греем.       Я идиот. Я это знаю. Но всё равно усмехаюсь. Натягиваю на себя одежду, начхав, что только что выперся из душа, где застал абсолютно голую блондинку, и выхожу из номера. Пусть орёт. Лучше я хоть раз в жизни поступлю правильно — свалю с глаз долой.       Иду по коридору, стучусь к Эрзе. Открывает она мне, изгибает бровь, осматривает меня с ног до головы. Волосы мокрые — смотрит на них. Потом на одежду — смотрит уже на неё. Наклоняет голову, как кошка, которая увидела нечто странное, но пока не решила, есть это или нет.       — Попроси Отморозка перетащить мои вещи. Поживёшь с Люси, — говорю я даже не прося, а так, между делом, колотя пальцами по дверному косяку.       Эрза молчит. Секунду. Две. Сканирует меня, как рентген, потом коротко кивает. Спасибо ей — не задаёт лишних вопросов. Может, думает, что у меня от встречи с прошлым шестерёнки в голове переклинило. Я ей даже благодарен за это, пусть и туплю по-чёрному. Одежка на мне давит, как ошейник, привязавший меня к жизни. Хочется махнуть рукой и уйти на покой. Но, увы, я уже обременён счастливой ношей одного покойного. И меня ни капли не смущает, что он, может быть, вообще не покойный.       Остаток дня я провожу в кровати, пялясь в потолок. Но где бы я ни смотрел — везде её шоколадные глазки. Робкая и бойкая одновременно. Мокрая, румяная, с приоткрытыми губами, которые просят совершить самый сладкий грех в моей жизни. А я, как последний полудурок, отмахиваюсь от этого образа и ухмыляюсь ей в лицо. Глупая дурочка. Мы с тобой по разные стороны. И Фулбастер, задумчиво дымящий на балконе, только подтверждает: не быть мне примерным парнем.       — Скажи-ка, Драгнил, — он косится через плечо, заставляя меня опустить взгляд. — Как это ты променял общество своей сисястой подруги на меня?       Я коротко вздыхаю. На лице Грея — приступ внезапного интеллекта, что само по себе ненормально.       — Ну и какого хрена натворил?       — Залез к ней в душ, — бросаю я бегло.       Секунда тишины. Потом у него случается капитальный ахуй.       — ЧТО, БЛЯ?! — он давится сигаретой, кашляет и начинает ржать как конь.       — Что-что? Взял и залез, — бурчу я, хмурясь, и отворачиваюсь, чтобы не слышать новой волны его идиотского хохота. Я и так знаю, что поступил как кретин. Но чтобы мне об этом сообщал такой же кретин? Ну уж нет.       Фулбастер откашлялся, затушил бычок и вышел с балкона, скрестив руки на груди. Взгляд — смесь недоумения, разочарования и привычного цинизма.       — Ну и долбоёб, — констатировал он так, будто открыл закон всемирного тяготения. — Ты, конечно, и так с приветом, но даже для тебя это перебор.       Я обернулся, покосился на него и снова уставился в потолок. Люси была чем-то недостижимым. Хорошей подругой, которую я вдруг захотел посадить себе на член, а потом быстренько понял: это не то, что ей нужно. Может, я и решил за неё. Но если бы я был не прав — я бы не был в этом так уверен. Правда, к сожалению, моим мозгам тяжело усвоить один простой урок — если я что-то для себя решил, значит должен этому следовать. Разве не так у нормальных людей, а? Хотя.. Когда я стал нормальным, да?       — Как она тебя не прибила? — не унимается Грей, устраиваясь на своей кровати.       — Заботливая, — буркнул я, садясь и зачёсывая волосы назад. — Всё равно уже ничего не изменить.       — Ну, если тебе насрать — окей. Но если хочешь мой совет — разберись в себе, пока не поздно. — Он ухмыльнулся. — Только, чур, не облажайся ещё сильнее.       Я не ответил. Потому что когда Фулбастер начинает говорить дельные вещи — мир рушится.

