7. Боль

1. 2022 год И поднялся дьявол на землю. Варя об этом, конечно же, не знала. Никто пока не знал. Это случилось утром тринадцатого октября, в семь часов семь минут, в Москве, в бывшей квартире некоего Игоря Белова. Ныне квартира принадлежала Валерию Черносветову. Дьявол вырос из воды прямо посреди джакузи, несказанно перепугав своим явлением как хозяина жилища, так и его друзей, с которыми Валерий принимал горячие ванны после хладнокровного убийства. Через семь минут, в семь четырнадцать, дьявол покинул квартиру. А ещё через шестнадцать, где-то на другом конце города, у Вари зазвонил будильник и (она купалась в белом и ярком и у неё были) вырвал её (пушистое мягкое светлое сияющее нырок вода хорошо тр-р-Р-Р) из нежного, солнечного сновидения. С трудом разлепив глаза, Варя выключила телефон и потёрла лицо. Она не выспалась. Накануне в семье опять разразился скандал. Темой дня стало вчерашнее крещение Демьяна. Почему-то оно жутко взволновало и рассердило мать, из-за чего все Баженовы легли поздно, уже глубоко за полночь. Сама Варя крещёной не была, но и против того, чтобы крестились другие, ничего не имела и сути скандала не понимала. Что такого плохого, по мнению матери, сделал Демьян? Пока Варя вспоминала прошедший день, прошло пять минут. Будильник снова затрезвонил. Девушка смахнула уведомление, положила телефон поближе и укуталась в одеяло с замызганным пододеяльником. И одеяло, и пододеяльник были настолько старыми, что первое толком не грело, а второе не отстирывалось. Раньше девушка спала под другим одеялом, но пару месяцев назад мать его продала. «Лучше бы вместо криков собрала нас в поход по хозяйственным магазинам», — раздраженно подумала Варя, прекрасно понимая всю глупость собственных придирок. Денег не было. Баженовы и раньше не шиковали, а после того как болезнь окончательно подкосила бабушкины ноги, всё стало совсем плохо. Лекарства стоили прилично, матери даже пришлось взять в больнице лишние смены. Может, поэтому она так орала? Сколько крещение стоит? Будильник прозвонил в третий раз, вибрируя под ладонью. Чудесный сон давно ушёл, и утро беспощадно наваливалось на проснувшееся тело. Сквозь щели незаконопаченных окон поддувало. С улицы постукивал осенний дождь, а с кухни надрывалось радио: «Старо да дорого» — любимая мамина передача. — Сладкого утра вам, дорогие наши! Сегодня до вечера обещаются осадки, так что запасайтесь зонтиками, а мы, в свою очередь, сделаем всё, чтобы подарить вам побольше тепла и растян-тянуть его на весь день-деньской! Варя зевнула. Она нехотя свесила с кровати ноги и пошарила ими по студёному полу в поисках тапочек. — А наша первая новость-теплышка ворвалась к нам от Виктора Коточкина! — продолжало радио. — Его дочь Лена выиграла путешествие в начале следующего года, да не куда-нибудь, а в Массачусетс! Да-да, который в Америке! Как говаривала моя бабуля-бабенция: «Семеро одного не ждут, так зачем же тогда одному ждать семерых?» Молодечик и красавица Леночка исполнила давнюю мечту, а это доказывает нам что, что, что-о? Пр-равильно! Мечты сбываются, надо просто… К тапочкам присоединились шерстяные носки и Демьянов халат, который Варя, как младшенькая, донашивала за братом в целях экономии. Накинув халат поверх ночной пижамы, девушка потащилась на кухню. За столом были все, кроме Демьяна. Тот, видимо, уже умчался на работу. Бабушка крючилась в инвалидной коляске и вяло кушала кашку, пока мать с Галей доедали яичницу с колбасой. Когда Варя появилась в дверях, радиоречь сменилась песней. В передаче «Старо да дорого» песни всегда следовали за новостями, такая уж была традиция: ведущий сообщал новость, а потом