VI. Погоня за будущим.

      И вот я снова оказываюсь в его машине. Начищенная до блеска Audi сверкает даже в непроглядной тьме, чего уж говорить о том, как яростно её слепит восходящее солнце? Наверное, я познала все таинства того, как Драгнил водит машину. Он изредка хмуриться, часто коситься в зеркало заднего вида и обожает моргать фарами, когда ему не дают проехать. Он не водит рвано, не водит небрежно. В его движениях — филигранная, утонченная плавность. Каждый раз, опуская руки на руль, он гладит его по всей окружности теплыми ладонями и тихо вздыхает. Кажется, с этим жестом он растворяется в полотне дороги, что ждёт его впереди. И сейчас Нацу делал тоже самое. Я, как завороженная, следила за тем, как его руки опоясывают руль, словно языки пламени, понимая, что с этим движением уже и сама погружаюсь в мысли о грядущем.       Кожаный салон скрипит от каждого неловкого движения, а рассветные лучи больно бьют мне в глаза. Кажется, будто я не спала несколько суток, но разве это было сейчас важно? Нет. Сейчас важно было то, как мне помочь тому, кто сидит рядом со мной. Он рассчитывает на меня, но я даже представить не могу, как я вообще способна сберечь его жизнь. Пусть я изучила трассу по всем возможным фотографиям, по карте, мне было не чуждо то чувство страха, что лезло мне в грудную клетку и стирало всё, что я видела перед собой. Я ощущаю себя морально, физически, духовно, меланхолически слабой.        Я всё время держусь за людей, которые окружают меня, я осознаю это слишком поздно, с болью в висках и с удушением в горле. И до сих пор, об этом мне довелось узнавать только на мыслях о собственных удачах и неудачах. Я смирилась, почти привыкла к тому, что ничем не могу помочь близким и родным людям, но всё-таки прямо сейчас, прямо здесь я ощущаю себя как-никогда ответственной за собственное и, мало того, чужое будущее.        Но Нацу молчит.       И я, к сожалению, тоже.       Потому что если я открою рот, то, скорее всего, скажу что-то вроде: «Ты уверен, что я справлюсь?», или «Может, всё-таки позовём Грея?», или «Я боюсь, что из-за меня ты разобьёшься».       А это — последнее, что ему нужно. Последнее, что нужно мне. Потому что если я начну сомневаться вслух, то, возможно, поверю в эти сомнения, на что я просто не имею права. Я как-никогда должна, наконец, стать опорой для того человека, который жертвует всем, чтобы помочь другим. Нацу — безумный добряк. Пусть он язвит, пусть выглядит нахалом, пусть притворяется идиотом, но если бы не Нацу, считающий себя причастным к исчезновению Хибики, нас бы здесь не было. Если бы Драгнил был эгоистичной мразью, он бы не ввязался в эту гонку. И я даже не знаю, почему не злюсь за его соглашение отдать меня Дреяру в случае проигрыша. Видно, потому, что знаю, что он не проиграет?       Короткая усмешка щекочет моё эго. Пора переставать верить всем направо и налево, наверное.        Нацу заводит мотор, а Audi отзывается на зов своего владельца моментально. Выводит машину с парковки не издавая ни звука, будто боясь разрушить последние минуты этого раннего утра. Он смотрит на дорогу так, будто она лично его в чём-то обидела. Ему не присуще скрывать свои эмоции, а потому можно легко догадаться, что Драгнилу вся эта затея больше, чем просто не нравится. Он с самого начала предложил этот вариант сам, ведь он был единственным способом решить нашу проблему в кратчайшие сроки, но что теперь? Теперь его пальцы барабанят по рулю — нервно, отрывисто. Я догадываюсь, что значит этот жест. Он злится, но не на меня. На себя? На Лексуса? На всю эту ситуацию, которая вынуждает его рисковать не только собой, но и мной?       — Ты так сжимаешь руль, что он скоро треснет, — говорю я тихо. Голос звучит хрипло — то ли от усталости, то ли от того, что всё внутри сжалось в тугой комок и не хочет разжиматься. Глубокий вздох заставляет меня провести очередную попытку отмести трагичные мысли в самый дальний и пыльный угол моего сознания.        — Не треснет, — бросает он, но пальцы расслабляются чуть-чуть. Всего на долю миллиметра. А я, на удивление, чувствую себя победительницей в маленькой, глупой войне, где моя ставка — его напряжение.       — Нацу, — начинаю я осторожно, подбирая слова, как хирург скальпель. — Ты можешь мне сказать, что происходит у тебя в голове? Как… ну, знаешь…       — Как кому? — он бросает на меня быстрый взгляд, и в этом взгляде — вызов. Или надежда. Или чёртов страх. И я, блять, сама боюсь угадать, что это именно последний вариант.       — Как своему другу, — заканчиваю я, глотая вязкую слюну.       Он молчит. Секунду. Две. Дорога уходит вперёд, серая, бесконечная, и мне кажется, что мы можем ехать так вечно — между рассветом и пропастью, между желанием всё бросить и невозможностью остановиться. Но вскоре виднеется подножие горы, а это значит, что подъем на неё становиться так же близок, как начало нашего заезда со смертью.       Я не знаю, зачем интересуюсь у него о его проблемах. Наверное, это то самое, что можно считать сопереживанием, вниманием и попыткой уладить чужой ураган в душе. Но я не знаю, нуждается ли он в моей помощи. Он никогда её не требовал, он не просил вытаскивать его из собственного дерьма, а сам стал тем, кто пытается защитить других.       — У меня в голове… — говорит он наконец, и голос его звучит глухо, будто он не мне отвечает, а самому себе. Я молчу, боясь спугнуть начавшиеся откровения. — Происходит полное дерьмо, Лю. Я как вижу эту трассу — я вспоминаю всё дерьмо, что связывает меня с Дреяром. Я вспоминаю тот поворот. Как моя машина переворачивается. И я слышу хруст, Люси. Я слышу, как ломаются мои рёбра. До сих пор. Я не рассказывал тебе, но, думаю, теперь ты понимаешь, что я испытываю и почему.       Осознание резким, громким звоночком бьёт меня под дых. Так вот почему он был так растерян всю дорогу… Так вот откуда все те шрамы.. Я никогда не интересовалась историей Драгнила так глубоко, а когда интересовалась — он всегда отшучивался, а потом переводил тему в совсем иное русло, заставляя откладывать разговор до следующей ночи. Мы общались часто, почти каждый день, когда оба не были заняты, но с ним темы не заканчивались никогда. Я всегда завидовала ему. Завидовала его свободе. Завидовала тому, что он сам распоряжается своей жизнью. Но я никогда не знала, какой ценой он заполучил то, что я так искренне хотела получить и сама. Его зелёные глаза густеют, темнеют и я отчётливо вижу, что, оказавшись наедине со мной, ему становиться не по себе просто от того, что воспоминания режут его мозги на мелкие куски.       