***

      Тени за окном становились длиннее. Солнце, словно пережаренная монетка, медленно падало за горизонт, оставляя багровые мазки на небе. Теперь уже я сидел на балконе, курил и смотрел, как город засыпает. Или просыпается — зависит от точки зрения.       Грей свалил куда-то пару часов назад. Оставил меня наедине с моими тараканами. Мы, кстати, не очень-то ладим в последнее время, но я благодарен им за то, что тишина не так сильно давит на мою больную голову. Правда, тонуть в этих тараканах мне тоже не улыбается. Они, как ёбаная зараза, забивают мозги под завязку. Мешают видеть мир ясно. А мой мир сузился до одного человека. И я себя за это ненавижу. Извини, Люси, ты — точно плохая девочка. Но я — не твой плохой мальчик.        Я затянулся глубже, пока лёгкие не загорелись от горечи. Горло засаднило. Пепел унесло ветром. Ночь наступала стремительно. И я снова поймал себя на том, что ищу в темноте её глаза, хотя прекрасно знаю — сейчас есть дела поважнее.       И как же, блять, глупо всё это.       Я откинулся назад, закрыл глаза и вдохнул запах табака. Закинул ноги на перила, усевшись в кресле так, что оно жалобно скрипнуло. Дым клубился, растворяясь в темноте.       Эта девчонка… Доверилась мне. Залезла в мою жизнь, как я сам в тот чёртов душ — без спроса, без предупреждения. И зачем мне весь этот фарс? Не для этого я брал её под крыло. Не для этих дурацких взглядов и дрожи в пальцах при случайных касаниях. Я должен был быть холодным. Как все, кто знает: чувства — это слабость. Но вместо этого я веду себя как глупый мальчишка. Дразню её. Подкалываю. Врываюсь в её пространство, зная, что потом буду делать вид, будто это просто шутка. Потому что если это не шутка — значит, всё серьёзно. А серьёзность, дорогие господа, это бред. Нас с ней ничего серьёзного никогда не свяжет.       И тут что-то щёлкнуло. Дверь на балкон, но не мой, а соседский, через пару номеров, приоткрылась.       — Нацу?       Её голос. Сладкий, с нотками вопроса: «Что ты здесь забыл и почему один?». Я узнаю его быстрее, чем гугл выдаёт результат по запросу. Мне даже оборачиваться не надо. И от этого разочарование душит похлеще дыма. Дожил. Узнаю её по первому слогу своего имени. Может быть, я слишком дохуя позволяю нам обоим.        — Привет, Харт.       Она выходит вперёд. Наверняка в халате — слышу, как босые ноги шлёпают по полу. Это заставляет меня криво усмехнуться. Между нами — не физическое расстояние. Духовное. И его не преодолеть.       — Ты опять куришь, — замечает она, пытаясь шутить. Не попрекай Саламандра его слабостями.       — Гениальное наблюдение, — зыркаю я.       Тишина. И единственное, что меня волнует: как у неё вообще есть желание говорить со мной после того, что я учудил?       — О чём думаешь? — спрашивает она тихо, будто не решаясь.       Я медленно хлопаю глазами. О чём же? О том, как ты перевернула мою жизнь к чёртовой матери. О том, что я не знаю, что делать дальше.       — Ни о чём, — тушу сигарету. Она всё смотрит, ждёт правды. И в её глазах — что-то, от чего хочется либо сбежать, либо заставить бежать её. Подальше. Без оглядки.       Но наша лодка вот-вот нырнёт в новый шторм. И этот шторм — наше дальнейшее времяпрепровождение рядом. Люси теперь часть команды. А команду просто так не бросают, да? Слишком много риторических вопросов в моей голове. Пора завязывать.       — Готовься к поездке, — резко встаю, переводя взгляд на своё милейшее отражение в виде богатой красотки-блондинки. Кресло скрипит.       А Люси улыбается.       — Вместе поедем?       — А что, променяешь меня на Фулбастера?       Она смеётся. Этот звук остаётся со мной, даже когда я захлопываю дверь балкона, махнув ей на некрасивое прощание.       Блять.       Убийство. Это кличка этой блондинистой дьяволицы, которая так сильно мешает мне здраво видеть мир.

***

      Мы договорились выезжать ближе к одиннадцати. Небо на западе уже не пылало багровым — вместо негласных знаков природы о неспокойной ночке меня предупредило моё же собственное идиотское предложение: приехать к Лексусу в его берлогу. Я закинул кожаную куртку на плечо и потёр подбородок — небритость царапала пальцы. Берлога. Ну да. Он — тот ещё бурый Винни-Пух. Только с бензопилой.       Эрза и Грей уже ждали нас с Люси у машин.       — Опоздал на семь минут, — Титания скрестила руки, алый хвост туго стянутых волос двинулся в такт её недовольному качанию головой. — Надеюсь, у тебя есть веская причина.       Я зевнул, демонстративно потянулся и изобрёл отмазку на ходу, невинно похлопав глазками:       — Выспаться — святое дело.       Грей, прислонившись к своему BMW, фыркнул от смеха:       — Особенно когда спишь не один, да?       Я уже собрался послать его куда подальше, но он кивнул мне за спину, надув губки уточкой. Я обернулся.       Люси как нельзя вовремя снизошла до моей персоны. В голове созрел отвратительный план: заставить её молчать всю дорогу. Она шла быстрым шагом, поправляя водопад золотых волос. В тёмных джинсах, обтягивающей чёрной футболке, с высоким хвостом — как настоящая гонщица из Fairy Tail. Буйная, своенравная. Совсем не та, что робко пыталась заговорить со мной недавно.       Я ухмыльнулся. Как же мне всё это дорого.       — Простите, если задержала, — она слегка запыхалась.       Эрза перевела взгляд с неё на меня. Немой вопрос в её глазах я проигнорировал — просто щёлкнул ключами, открывая Audi.       — Погрузка, дамы и господа.       Люси пошла к пассажирской двери, но я резко перехватил её за локоть. Осмотрел, куснул себя за язык и выдал неожиданное даже для себя:       — Ты за рулём до места встречи.       Её глаза стали круглыми, как блюдца. Мои, наверное, тоже, но я сегодня своенравный поганец (каким, к слову, был всегда), так что глазки я втянул, а зубки хитро оскалил.       — Серьёзно?       — Если собираешься быть моим штурманом, а ты собираешься, — я швырнул ей ключи, — то нужно знать машину как свои пять пальцев.       Грей присвистнул:       — Ну всё, теперь точно всем пиздец.       Люси поймала ключи. Лицо озарила та самая дерзкая ухмылка, из-за которой я вообще ввязался в этот бардак. И она выдала самое наглое из всего, что я слышал сегодня:       — Не бойся, Саламандр, довезу в целости.       Я только тихо хмыкнул. Закинул куртку в багажник и шепнул себе под нос:       — Лучше бы я боялся.       Эрза высунулась из окна, командуя:       — Держите дистанцию в пятьсот метров. И никаких лишних остановок.       Люси завела мотор. Audi взревела, будто живой зверь. Я устроился на пассажирском, нарочито развалившись, и скосил взгляд на её тонкие пальцы, крепко держащие руль. Должен сказать, этот жест вселил в меня слепую веру в то, что меня довезут в целости и сохранности.        Люси бросила на меня ответный взгляд — смесь вызова и чего-то тёплого. В груди стало туго.       — Пристёгивайся, Драгнил.       Рычание двигателя слилось с рёвом BMW. В зеркале мелькнула ухмылка Фулбастера — он явно что-то говорил Титании, но слова тонули в шуме и моём наплевательском отношении.       Люси уверенно вывела машину на дорогу. Я откинулся на сиденье, наблюдая, как городские огни мелькают за окном. Впереди — опасность. Рядом — она. И почему-то это сочетание казалось мне единственно правильным. Даже если я никогда в этом не признаюсь.

***

      Мой дурацкий план заставить девушку молчать всю дорогу провалился с треском. Она вела, я грыз леденцы. Молчали оба. Как подростки в пубертате. Я боялся открыть рот, хотя, казалось бы, чего? Она не собиралась обсуждать то, что произошло. Или всё-таки собиралась? Кто их, этих блондинок, разберёт.       Но давайте задам провокационный вопрос. Знаете, как легко вычислить, где поселился тот, чья задница вам интересна? Легко. Когда на вас работает его жена — перед вами открываются любые просторы. Бывшая, настоящая — неважно. С бывшей, признаюсь, можно скрасить вечер выпивкой. Она, конечно, будет выть на луну о том, что проебала лучшие годы на это чудовище, но выход есть даже в этой ситуации — просто плесните ей ещё. Кана добросовестно сдала нам всё, что нужно. Но я, все же, не думал, что увижу эту наглую рожу так быстро. Точнее, я даже не спешил её увидеть.       Дреяр.       