Он сжимает челюсть. Я вижу, как играют желваки, как напряжена его шея. От былого спокойствия, которым он подбадривал нас после встречи с Лексусом и его свитой не осталось и следа. Я хочу коснуться его — плеча, руки, хоть чего-то, хоть как-то — но не решаюсь. Боюсь, что он замкнётся. Боюсь, что я теперь сделаю только хуже, ведь я уже заставляю его вновь и вновь прокручивать в голове болезненные моменты.       — И теперь, — продолжает он, и в его голосе появляется что-то новое — злое, отчаянное, — я должен ехать по той же трассе. С тобой. И если я проебусь, он заберёт тебя.       — Такого не будет, — говорю я быстро, почти перебивая.        Я знаю, что мне никогда не удастся понять его до конца, но видя его таким безжизненно-озлобленным я понимаю, что хочу сделать всё, чтобы ему стало легче. Даже, если буду говорить чистую ложь.        — Откуда ты знаешь? — он резко поворачивается ко мне, и я вижу его глаза — в них такая боль, такой страх, что у меня внутри всё обрывается. — Откуда, Люси? Ты не видела его лицо, когда он уезжал. Он — последняя мразь на этом свете, которая ещё ни разу не проигрывала.       — Значит мы это изменим, — говорю я твёрдо. — Он проиграет тебе сегодня. Ты не один, Нацу. И ты сможешь.       — На короткой дистанции, возможно, — усмехается он горько. — Длинная — другая история. Там важны не наши машины, не скорость, не повороты. Там важны нервы. А у него с нервами всё в порядке, потому что ему нечего терять.       — А тебе есть что терять? — спрашиваю я, и голос мой звучит тише, чем я хотела.       Он смотрит на меня. Долго. Так долго, что я почти начинаю выскребать себе мозги чайной ложечкой.        — Есть, — говорит он наконец. И отводит взгляд, устало вздыхая.        Это «есть» повисает между нами, тяжёлое, как свинец. Я знаю, что он имеет в виду. Но он не говорит прямо. Он никогда не говорит прямо. А я никогда не настаиваю. И, наверное, это наша главная проблема — мы слишком хорошо умеем молчать о том, что важно.        — Я не подведу, — говорю я, меняя тему, потому что если продолжать, я, кажется, разревусь, как маленькая девочка. — Я буду смотреть на дорогу. Я буду говорить тебе каждый поворот, каждую кочку, каждый камень. Ты не пропустишь ничего.       — Знаю, — он кивает, и в этом кивке проскакивает странное, почти детское доверие. Нацу легко вверил в мои руки свою жизнь. И я знаю, что в этом мы с ним чертовски похожи... — Поэтому ты здесь.       — Поэтому я здесь, — повторяю я, замолкая, до боли впиваясь ногтями в собственные ладони.        Я пытаюсь себя отрезвить чувством наружнего давления, но прекрасно знаю, что мне это не поможет. И так, к сожалению, получается всегда. С ним я не осознаю ни собственных чувств, ни того, как быстро они меняются по отношению к нему. А тишина, сейчас повисшая между нами, уже мерещится мне не такой враждебной, не такая давящей. Я не верю в это, но ощущаю атмосферу между нами по своему — она укутывает двух людей, которые понимают, что едут на встречу с чертовым психом, и не хотят тратить последние минуты своей мирной жизни на пустые слова. Это забавно. Забавно и глупо.        Я перевожу взгляд на его профиль, пытаясь разглядеть в его лице хоть какие-то эмоции. Но оно, освещённый первыми лучами солнца, сосредоточено, почти спокойно, будто разговора До и вовсе не было, смотрит на дорогу. Он умеет прятать своё беспокойство, но до сих пор позволял ему отпускать его на самотёк. И это вдруг заставляет меня думать о том, как сильно я боюсь за Нацу. Как дорог он мне стал за то время, что мы знакомы, живём вместе. Наверное, я та ещё заноза в заду? Он всегда гневно сипел, когда я воровала его одежку, чтобы гонять в ней по его же квартире, но, парадоксально, всегда сторожил мой сон и ни разу не отказал. Наверное, вот так переживать за него — это и есть та самая штука, которую называют «быть штурманом». Не просто сидеть рядом и смотреть на карту. А верить. Верить в того, кто за рулём, даже когда страшно. Даже когда кажется, что мир рушится. Даже когда ты понятия не имеешь, как спасти его жизнь.       — Лю, — говорит он внезапно.       — М?       — Спасибо, — он не смотрит на меня. Смотрит на дорогу. Но его голос становится мягче, и это странно — слышать эту мягкость от человека, который только что говорил о хрусте собственных косточек.       — За что? — удивляюсь я.       — За то, что не сбежала, — он усмехается, но в этой усмешке читается только бесконечная усталость, опустившаяся на его плечи. И благодарность. — Все сбегают. А ты — нет.       Я не знаю, что на это ответить. Ощутимые мурашки опасно бегают по спине табуном, заставляя вновь прокручивать мысли о собственной слабости в моей пустой голове. Потому что, честно говоря, я думала о побеге. Раз сто. Особенно ночью, когда лежала в кровати и смотрела в потолок, а сердце колотилось где-то в горле. Мне удалось заснуть на краткий миг, но мысли пожирали меня, заставляя жалеть о том, что я представляю собой лишь обузу для Нацу и ребят. Я оказалась в Fairy Tail лишь потому, что как раз приняла на себя роль той, кому нужна помощь. Но стоило мне познакомиться с местными ребятами, я было стала забывать о том, какая причина привела меня в мой «новый дом».        — Я тоже думала, — признаюсь я честно. — Но потом поняла, что если я сбегу, то буду жалеть об этом всю жизнь. Потому что ты — единственный человек, ради которого стоит рисковать. Ты помог мне.. Уже слишком много раз.       Он замолкает. Слишком откровенные слова, обращенные к нему, всегда оставляли отпечатки на мне — я чувствую смущение, чувствую не дохнущих бабочек в животе, чувствую, как пересыхает во рту в ожидании ответа. И каждый раз, как в первый — должно быть, я схожу с ума, если просто Нацу просто доводит меня до таких чувств. С ним я боюсь того, что не сдержусь и выпалю ему всё, о чём думаю сейчас.        — Знаешь. Какой бы пиздец нас не ждал, мы сделаем это, Лю. Вместе, — говорит он наконец. И в его голосе вдруг слышится твёрдая сталь, оттягивающая момент нашей возможной кончины до ближайшей сотни ещё сверху прожитых лет. — Я обещаю.       Это вызывает лёгкую улыбку.       — Ну, раз уж на то пошло, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал бодро, — расскажи мне про трассу. Я что смогла, просмотрела, но мне нужно больше. Все секреты, все ловушки, все места, где Лексус может попытаться нас убить.        — Пораньше спросить не могла? — он приподнимает бровь, иронично усмехаясь сразу после слова «убить».       — Ну, лучше поздно, чем никогда?  — пожимаю плечами, улыбаясь. — Иначе какой из меня штурман?       Он вдруг смеётся — коротко, отрывисто, но в этом смехе я слышу то, чего не слышала действительно давно — надежда так и сочиться из его улыбки. Нацу — как ходячий заряд бодрости. Ему не идёт быть хмурым, отчужденным и опустошенным.        — Ладно, слушай, — он выпрямляется, и его голос становится деловым, почти лекторским, что забавит и меня саму. Вот он — его неисчерпаемый шарм. — Трасса называется «Dead Man‘s Curve». Три круга по горной дороге, без ограждений, без освещения. Первый поворот — правый, под семьдесят градусов. Второй — левый, почти прямой. Третий — двойной изгиб, самый опасный. Там он и попытается нас завалить.       — А на втором, значит, он не попытается?       — На втором слишком мало места, — качает головой Нацу. — Если он нас там заденет, мы оба полетим в пропасть. А он не самоубийца.       — Самоубийца, вообще-то, — поправляю я. — Раз связался с нами.        — Возможно, — он кивает с короткой озорной искрой в глаза, которая сразу же сменяется более серьезным и проницательным прищуром. — Поэтому на тройном изгибе будь особенно внимательна. Если он пойдёт на таран, то только там. Поняла, Харт?       Я впитываю каждое слово, как губка. Запоминаю повороты, градусы, скорость, которую он называет. Это похоже на экзамен — только цена ошибки не «неуд», за которой вас максимум выгонят из дома, а наши жизни. К сожалению, такое сравнение кажется самым лучшим пояснением к тому, как важно выжить и победить.        — Ещё что-то? — спрашиваю я, когда он замолкает.       — Ещё, — он смотрит на меня и вдруг протягивает руку. Не к рулю — ко мне. Кладёт ладонь поверх моей, сжимает и медленно осматривает моё лицо, застывая на глазах. Он одновременно так чертовски близко и так чертовски далеко от меня. Мы одновременно так похожи в желаниях и между нами одновременно такая большая пропасть. — Если я скажу «прыгай» — ты прыгаешь. Без вопросов.       — Что? — мои глаза расширяются; я смотрю на него в недоумении. — С какой стати?       — С такой, что если машина загорится или начнёт падать, я не хочу, чтобы ты сгорела или разбилась вместе со мной, — Драгнил учтиво усмехается. — Обещай мне.       — Нацу…       — Лю, обещай, — он снова сжимает мою руку, почти до боли, а я смотрю в его глаза и вижу в них то, что он пытается скрыть — отчаяние. Он не уверен в победе. Он боится. И это, наверное, самое страшное — видеть страх в глазах человека, который всегда казался самым безрассудным кретином в моей жизни, который душу готов был продать за глоток адреналина.        — Обещаю, — шепчу я.       Он кивает, медленно ослабляет хватку на моей руке и снова смотрит на дорогу.       Мы тормозим у стартовой черты.        Я всё ещё чувствую тепло его ладони, не успевающее раствориться между моими мыслями и этой реальностью, и думаю о том, что, наверное, я только что солгала.       Потому что если машина начнёт падать — я не прыгну.       Никогда.        Не без него.        Оглянувшись вокруг прежде, чем перекинуть через себя ремень, так странно осознавать, что никто здесь, кроме меня, не выглядел испуганным: мужчины смеялись, девушки фотографировались на фоне машин. Кто-то пил кофе, кто-то пиво. Жизнь шла своим чередом, будто несколько минут спустя никто не собирался разогнать несколько тонн металла до скорости, на которой человеческое тело превращается в плохо собранный конструктор. Дерьмовое осознание того факта, что некоторым людям абсолютно нет никакого дела до таких же людей, которые ставят на кон свою жизнь бесит и отрезвляет настолько, что показавшийся сбоку Dodge вписывается в эту атмосферу, как родной.       Я не знакома с Дреяром, не знаю, что он за человек. Но о его намерениях догадаться будет легко даже двухмесячному ребёнку, что, к сожалению, не делает нашу ситуацию более утешительной. Ясно одно — этот человек способен на что угодно, если речь заходит о том, чтобы получить желаемое. И я бы поспорила, что нет людей, темперамент который сравнился бы с темпераментом Драгнила в вопросах достижения целей, но, увы, этих двоих связывает страшная история. Противостояние, не решенные вопросы и явно долгий-долгий путь, длиною в очень много лет.        Чёрная морда чужого автомобиля выплывает из толпы, как хищник. Чёрный, матовый, с хромированными деталями, которые тускло поблёскивают в свете ранних фонарей — он катился к стартовой черте медленно, почти лениво, и в этой лени было столько намеренного высокомерия, что у меня сразу же засело что-то острое под левым ребром.        Лицо Лексуса источало безумный азарт всё то время, что я его разглядывала. Тут как тут подоспевшая Эвергрин (Неужели ревнует, Боже?) легко целует своего дружка, перегибаясь через открытое окно, и я коротко осматриваю красноречивую татуировку у неё под задницей с инициалами того, кому она сейчас вытирает след от своей красной помады. Комок нервов и тошноты подкатывает к горлу, но я лишь побыстрее его сглатываю и начинаю чаще, но как можно тише дышать. Хочется отвернуться, но наше с Нацу внимание привлекают сигналы автомобиля Дреяра.        Стоит перевести взгляд вновь — как нас встречает лишь его улыбающееся лицо.        Но эта улыбка была далеко не для меня. Она вся — целиком, до последнего миллиметра — была адресована Нацу. И в ней читалось всё сразу: вплоть до самого болезненного и травматичного опыта, который прошёл Драгнил — и это я говорю, основываясь лишь на жалобном скрипе руля под мужской рукой. В этой улыбке читалась уверенность человека, который уже знает, чем это закончится, ещё до того, как началось. Она была такой отточенной, такой спокойной, что мне вдруг остро захотелось, чтобы Эрза стояла здесь рядом. Или Грей. Или кто угодно, кто умеет держать меня за плечо в момент, когда ноги становятся ватными. Но их здесь не было.       