Единственный, кто мог помочь найти Хибики. И единственный, кого я ненавидел почти так же сильно, как он ненавидел меня. Пустая черта, делающая нас братьями не по бизнесу, а по взаимной неприязни — прямо как ошейник на мою бренную душу.       Причины? О, их множество. Громовержец — скиталец по натуре — был своим. Не другом — в том мире, где мы с ним вертелись, друзей не бывает, — но человеком из одного круга. Пока однажды он не поставил свою машину поперёк дороги. Буквально. Та ночь въелась в память не хуже, чем металл в рёбра. Холодная, ветреная, с небом, затянутым такой плотной пеленой, что звёзд не было вовсе — только редкие огни гражданских самолётов, моргающие где-то там, где жизнь текла нормально, без гонок, без ставок, без хруста собственных костей.       Мы гнали по старому шоссе, которое местные называли «Dead Man‘s Curve». Оно вилось вдоль обрыва, и каждый поворот обещал либо адреналин, либо могилу. Лексус был на полкорпуса впереди — его Dodge Challenger, чёрный, матовый, с глушителем, настроенным на рык раненого зверя, шёл по идеальной траектории. Я же был на своей Audi — тогда ещё не той, что сейчас, а старой, но верной — давил из неё всё соки. Сзади пахло палёной резиной и бензином, где-то внизу, в долине, мигал огнями город.       Я не понял, когда он решился. Может, с самого начала. Может, когда мы поравнялись. Он резко выкрутил руль влево, его бампер чиркнул по моему правому боку, и для мира это было бы просто касание, но для скорости под двести — удар, от которого мир переворачивается. Я не успел среагировать. Руки сами вывернули руль, но уже в другую сторону — слишком резко, слишком панически. Audi повело, она клюнула носом, потом заскользила боком, завыли шины, асфальт под ними превратился в ледяную горку.       Помню, как фонари за окном превратились в светящиеся полосы. Помню, как лобовое стекло треснуло звёздочкой, а потом разлетелось вдребезги, когда машина перевернулась. Раз — в воздухе повисли ошмётки рваного металла. Два — удар о землю, такой силы, что клацнули зубы и в глазах потемнело. Три — ещё один кувырок, и тишина, нарушаемая лишь шипением пара из-под разорванного радиатора.       Я висел вниз головой, пристёгнутый ремнём. В правом боку горело так, будто туда засунули кочергу. Только позже я понял — сломаны два ребра, и одно из них, кажется, уткнулось во что-то важное. В зеркале заднего вида отражался не я — какой-то чужой, залитый кровью человек с рассечённой бровью и дикими глазами. Рот был полон металлического привкуса. Харкать кровью дерьмово, ребятки.       Лексус стоял на обочине. Я видел его силуэт в свете фар его машины — он даже не заглушил двигатель. Просто стоял, засунув руки в карманы, и смотрел. Без злорадства. Без жалости. Так смотрят на неисправный механизм, который пора списать в утиль. Так смотрят на слизняка, которого легче растоптать, чем дождаться, когда он свершит дело всей своей жизни.        — Просто бизнес, Драгнил. Ничего личного, — сказал он, ухмыляясь. Голос у него был спокойный, будничный, как будто он не человека с дороги сбросил, а переставил мебель в гостиной.        Лексус махнул на прощание робко, едва качая лапой, развернулся и уехал. А я ещё полчаса выползал из искореженной машины, харкая кровью и смеясь, пока за мной не выслали бригаду. Потому что смешно же, да? Доверился тому, с кем пил из одной бутылки. Подумал, что мы, блять, связаны узами одной ёбаной семьи. Но это, увы, оказался лишь бизнес.        С тех пор проигрывать — непозволительная роскошь.       — Скажи, Харт, — бросаю я, косясь на её профиль. Тот ещё чертяка, между прочим. Ресницы, губы. Внутри что-то ёкает, но я списываю это на не вовремя проснувшуюся совесть. — Вот такой вопрос, чисто теоретически. Если нас прямо сейчас попытаются прикончить — ты будешь жалеть о том, как прожила свою жизнь? Ну, знаешь, «ой, надо было больше путешествовать» или «надо было реже связываться с такими идиотами, как я»?       Люси хлопает ресницами, косится на меня с выражением «ты опять за своё?». Ни страха, ни паники. Только лёгкое недоумение и что-то тёплое на дне её шоколадных глаз. Это меня одновременно бесит и… не бесит. Ладно, бесит. Немного.       Я молча достаю сигарету, постукиваю фильтром о пачку, потом о зубы. Ухмыляюсь. Она открывает рот, явно собираясь ответить что-то умное и возмущённое, но я её перебиваю на полуслове, щёлкнув зажигалкой:       — Да ладно, не парься, вопрос риторический. — Выдыхаю дым в потолок, прищуриваюсь. — Но нас сто процентов захотят прикончить. Это не вопрос «если», это вопрос «когда и как». Так что подумай на досуге. Я просто так хуйню не спрашиваю.       