Была только я. И Нацу. И этот человек в чёрной машине, который смотрит так, будто уже всё решил.       — Сукин, мать его, сын.       Мужское шипение прокатилось по салону почти как рокотание дикого зверя. Линия его челюсти чуть заметно напряглась, а желваки снова заиграли под кожей. Я слежу за этим сбоку и понимаю: вот оно. Вот граница. Вот то место, где заканчивается человек, который угощает меня леденцами, и начинается кто-то другой. Тот, кто умеет выживать там, куда нормальные люди даже не заходят.       — Нацу, — говорю я. Тихо. Почти шёпотом.       — М, — отзывается он, едва качнув волосами в мою сторону.       — Что бы ни случилось, мы это пройдём. Вместе, да? Как ты и говорил.       Пауза. Долгая, тягучая, как смола. Потом его правая рука медленно снимается с рычага передач и на долю секунды — только на долю, не больше — его пальцы касаются моего запястья. Не сжимают, а просто касаются. Как якорь, как короткое напоминание о том, что земля всё ещё есть и она у нас под колёсами.       — Знаю, — говорит он, едва ли усмехаясь, будто пытаясь мне внушить, что с ним всё в порядке.        Я коротко вздыхаю. Адреналин в теле закипает, как жгучая и ядреная смесь из крови, пота и слёз — мне хочется звать на помощь, умолять остановить эту идиотскую перепалку и выйти из машины. Я не трусиха, нет, но мне так страшно смотреть на линию старта, которая едва-то видна из-за высоты автомобиля.        Откуда-то сбоку выходил человек с флагом — я даже не успеваю понять, что вот-вот и наша жизнь изменится. Парень встаёт между двумя машинами, поднимает руку — красную тряпку на палке, совершенно идиотский инструмент для совершенно идиотской ситуации — и обводит взглядом обоих водителей.        — На старт, — мои зубы жалобно сжались между собой.       — Внимание, — откуда-то сбоку к парню выползла его явная подружка, припадающая к его груди.        — Марш!        Флажок пошёл вниз, прощаясь с моей психикой.       Нацу вдавил педаль газа.       То, что произошло дальше, моя память будет хранить не как последовательность событий, а как набор ощущений — резких, слоистых, накладывающихся друг на друга без паузы, без возможности выдохнуть между ними. Я ощутила себя тряпичной куклой, швы которой вот-вот разойдутся — и это было лишь отдалённым предисловием к страху, который я испытывала прямо сейчас.       Первое — толчок. Такой, что голова мотнулась назад, затылок ударился о подголовник, и на секунду мозг просто отстал от тела, завис где-то позади, пока тело уже неслось вперёд. Audi взывала со старта так, что мне захотелось сбежать из машины на ходу — без разгона, без паузы, сразу и полностью мы влетели на трассу.       Второе — звук. Рёв двигателя — такой плотный, такой физически ощутимый, что он не просто слышался, он давил на грудь изнутри. Он заполнил весь салон, выбил все остальные звуки, и в этом рёве я потеряла собственный голос — не потому что замолчала, а потому что если бы заговорила, никто бы не услышал, включая меня саму.       Третье — темнота. Мы вошли в первый поворот, и фонари остались позади, и сосновый лес по обе стороны дороги сомкнулся над нами, как крышка, и фары Audi вырезали из этой темноты только узкую полосу серого асфальта — такую узкую, что казалось: ещё чуть-чуть, и дорога закончится, и дальше будет только воздух и та самая долина внизу, которую Нацу описывал мне по дороге. Она была там. Я не видела её — ограждений не было, обочина сходила в темноту — но она была там, я знала это так же точно, как знают о присутствии чего-то опасного, не глядя на него.       Первый поворот — правый, семьдесят градусов.       — Правый! — я услышала собственный голос раньше, чем успела осознать, что открыла рот. Он вышел резким, высоким, совсем не таким, каким я привыкла его слышать, и меня кольнуло мелкое, совершенно неуместное смущение — что я кричу, что срываюсь, что он слышит мой страх так же отчётливо, как рёв мотора.       Но Нацу среагировал раньше меня — он уже делал то, что от него требовала дорога.       Он не тормозил перед поворотом — притормаживал, едва заметно, самым краем педали, только чтобы не потерять сцепление, и тут же снова давил на газ на выходе. Машину чуть повело — я почувствовала, как задняя ось скользит, как меня прижимает к двери, как взвыло плечо, и на мгновение весь мой мозг заняла одна-единственная, ослепительно ясная мысль: вот так это и происходит. Так и теряют свою собственную жизнь те, кто ставит её на кон. Холодный воздух сгустился под колёсами, выпуская асфальтовую крошку из-под стёртой резины так, будто стирается не их время, а наше собственное. Audi выровнялась лишь через мгновение, которое растянулось для меня в бесконечную вечность — я ощутила себя самой незначительной букашкой на свете. И это чувство не прошло даже тогда, когда мы понеслись дальше, а мне безбожно заложило уши.       — Держись, Харт, — бросил Нацу. Он жадно заглянул в зеркало заднего вида и, едва заметно нахмурившись, снова выжал педаль газа в пол.       Я выдохнула и снова уставилась в темноту впереди. Дорога поднималась — мы шли вверх, к хребту, с которого открывался второй поворот. Фары выхватывали кусочки разметки, облезлые отбойные знаки, которые здесь всё же были, хоть и редко. Сосны стояли вплотную к асфальту, и в свете фар их стволы мелькали так быстро, что сливались в серо-коричневую стену по обе стороны — бесконечную, однородную, как тоннель из дерева и темноты. За ней — ничего. Только горный воздух и долина.       Сзади же нас мелькнул свет. Я увидела его в боковом зеркале: два жёлтых пятна. Ближе, чем должны быть. Лексус не отставал — он шёл почти вплотную, так близко, что я видела очертания капота его машины в темноте, и мне физически стало нехорошо от этой близости. Не потому что он мог нас задеть сейчас — дорога была прямой, места хватало. А потому что я вспомнила, что он уже делал это однажды. Что для него близость на скорости двести — это не угроза, а способ сломать чужую жизнь.       — Он сзади, — сказала я. Стараясь, чтобы голос не дрожал, стало ясно только то, что я не умею врать.       — Вижу, — Нацу не повернул головы. Только зеркало заднего вида — короткий взгляд, острый, оценивающий. И снова — дорога. — Жди его, Харт.       — До третьего поворота всего минута-полторы?       — Целая вечность, скажи же?        Я нервно усмехаюсь. Нацу — сгусток пламени, подбивающий людей на нездоровые действия — выглядит чересчур сосредоточенным сейчас, даже когда пытается саркастично шутить. Однако, он был прав.       Сейчас время тянулось донельзя бесконечно. Оно вцепилось жадно, с болью вырывая куски самообладания и задерживая страх в сердце настолько сильно, что хотелось выть.       Второй поворот возник из ниоткуда — левый, почти прямой. Я предупредила за три секунды, в Нацу взял его мягко, почти элегантно, и я поняла, что он действительно знает эту трассу. Не по карте — телом знает. Руками. Той частью себя, которая работает быстрее сознания. Наверное, он ездил здесь раньше чертовски много раз. И наверное, именно поэтому у него в глазах сейчас живёт этот холод — не страх, а что-то глубже страха. Память о том, что здесь уже было.       Мотор взревел на пределе. Audi пронеслась по ночному шоссе так, будто земля под колёсами горела и нужно было успеть убежать от этого огня раньше, чем он доберётся до пяток. Фары разрезали темноту узкими белыми клинками, но темнота лишь отступила на метр-два вперёд, ровно настолько, чтобы дать иллюзию пространства, а потом снова сжаться сзади, поглощая дорогу, которую мы только что проехали.        Спидометр давно перевалил за отметку, на которую я старалась не смотреть — не потому что не хотела знать, а потому что если знать, то придётся с этим что-то делать, а делать было нечего. Оставалось только сидеть и держаться за ручку над дверью — пальцы сами сжались так, что я почти умоляла её, блять, не сломаться от силы моего хвата.       Мы вышли на финишную прямую перед тройным изгибом. Я почувствовала, как сердце сжалось лишь тогда, когда осознала, что совсем скоро могу двинуть коней и собственный отец так и не узнает, чего же я хотела на самом деле от этой жизни. Голова закружилась, я зажмурилась до цветных пятен под веками, но стоило услышать мужское «Смотри на дорогу, Харт!», как мне пришлось сжать и свои, и его яйца в кулак. Фигурально. Здесь дорога чуть расширялась — метра на полтора, не больше, — и именно это расширение было ловушкой, я понимала это сейчас, уже видя его своими глазами. Оно давало иллюзию пространства. Оно говорило: вот место, где можно разогнаться; вот место, где можно обогнать. А потом дорога снова сжималась — первый изгиб, короткая прямая длиной в двадцать метров, второй изгиб — и с левой стороны обрыв.       Свет сзади стал ещё ярче.       Лексус уходил левее — я видела это в зеркале, и что-то в моём животе сжалось так резко, что я непроизвольно вжалась в кресло.       — Нацу, — голос вышел тихим. Я почувствовала, как осипла от страха.       — Вижу его.       — Он уходит в левый ряд.       — Знаю.       — Он идёт на обгон до изгиба.       — Знаю, Люси.       Он произнёс моё имя целиком. Не Харт, не Лю — Люси. И в этом полном имени было что-то такое сосредоточенное, почти нежное, что я на секунду забыла про зеркало и посмотрела на него. Нацу сидел ровно, плечи — назад, руки — мягко, почти расслабленно на руле. Лицо — замкнутое, каменное, чужое. Черты его профиля, которые я давно выучила наизусть — эти острые скулы, эта линия челюсти, эти брови, которые он умел изгибать в такое количество выражений, что я порой думала: он специально тренировался — всё это сейчас выглядело как будто выключенным. Обесточенным. Зелёные глаза смотрели на дорогу — только на дорогу, никуда больше, — и в них не было ни намёка на того человека, которого я знала. Сейчас всё было иначе.       — Держись, — он сказал это слишком будничным тоном для того, кто гоняется со смертью и с собственным прошлым.       Что произошло потом — я буду пытаться описать себе ещё долго, и каждый раз буду понимать, что слова неточные. Что язык не успевает за тем, как это было на самом деле. Нацу не уступил ему дорогу.       Он ждал — ждал до того момента, когда Dodge уже почти поравнялся с нами, когда бампер чёрной машины был в метре от нашего заднего крыла, когда Лексус, судя по всему, уже решил, что всё идёт по его плану. И вот тогда — именно тогда, не раньше — Нацу переключился и резко бросил Audi вправо. Не на обочину. На свою полосу — туда, куда Dodge уже начал въезжать.       Резкое, точное, выверенное до сантиметра покушение на чужую жизнь в отместку за свою собственную — я почувствовала, как воздух между машинами сжался, как боковое зеркало с нашей стороны почти чиркнуло по капоту Dodge, и Лексус среагировал — инстинктивно, быстро, он крутанул руль, уходя обратно, и в этот момент мы уже входили в первый изгиб тройного поворота, и Audi вгрызлась в него так, как будто знала его наизусть.       Я почувствовала, что кричу.       Не от страха. Точнее — не только от страха. Я кричала потому, что иначе этот воздух не выходил из лёгких, он застревал там горячим комком и не двигался, и единственное, что помогало — орать поворот за поворотом, как меня учили, громко, чётко, не давать себе закрыть рот и замолчать.       — Левый — жёсткий, где-то двадцать метров — правый плавный, уходи вправо, УХОДИ ВПРАВО—       Мой крик выбил весь воздух из лёгких, но Нацу не повёл и бровью — мы вписались.       Лексус шёл за нами в повороте — слишком быстро, слишком самонадеянно. Он рассчитывал на то, что мы потеряем сцепление, что нас занесёт, что он пройдёт изнутри и выйдет первым на финишной прямой. Он рассчитывал на нашу ошибку. Но ошибки не было. Audi прошла изгиб чисто, и теперь Dodge летел в поворот с той скоростью, с которой его туда привёл Лексус, — не зная, что мы уже ушли, что внутренней траектории больше нет, что там — асфальт и скала и отбойник, который в это место поставили как раз потому, что до него несколько человек нашли свой конец именно здесь.       Я не успела ничего подумать — только услышала то, от чего все нервны сжались во мне до атомов. Звук был странный — сначала визг резины, такой острый, что у меня зазвенело в ушах. Потом — удар. Не взрывной, не такой, как в кино, — тупой, глухой, с металлическим привкусом. Как будто что-то очень тяжёлое сказало «нет» чему-то очень твёрдому. И потом — скрежет. Долгий, рваный, тянущийся, как будто сам асфальт кричит.       — Блять..        Резкая давящая тишина опутала меня в свои объятья, сдавливая ремнём ни то, что лёгкие — всё тело. Нацу не двигался — я краем глаза следила за ним, пытаясь не испустить последний святой дух в этой машине. Audi затормозила. Но не резко — он выжимал педаль плавно, наслаждаясь, контролируя, и машина послушно замедлилась, встала у края дороги, там, где начинался выезд из тройного поворота. Обе его руки были на руле. Двигатель продолжал гудеть под капотом — вибрация ощущалась не ушами, а всем телом через кресло, через подошву ботинок.       Я перевела взгляд на него.       Он смотрел в зеркало на вид, что открывался за его спиной.       И в этом взгляде — в том, как он смотрел, — было что-то такое тихое и такое страшное одновременно, что я почувствовала, как внутри что-то сдвигается. Не страх. Точнее — не только страх. Что-то ещё. Что-то горячее, тугое, намотанное в несколько слоёв, и оно начинало разматываться прямо сейчас, здесь, в этом остановившемся салоне, под этим тихим рёвом двигателя.       — Нацу.       Он не ответил.       — Нацу, — повторила я. Чуть громче. Голос вышел чужой — сиплый, с таким глухим надломом посередине, как будто я несколько часов кричала. Ну, в общем-то, так оно и было.       Драгнил медленно перевёл взгляд на меня. Ах, эти глаза.. Они были — как у человека, который только что поставил точку в чём-то очень долгом и очень тяжёлом. Не пустые. Не холодные — нет, холод ушёл, растворился где-то между первым изгибом и этой остановкой. Сейчас в них было что-то другое. Что-то живое и тёмное, и усталое так, как бывает устало только то, что держалось слишком долго. Он смотрел на меня — просто смотрел, не говорил ничего, — и в этом взгляде было столько всего сразу, что я не сумела бы разложить его по полочкам, даже если бы мне дали на это сутки. Исключая лишь животный страх, оглушивший даже меня.        Мы выскочили из машины почти одновременно. Точнее — Драгнил вышел из неё с таким хладнокровным спокойствием, что меня едва не перекосило от контраста того конфликта его эмоций, что увидела сейчас. Я собрала себя буквально по кускам, выползая на негнущихся ногах следом за ним и поражаясь тому, как он вообще несет себя самостоятельно при том, как смотрел на меня.       И вскоре нам предстала картина, которую я ещё не скоро смогу переварить: Dodge стоял боком. Передний бампер смят, капот вздыблен с левой стороны, правое крыло разворочено — оно встретилось со скальным выступом, который торчал здесь, наверное, столько же, сколько стоит эта гора. Колесо ушло под машину под углом, которого не должно быть. Из-под капота поднимался тонкий тёмный дым. Лобовое стекло пошло паутиной от правого угла.       Нацу подошёл к водительской двери.        Остановился. Стоял и смотрел — на машину, на скалу, на дым, — и в этом молчании было что-то такое сосредоточенное, что я остановилась в трёх шагах за ним и не решилась подойти ближе. Просто ждала, не зная зачем. Просто потому что он стоял там, а я стояла здесь, и расстояние между нами было маленьким, но казалось огромным.       Открытая через мгновения дверь послужила добровольной петлей, затянувшейся на моей шее — мне было не по себе, когда Лексус поднял голову — медленно, с усилием, корча лицо от боли. Кровь на виске, тонкой тёмной полосой стекла по всему его лицу, рассекая кожу; рука неестественно улеглась на сдувшейся подушке безопастности, плечо неловко развёрнуто. Он смотрел на Нацу и в его взгляде — впервые за всё время, что я его видела, — наконец не было этого ленивого высокомерия, голливудской улыбки, не было ничего из того гардероба, который он носил весь вечер. Он выглядел человечнее, чем когда-либо, но мне стоило всё-таки догадаться, что эта же картина, представшая перед Саламандром, не казалась ему такой уж удивительно-новой, в отличии от меня.       — Что такое, Драгнил? — кашель прокатился из мужского горла, заставляя его сплюнуть кровавую слюну в сторону. — Пришёл полюбоваться?       Нацу смотрел на блондина так, будто видел самого себя — испепеляющая ярость прокатилась в его зрачках пламенем, а руки сжались в кулаки почти автоматически.        — Ты жив, — он констатировал это, как информацию, которая не вызывает у него ни радости, ни огорчения.       — Удивительно, правда? — Лексус попытался усмехнуться, но получилось скорее похоже на гримасу боли. Кровь из рассечённого виска текла по щеке, смешиваясь с потом, и одна капля повисла на мочке уха, дрожа, как слеза. — Второй раз уворачиваюсь от тебя.       — Это не ты уворачивался, — голос Нацу был тихим, но в этой тишине слышалось то, что делало его громче крика. — Это я тебя отпустил.        Тишина, повисшая между ними, была гуще горного воздуха и плотнее дыма, поднимающегося из-под капота разбитого Dodge. Она давила на плечи, на грудную клетку, на барабанные перепонки — так, что хотелось закричать, лишь бы разорвать эту вязкую, липкую немоту. Но никто не кричал. Лексус смотрел снизу вверх — с искажённым болью, но всё ещё цепким взглядом человека, который привык выживать там, где другие ложились. Нацу смотрел сверху вниз — и в его глазах не было ничего из того, что я знала. Совсем. Только тихая, выстывшая пустота, в которой что-то догорало — медленно, без треска, как последние угли после большого пожара.       — Отпустил, — повторил Лексус. Он покатал это слово во рту, как камень, и усмехнулся — надорванно, с кровью на зубах. — Ты меня не отпускал, Драгнил. Ты просто не добил. Как тогда. Как, вообщем-то, всегда.       Нацу замолчал. Его челюсть была стиснута так, что желваки ходили ходуном под кожей, но он не произносил ни слова. Он стоял и смотрел — неотрывно, с каким-то странным, почти хирургическим вниманием — на лицо человека, который однажды уехал, не оглянувшись, а теперь сидел перед ним в разбитой машине, с кровью на лице и с глазами, в которых не осталось ни капли того высокомерия, с которым Лексус Дреяр появился на крыльце своего дома несколько часов назад.       