И расплываюсь в довольной улыбке, потому что она таращится на меня так, будто я только что заявил, что луна сделана из сыра. В её взгляде смесь лёгкого ахуя, негодования и — я готов поспорить на свою тачку — скрытого веселья.       Ладно. Может, я и психически травмирую этого мини-маньяка. А может, ей даже нравится. Должен же я снова себе же признать, что она — крепкий орешек. За неё можно не переживать. За себя — да. За неё — нет.       Я делаю глубокую затяжку, опускаю стекло до отказа. Высовываю руку, стряхиваю пепел на серый, бесконечный асфальт. Волосы тут же начинают безобразничать: лезут в глаза, щекочут нос, хлещут по щекам, как будто я не на шоссе, а в центре урагана. И знаете что? Мне плевать. В такие моменты вообще плевать абсолютно на всё. Потому что сейчас — только я, дорога, сигаретный дым и эта девчонка рядом. Может, смерть где-то там, за следующим поворотом. А может, нет. Может, рядом со мной тот самый человек, который не даст ей даже поздороваться.       — Ты назвал меня штурманом, — напоминает Люси, косясь на меня с хитринкой.       Я закатываю глаза, но уголки губ предательски ползут вверх.       — А ты готова к тому, что я буду трястись за твою жизнь как курица-наседка? — качаю головой, наигранно вздыхая. — Думаешь, мне своих седых волос мало?       — Седых? — Люси окидывает меня таким выразительным взглядом, что я почти чувствую, как она мысленно прикидывает, где вообще на моей розовой башке могут быть седые. — Ты свою голову вообще в зеркало видел?       — А ты думаешь, почему она розовая?! — трагически всплёскиваю свободной рукой, цокаю языком и с самым серьёзным лицом втягиваю дым под её скептическим взглядом. Выдыхаю в окно, делаю паузу. И сдаюсь, потому что она сверлит меня уже как рентген: — Да шучу.       — Придурок, — выдыхает она, и в этом «придурок» столько тепла, сколько в иные «люблю» не вкладывают.       Я только жму плечами, прикрывая глаза. Во рту — мятный привкус сигареты и ещё что-то, от чего становится неожиданно спокойно. Тепло, ёлки-палки. Даже как-то не по себе от этого спокойствия.       — Прибавь газу, Харт. — Я кошусь на неё из-под полуприкрытых век, ленивый, расслабленный, как сытый кот. — Не бойся. Я рядом.       Она косится в ответ. Её губы складываются в идеальное «о» — то ли от удивления, то ли от того, что она только что прочитала в моём взгляде что-то лишнее. Я подавляю желание наклониться и сцеловать это «о» прямо на ходу. Вместо этого просто хмыкаю, отворачиваюсь к окну и тихо добавляю:       — В обиду не дам.       — Обижу сам, да? — усмехается она и выжимает педаль газа так, что меня вдавливает в сиденье.       Audi взрывается рёвом, и в этот момент я почему-то точно знаю: всё будет хорошо. Или не будет. Но с ней — точно будет что угодно, только не скучно. Машина ведёт носом, ветер задувает сильнее. Я ухмыляюсь. Титания меня точно на британский флаг порвёт, если буду много выебываться.       Но, увы, даже такие моменты короткого счастья длятся слишком недолго. Через час показывается дом того, кто после прошлой встречи отправил меня на стол к хирургам. Дом Лексуса Дреяра стоял на отшибе, как чёрный зуб, вросший в холм. Не дом даже — поместье, обнесённое кованым забором с острыми пиками, на которых в лунном свете поблёскивала не то роса, не то какая-то дрянь, напоминающая старую кровь. Дорога к нему петляла через сосновый лес, где деревья росли так тесно, что фары вырывали из темноты только облезлые стволы да собственные испуганные тени. Воздух здесь пах хвоей, сыростью и чем-то ещё — дешёвым бензином, горелой проводкой, тоской.       Само здание было сложено из серого камня, который даже днём казался мрачным, а ночью и вовсе напоминал надгробие. Два этажа, узкие окна, массивная дубовая дверь, обитая железом. Перед крыльцом — площадка, выложенная плиткой, кое-где треснувшей от веса машин, катающихся мимо. Слева тянулся гараж на несколько машин, справа — хозяйственный блок с какой-то непонятной пристройкой, откуда доносился мерный гул генератора. Парковка была забита: чёрные внедорожники, низкие спортивные купе, пара мотоциклов с хромированными глушителями. Всё дорогое, всё с затемнёнными стёклами, всё пахло деньгами и безвкусицей.       