Я видела, как правая рука Нацу дёрнулась — едва заметно, рефлекторно, — будто тянулась к чему-то. К вороту его рубашки. К его горлу. К чему угодно, лишь бы наконец поставить точку, которую он не поставил тогда, на другой дороге, в другую ночь. Но он сдержал порыв — за секунду до черты, за которой обратного пути уже не будет.        — Зачем? — спросил Нацу. Такой голос, как у него был сейчас, бывает у людей, которые задают вопрос не ради ответа, а потому что молчать уже невозможно. — Мы же, блять, были братьями.       Лексус запрокинул голову на подголовник. Кровь всё ещё текла по его лицу, но он, казалось, перестал это замечать — или перестал считать это важным. Его глаза смотрели куда-то вверх, в серую утреннюю мглу над горами, где уже начинала проклёвываться первая синева.       — Братьями, — произнёс он — не вопросом, не насмешкой. Просто словом. Словом, у которого был вес, но не тот, который Нацу в него вкладывал. — Нет, Драгнил. Представляешь, бывает люди, которым выгодно идти в одну сторону. Пока это выгодно. А вот что будет потом — уже никого не ебёт.       — Ты сам-то в это веришь?        — Я это знаю, — поправил Лексус. — Это не вера. Это опыт.       — Твой опыт, — Нацу покачал головой — едва заметно, самым краем. — Не мой.       — Потому что ты ещё недостаточно получил по зубам.       — Я получил от тебя, — Нацу произнёс это ровно, без интонации. — Два сломанных ребра, месяцы реабилитации — этого достаточно, тебе не кажется, а?       Вновь их разговор сошёл на «нет».       Я стояла в трёх шагах, вцепившись в подол своей футболки, смотрела на них, и думала о том, что я, наверное, никогда не видела ничего подобного. Двое мужчин, между которыми лежало несколько лет и столько всего незакрытого, что хватило бы на несколько жизней, — стоят и говорят. Не кричат, не дерутся. Говорят. И в этом разговоре было что-то такое голое и такое настоящее, что я чувствовала себя лишней. Не потому что меня не замечали — а потому что это было слишком личным, чтобы на это смотреть.       — Зачем ты это сделал, — произнёс Нацу наконец. Это уже не было похоже на вопрос о той ночи — он стремился узнать его куда глубже, чем знал до этого. — По-настоящему, зачем.       Лексус усмехнулся, устало закрывая глаза.        — Драгнил… Да ты просто глухой идиот.        Нацу шикнул, отводя взгляд в сторону, а мне оставалось лишь коротко вздохнуть и набрать Эрзу. Та сняла трубку на первом же гудке, что само по себе говорило о многом: от нас точно ждали новостей, ведь до финиша не доехала ни одна из машин.       — Живые? — голос у Титании был ровный, но в этой ровности чувствовалось что-то туго натянутое.       — Живые, — ответила я. — Нам нужна машина. Лексус пострадал, так что прихватите его друзей.       Короткая пауза, впервые за это утро, действительно показалась мне короткой.       — Едем, — звонок сразу оказался сброшен. Эрза явно никогда не тратила слов там, где хватало одного.       Я убрала телефон и посмотрела на этих двоих. Лексус, судя по всему, решил воспользоваться паузой и попробовал выбраться из машины самостоятельно. Попытка вышла предсказуемо плохой — он перекосился, зашипел сквозь зубы, когда задел плечо о дверной косяк, и остался сидеть, придерживая руку.       — Не двигайся, кретинойд, — сказал Нацу, зыркнув на блондина.       — Сам знаю, — огрызнулся тот, но больше попыток вылезти самостоятельно не предпринимал.        Я едва заметно усмехнулась, борясь с трясущимися от уходящего адреналина и холода руками.       Время на горном серпантине в четыре утра течёт странно — медленно и одновременно как-то бессмысленно, будто часы здесь вообще ни при чём. Я отошла и стояла у капота Audi, смотрела то на дорогу, то на Нацу, то на небо над горами, которое из чёрного постепенно становилось тёмно-синим. Рассвет гнал всё дальше, обгоняя нас — тихо, без спроса, как всегда. И вскоре Саламандер вновь закурил. Молча, не предлагая, глядя в темноту. Пепел он стряхивал в сторону скалы, и ветер сразу же его уносил — куда-то вниз, в долину, к огням, которые там мигали, ни о чём не подозревая.       Лексус посмотрел на него из машины.       — Дай, — сказал он.       Нацу, не глядя, протянул пачку.       Они курили в тишине — каждый на своём месте, на своём расстоянии — и в этой сцене было что-то такое абсурдное и такое правильное одновременно, что я не нашлась, как к этому относиться. Просто смотрела. Фары появились минут через двадцать. Два пятна света вынырнули из-за поворота — сначала BMW Грея, следом ещё одна машина, которую я не сразу узнала. Тёмный внедорожник, явно незнакомый.       Грей вышел первым — осмотрел Dodge, присвистнул коротко и закономерно. Эрза вышла следом, окинула взглядом всю картину сразу — разбитую машину, Лексуса, Нацу, меня, — и ничего не сказала. Просто подошла ближе и встала рядом со мной, коротко бросив, что рада видеть нас целыми.       Из второй машины вышли трое. Фрид — высокий, с длинными тёмно-зелёными волосами, собранными в хвост, в расстёгнутом пальто, — посмотрел на Лексуса с таким выражением, в котором смешалось профессиональное беспокойство и едва сдерживаемое «я же говорил». Бикслоу — широкоплечий, с татуировками на лице, в короткой куртке, — просто заложил руки за голову и уставился на останки Dodge с видом человека, который заранее знал, что так и будет. Эвергрин вышла последней — уже в длинном пальто, с безупречно прямой спиной, с таким лицом, будто приехала не на горный серпантин в четыре утра, а на утренний приём к нотариусу. Увидела Лексуса — и что-то в её лице дрогнуло. Совсем чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы понять: за всем этим театром есть что-то настоящее.       — Боже.. — длинноволосая подбежала к машине, склонившись ближе к блондину. — Лекс! Ты как?       — Живой, видишь же, — отозвался тот.       — Плечо? — Фрид двинулся следом, нависая.       — И рёбра, наверное. Левые.       — А Драгнил умеет отомстить, а?       Вопрос остался без ответа, но было видно, как данная история тенью отразилась на лицах у всех присутствующих одновременно.        Пока Фрид и Бикслоу, тем не менее, принялись возиться с Лексусом — аккуратно, слаженно, явно не в первый раз, — Эвергрин встала в стороне и смотрела за тем, как пострадавший в этом ДТП временами корчил лицо от боли, за что двоим его спасателям прилетало с десяток упрёков. Она, видимо, считала своё собственное поведение довольно нейтральным, но, увы, нейтральным оно не было от слова совсем.       