На крыльце, облокотившись на перила, лениво курили двое здоровяков в кожаных жилетах — местная шпана, которую Лексус нанимал за возможность щеголять перед девками. Увидев Audi, они не спеша переглянулись, но тревогу не подняли. На удивление, было слишком спокойно.       За их спинами в окнах мелькали тени. Играла негромкая музыка — что-то блюзовое, тягучее, с хриплым мужским вокалом. Лексус любил создавать атмосферу. Любил, чтобы гости чувствовали себя одновременно желанными и на грани.       А над всей этой картиной висела полная луна — желтоватая, маслянистая, похожая на больной глаз. И где-то за холмами ухал филин, будто отсчитывая время до нашей с ним встречи.       Люси паркуется под мою волшебную руку и я наконец выхожу из машины. А воздух здесь, у этого, мать его, проклятого дома, кажется гуще, чем должен быть. Он обволакивает лёгкие, как мокрая вата, и во рту появляется привкус ржавчины — то ли от старых воспоминаний, то ли от того, что где-то неподалёку реально пахнет кровью. Не знаю. И знать не хочу.       Слева от крыльца, у стены гаража, трется группка местных — четверо, может, пятеро. Один из них — тощий, рыжий, с цепью на джинсах и лицом вечно обиженного подростка — стоит чуть поодаль и лениво ковыряет в носу. Я сразу его выделяю. Не потому, что он самый наглый. А потому, что он пялится на Люси. Дольше, чем на меня. Дольше, чем на Эрзу. У него такой взгляд, будто он уже прикинул, сколько она стоит на рынке. Меня недобро передёргивает.       Эрза что-то говорит. Грей хмыкает за спиной. Я не слушаю. У меня включается режим, который Люси называет «бычий», а я называю «мачо-мэн».       Рыжий замечает мой взгляд слишком поздно. Я делаю три быстрых шага — не бегу, нет, я просто перемещаюсь в пространстве со скоростью, которую приобретаешь, когда годами уходишь от пуль. Он дёргается, пытается отступить, но я уже беру его за грудки. Шея у него тонкая, как у цыплёнка, ключицы острые — я чувствую их сквозь дешёвую кожаную жилетку. Я поднимаю его над землёй сантиметров на десять, не больше. Но этого хватает, чтобы его лицо пошло пятнами.       — Слышь, зайка, — говорю я тихо. Так тихо, чтобы слышал только он. — Притащи-ка сюда своего начальника. — Я наклоняю голову, рассматривая, как прыгает жилка у него на виске. — Его разбитая рожа мне милее, чем твоя.       Парень хрипит. Он пытается схватить меня за запястья, но пальцы у него слабые, дрожащие — такие бывают у тех, кто много курит и мало ест. Я чувствую запах перегара, смешанный с дешёвым одеколоном «морской бриз», больше подходящим на освежитель для сельского унитаза. И ещё — тонкий, едва уловимый аромат страха. Он исходит от него так же естественно, как пот. Я знаю этот запах. Я живу в нём. Но сейчас он мой союзник.       — О, и передай, — добавляю я, чуть сжимая пальцы, — что тебя послал его старый друг, Нацу Драгнил. Думаю, он сразу всё поймёт.       Я разжимаю руку.       Парень падает на асфальт, как мешок с гнилой картошкой, — всем телом, с глухим шлепком. Коленями, локтями, затылком. Он взвизгивает, когда сдирает кожу о шершавый бетон, и я краем глаза замечаю, как Эрза неодобрительно качает головой. Но мне плевать.       — Бегом, — рычу я.       И он бежит. Срывается с места, как ошпаренный, подвывая на бегу, волоча правую ногу, которой, кажется, приложился особенно сильно. Цепь на джинсах звенит, как колокольчик на кошке, которую только что пнули. Он даже не оглядывается. Даже не пытается сохранить лицо. Просто несётся к дому, спотыкаясь на ступенях, хватаясь за поручни, крича что-то неразборчивое охранникам на крыльце.       Те напрягаются. Один из них, лысый, с татуировкой паука на шее, делает шаг вперёд, явно собираясь спросить, в чём дело. Но я просто смотрю на него. Не угрожаю. Не скалюсь. Просто смотрю. И он замирает. Рука, тянувшаяся к рации, застывает на полпути. Глаза становятся круглыми, как два пятака. Он узнал имя. Или, может быть, взгляд.       Я усмехаюсь. Отворачиваюсь. Иду обратно к Люси, которая смотрит на меня с выражением, которое, честно, цензурными слова не описать, и Грею, который явно хочет сказать что-то едкое, но пока держит язык за зубами.       Позади, у дома, гаснет блюз. Зажигается свет в холле. И тяжёлая дубовая дверь начинает медленно открываться.       — Ты в порядке? — спрашивает Люси, касаясь моего локтя.       — Лучше не бывает, — вру я, глядя на эту дверь. За ней — прошлое. А прошлое, как известно, имеет скверную привычку выходить покурить, когда ты к этому совсем не готов.       — Просто тут куча народу, и ты…       — И ты ведёшь себя как сумасшедший полудурок, — перебивает Грей.       Я задираю нос, бурчу что-то про то, что никто меня не понимает, и через пару минут из дома выходит Он.       Лексус Дреяр — тот ещё подарочек. Знаете, есть такое понятие «говно в конфетной обёртке». Так вот, обёртка у него реально дорогая: часы за полсотни штук, рубашка гладкая настолько, что я вижу количество нулей в переплетении её волокон, улыбочка голливудская, которой он, сука, точно пользовал не одну стоматологическую клинику. Но нутро... Блять, как же смешно даже пытаться подумать, что в этом человеке может быть что-то реально человеческое.        Он выходит на крыльцо, и вся его свита моментально подтягивается: Эвергрен прилипает к боку, как дорогая сумочка — красивая, бесполезная, но статусная. За спиной — Фрид с Бисом. Выглядят, как будущие попутчики в Ад.       На лице у Лексуса — привычная надменность, от которой хочется протереть глаза наждаком. Но в глазах... в глазах что-то мелькает. Что-то, чего я не могу считать с первого раза. То ли интерес. То ли предвкушение. То ли — и это было бы совсем забавно — радость. Может, он реально скучал? Или просто соскучился по тому, чтобы иметь возможность меня унизить. С Лексусом никогда не угадаешь.       Мои пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки. Костяшки белеют. Боже, если ты меня слышишь, не дай мне набить ему морду прямо сейчас.       — Ну ничего себе, — он окидывает нас всех ленивым, наглым взглядом. Останавливается на мне. И я вижу в нём всё: и наше прошлое, и ту ночь, и хруст моих рёбер, и то, как он уехал, не оглянувшись. — Я даже в лёгком шоке. Какими судьбами, Драгнил? Заблудился по пути в церковь?       — Скучал, сука? — выдавливаю я сквозь зубы. Голос звучит ровнее, чем я ожидал. Молодец, Нацу. Держи лицо.       — Как же. До слёз, — он усмехается, небрежно приобнимает Эвергрин, осматривающую нас, как королевская кобра — грациозно и смертельно скучающе. Её пальцы лениво перебирают пуговицы на его рубашке. Меня сейчас, блять, просто вывернет.       За его спиной, как две стены, встают Фрид и Бис. Тоже мне, гвардия. Шавки прикрывают хозяина, хотя кому, блядь, нужно его закрывать? Напряжение в воздухе такое густое, что можно резать ножом и намазывать на хлеб. Даже мухи, кажется, притихли. Где-то вдалеке ухает сова, и мне почему-то кажется, что она смеётся. Надо мной, конечно.       — Зачем припёрлись? — наконец спрашивает он. Тон будничный, как будто мы обсуждаем погоду, а не тот факт, что у него на пороге стоят его прошлые... партнёры? Враги? Бывшие друзья? Я сам уже забыл, кем мы друг другу были. И это, пожалуй, самое обидное.       — Хибики. Где он? — бросаю я без предисловий. Ни к чему растекаться мыслью по древу. Дреяр не дурак, он и сам догадается, зачем мы здесь, даже если я промолчу.       — А почему я должен знать? — он поднимает бровь, и это движение такое отточенное, такое лениво-барственное, что меня снова накрывает желанием эту бровь вместе с остальным лицом переместить куда-нибудь на затылок.       — О, а ты не в курсе? — делаю шаг вперёд. Только один. Медленный. Как перед прыжком. — По старой дружбе, могу дать тебе шанс это исправить. Бесплатно. Даже расписку не попрошу.       Лексус смеётся. Открыто. Громко. Как будто я рассказал анекдот века. Эвергрин тоже улыбается, но её улыбка — как лезвие бритвы. Я уже готов прыгнуть. Чувствую, как мышцы напрягаются, как земля уходит из-под ног в ожидании толчка. Но сзади раздаётся демонстративный кашель Грея — этот придурок всегда умеет выбрать момент, чтобы напомнить о себе. А следом — тяжёлая, отрезвляющая хватка на плече.       Я дёргаюсь, скидываю его руку. Оборачиваюсь, метнув в Грея такой взгляд, чтобы сразу понял: ещё раз — и я забуду, что мы друзья. Но Эрза уже выходит вперёд. Титания в деле. Её голос — холодный, ясный, как горный ручей.       — Нам нужно, чтобы ты организовал встречу, — говорит она, и в этом тоне даже не просьба, а требование. Но Лексусу плевать. Он привык, что ему не указывают. — Через тебя — самый простой выход на управляющего «Barley Bey».       Блондин медленно качает головой. Очень медленно. Как будто наслаждается каждым миллиметром этого движения. Меня бесит его спокойствие до зубного скрежета.       — Я мог бы помочь. — Пауза. Он смотрит на свои ногти. Потом поднимает глаза. — А может, и не мог бы. — Ещё пауза. Любит же он, сука, это дело. — Но если вы так умоляете меня... — взгляд скользит по нам, задерживается на мне. Улыбка растягивает губы. — Тогда Драгнил... Давай, как всегда, по-старому.       За моей спиной Люси напрягается. Я чувствую это кожей — как она вся подбирается, как зверёк, учуявший опасность.       — По-старому? — переспрашивает она, и в её голосе столько недоумения, сколько бывает у людей, которые впервые слышат, что земля плоская.       — Гонка. Ты против меня, — Лексус не смотрит на неё. Только на меня. Глаза в глаза. — Если выиграешь — помогу, чем смогу. — Он небрежно гладит Эвергрин по заднице, та даже не моргает. Привыкла, наверное. Или ей нравится. Мне дела нет. Я морщусь, отворачиваясь. — Проиграешь... — его взгляд медленно, очень медленно, скользит в сторону. Туда, где стоит Люси. Скользит по её лицу, фигуре, задерживается на руке, которая сжимает подол футболки. — Отдашь блондиночку мне. На временное или постоянное пользование — как договоримся.       Я медленно изгибаю бровь. Дреяр наклоняет голову, как пёс, который уже загнал добычу в угол и ждёт, когда та дёрнется. Ублюдок. Он знает, что я не откажусь. Знает, что мне нужен Хибики. Знает, что я не могу рисковать жизнью Люси — но именно поэтому он и предлагает.       Дерьмо.       — Договорились, — говорю я. Голосом, в котором нет ни капли сомнения. Даже если внутри всё кипит.       Люси хватает меня за футболку. Её пальцы вцепляются в ткань так, что костяшки белеют.       — Нацу! — голос срывается на полтона выше. — Ты серьёзно?!       Я поворачиваюсь к ней. Наклоняюсь так, чтобы между нашими лицами осталось сантиметров десять. Чтобы она видела мои глаза. Чтобы поняла: я не шучу, но я и не сдаюсь.       — Ты же мой штурман, да? — говорю тихо, только для неё.       Её глаза расширяются. В них — шок, страх, но ещё... ещё что-то. Что-то, от чего у меня внутри что-то переворачивается.       — Ты... ты хочешь, чтобы я... — она не договаривает. Не может.       — Если не ты, то кто? — ухмыляюсь. Кривовато, но это лучшее, на что я способен сейчас. — Фулбастер? Ты видела, как он паркуется? Мы даже до первого поворота не доедем.       Люси закусывает губу. Грызёт её, смотрит на меня, и я вижу, как она взвешивает всё — риски, шансы, то, что будет, если мы проиграем. Она умная. Понимает больше, чем говорит. На кону не только её задница — хотя, если честно, это единственное, за что я реально трясусь. Хибики, дела, старые счёты — всё это вторично.       Наконец она кивает. Коротко. Один раз. И в этом кивке столько решимости, что я почти горжусь этой маленькой девочкой.       Лексус хлопает в ладоши. Громко. Театрально. Прямо как в дешёвом фильме про плохих парней. Его свита оживает, переглядывается, ухмыляется. Будто уже празднуют победу.       — Отлично! — он сияет, как начищенный пятак. — Тогда через час на старом шоссе. Ты знаешь место.       — Знаю, — бросаю я небрежно, делая вид, что мне абсолютно всё равно.       Он уходит, не прощаясь. И это правильно. Нам всё равно нечего друг другу сказать.       Мы возвращаемся к машинам. Ноги ватные, но я стараюсь идти ровно. Грей, конечно, не молчит:       — Мы в тотальном дерьме, — констатирует он, прислоняясь к своему BMW. — То есть, я хотел сказать — мы всегда в дерьме, но сейчас мы в особенном дерьме. С золотым унитазом.       — Да, — соглашаюсь я, не глядя на него. — Но другого выхода нет.       Эрза скрещивает руки на груди. Смотрит на меня своим пронзительным взглядом, который я прозвал «рентген» — она видит всё, что я пытаюсь спрятать. Кости, тараканов, старые шрамы.       — Ты уверен, что справишься? — спрашивает она. Без издёвки. Без сомнения в голосе. Просто — вопрос. Равного равному.       Я смотрю на Люси. На её профиль, на то, как она поправляет волосы, и прядь выскальзывает из-за уха. Потом на дорогу — там, внизу, уже мелькают огни машин, готовятся к гонке. Кто-то настраивает двигатели, кто-то пьёт энергетики, кто-то в последний раз молится богу, в которого не верит.       Хотел бы я сказать «да». Хотел бы я успокоить всех этих людей, у которых сейчас поджилки трясутся. Но я не уверен. Ни в чём. Ни в дороге. Ни в машине. Ни в себе.       — Придётся, — говорю я вместо своих печальных мыслей.       — Это самоубийство.       — Именно поэтому он и предложил. — Усмехаюсь. — Но я своих ошибок дважды не повторяю.       И это сказано не для них, а для бедного меня. Жаль, что даже я уже сам себе не верю.       Вот же чёрт. Дреяр будет оплачивать мне психолога.