Грей подошёл ко мне. Встал рядом, сунул руки в карманы.       — Ну что, — произнёс он вполголоса, наклонившись поближе ко мне. Меня обдало диким холодком и жаром от осознания, что всё это время я дышала через раз. — Живые-здоровые?       — Более-менее, — я выдохнула, слегка кивнув. — Твои нервы целее моих.       — Конечно, я тут пил кофе и ел чипсы из номера, так что — да, целее.       Я посмотрела на него, сощурившись.       — И ничего не оставил?       — Ни крошки, — он пожал плечами с таким видом человека, которому абсолютно не стыдно, и кивнул в сторону Нацу. — Как он?       Я ненадолго замолчала.       — Не знаю, — ответила я честно, переведя взгляд на спину розоволосого. Лёгкие попытки разрядить обстановку от Фулбастера чуть ослабили давку в моей груди. — Лучше. Но не знаю.       Грей больше ничего не спросил. Просто кивнул — коротко, понимающе, как умеют кивать люди, которые давно знают друг друга и умеют слышать то, что не говорится вслух.

***

      Ехать обратно в отель решили не сразу. Были варианты закинуть этих четверых обратно в дом, но как выяснилось позже — здесь не было мест для какого-либо потенциального осмотра и, уж тем более, лечения. Больница отпала, в прочем, по совсем другой причине: мужчины просто до чёртиков упрямые идиоты. Так что Лексуса усадили во внедорожник на заднее сиденье — Фрид устроился рядом, Бикслоу сел за руль, Эвергрин — на переднее пассажирское. Эрза же позвонила куда-то, сказала несколько коротких фраз, и через полчаса в номере, который занимали Грей с Нацу, появился человек с саквояжем и безмолвным профессионализмом зафиксировал Лексусу плечо и обмотал рёбра. Лексус молчал в процессе с таким лицом, будто всё это — мелкие неудобства, не стоящие внимания.       Позже доктор Айболит ушёл, и в номере осталось нас восемь. Это было, мягко говоря, многолюдно.       Грей сидел на подоконнике и курил в открытое окно. Эрза заняла единственное кресло с таким видом, будто это был её трон и всегда им являлся. Бикслоу пристроился на полу у стены — просто сел, вытянул ноги, закрыл глаза, как будто в любой момент готов был заснуть, Фрид же стоял у двери — прямо, тихо, как страж. Эвергрин устроилась на краю второй кровати, скрестила ноги, сложила руки на колени — Лексус полулежал рядом с ней — осторожно, с прямой спиной, потому что иначе рёбра немедленно напоминали о себе. Нацу стоял у окна рядом с Фулбастером. Курил. Смотрел на город внизу.       Я сидела на своей кровати, обхватив колени руками, и думала о том, что несколько часов назад мы с Нацу были одни на этой горной дороге, а сейчас в этом номере — восемь человек, половина из которых ещё вчера вечером стояла по разные стороны. Что-то в этом было если не примирительным, то хотя бы — возможным.       Эрза заговорила первой.       — Нам нужен твой дружок, владелец сети Barley Bay, — произнесла она. Ровно, без предисловий. — И у нас очень мало времени.       Все посмотрели на Лексуса.       Тот же медленно перевёл взгляд с потолка на Эрзу. Осмотрел её — внимательно, оценивающе, с тем профессиональным прищуром, который, видимо, не отключается даже со сломанными косточками.       — Он не любит гостей, — сказал Лексус наконец.       — А кто любит, — отозвался Грей от окна, не оборачиваясь.       — Я имею в виду — незнакомых гостей. Но, полагаю, раз вы сразу припёрлись ко мне, то прекрасно это поняли и сами, — Лексус чуть поморщился, поправляя руку.       — Как ты догадлив, — алые волосы качнулись в такт её кивку. — Звони ему.       Лексус помолчал. Посмотрел на Нацу — тот не обернулся от окна, но по тому, как чуть изменился угол его плеч, было понятно, что он слышит каждое слово.       — Позвоню, — сказал, как отрезал. — Но вы не поедете к нему без меня.       — С чего бы?        — А с того, что я безу-умно хочу провести время в вашей компании идиотов и посмотреть, как же вы будете ему ныть за вашего дружка.       Фрид у двери едва заметно приподнял бровь. Эвергрин посмотрела на Лексуса с таким выражением, будто пытаясь понять, не сотрясение ли это мозга говорит вместо него, а Бисклоу открыл один глаз, убедился, что ничего не горит, и снова закрыл.       Эрза смирила его взглядом, под которым, казалось, даже гвозди сами способны забиться в доску, но вместо каких-либо укоров и дальнейших вопросов, просто откинулась на спинку кресла и скрестила руки. В номере повисло молчание, от которого мне стало настолько душно, что я с удовольствием решила его прервать:       — Схожу-ка я за кофе. Кто будет?       — Бери всем.       — А Лексусу — воды, — Эвергрин осторожно погладила мужское плечо, на что блондин устало закатил глаза.       Я кивнула, поднялась со своего места и поспешила к выходу. Но но пороге остановилась — не знаю зачем. А затем просто оглянулась. Нацу перевёл взгляд на меня в ответ. В его взгляде было что-то, что я уже начинала учиться читать  — что-то тёплое и усталое одновременно. Что-то, что говорило: иди, я здесь, всё в порядке.       — Мне двойной, — сказал он.       Я кивнула, слегка улыбнувшись ему. И действительно вышла из номера, прокручивая в голове эту поездку, его чувства, тот факт, что он и сам, видно, успел насолить Дреяру... Все мысли смешивались в безобразную кашу, которую мне нужно было долго и нудно переварить в одиночестве. И верным решением против того, чтобы заняться этим прямо сейчас, было отвлечься на окружение.       За дверью коридор отеля был тихим, пустым, освещённым мягким дежурным светом. Где-то внизу, за окном в торце, уже светлело небо — тонкой, едва различимой полоской над горами. Я шла к лифту и думала о том, что ещё несколько часов назад не знала, чем всё это закончится. Не знала, доедем ли мы до финиша. Не знала, услышу ли я снова привычного Нацу с его дурацкими подколками, которые я, оказывается, успела полюбить куда сильнее, чем собиралась.       Теперь знала.       И ещё — знала, что до Хибики теперь оставался буквально один звонок. Но это, наверное, уже больше походило на что-то из разряда фантастики.        И всё-таки..       Я рада, что не сбежала.