ставил в честь этой новости какую-нибудь композицию, заказываемую тем, кто эту новость сообщил. Выбор песен при этом был велик. Главным условием оставалась только принадлежность композиций к музыкальной классике, без новомодных веяний. Варя полагала, что эта особенность была одной из причин, почему же передача «Старо да дорого» так нравилась матери. — Луч солнца золотого… — Ну наконец-то. Варя, сколько можно спать? — бросив взгляд на дверь, мать шлепнула в тарелку те объедки от завтрака, которые её непутевая дочь заслуживала. — Мне ко второму уроку, мам. Зайдя в кухню, Варя как-то вся сгорбилась под весом невесёлых мыслей. Зато Галя, сидевшая рядом со входом, наоборот оживилась и деловито повела плечами. — Ой, а мне ко второй паре! — отозвалась она. — Выше нос, сегодня не такие загруженные будни, здорово же. — Галя протянула кулачок. Варя тюкнула в него и неуверенно улыбнулась по пути к холодильнику. — Тьмы скрыла пелена. — Да вам обеим лишь бы не работать, — проворчала за спиной мать, чем тут же вызвала Галино негодование. — Мария Петровна, почему вы меня всё время попрекаете? И я вообще-то совмещаю студенчество с работой. Я писатель, если вы забыли. — Да разве ж это работа? Баловство одно. — Скажите это Родиону Велесову! Посмотрим, как вы заговорите, когда дело всей моей жизни заметят! — И между нами снова Вдруг выросла стена. Мать и Галя привычно сцепились в словесной перепалке. Галя жила у Баженовых только второй месяц, но по её горячим словам и пылким речам складывалось ощущение, будто она была частью семьи всегда. Девушка брата вписалась в общие ссоры и довольно рьяно пыталась отстоять собственное мнение. Особенно если дело касалось её книги. Её детища. Полгода назад Галя дописала впечатляющий по объему приключенческий роман, сразу же разослала его в несколько издательств и теперь каждый день проверяла почту в ожидании ответа. При этом самую большую надежду она возлагала на Родиона Велесова — известного писателя, издателя и литературного кумира. Варя искренне желала, чтобы Галина мечта осуществилась. Они с Галей порой устраивались на одной из кроватей, скрестив ноги и синхронно обняв подушки, и фантазировали о том, что же будет дальше, если это произойдёт. Автографы, фанарты, книжные боксы и, возможно, даже собственный мини-сериал! Жаль, мать восторгов обеих девушек не разделяла. Стараясь не обращать внимания на перепалку, Варя открыла холодильник и уставилась на продукты. Увиденное её не радовало. Колбаса, творог, кастрюля вчерашней жижи с костным бульоном. На дверце расположились яйца и молоко. Вот только ничего из этого Варя есть не могла, потому что была веганом. За спиной раздался скрип стула, секундами позже сменившийся шумом воды пополам с руганью: это Галя резко встала и принялась намывать свою посуду. — А я ему, значит, не семья? — возмущалась она в ответ на какое-то высказывание матери. Начало Варя пропустила. — Боже, да со мной он хотя бы улыбается, а вот с вашей семейкой только хмурится! Лицо себе портит, морщины посадил. Да у вас тут молодые стареют не по дням, а по часам! — Мам, ну правда, хватит. Галя теперь тоже часть семьи, — робко вклинилась в монолог Варя, закрывая холодильник. Как и следовало ожидать, её мнение проигнорировали. Не заметили. — Двадцать лет девахе, — вступила в разговор бабушка. — Стареет она. У бабки сил нетути, ноги не ходят, спина болит, живот сводит, а молодая кобыла рядом возмущается, ну посмотрите-ка! — Галя просто беспокоится о Демьяне, ба, — попробовала Варя чуть громче, присаживаясь за стол. Ноль реакции. Хотя сам скандал набирал обороты. Галя шмякнула тарелку в угол нерабочей духовки, куда Баженовы составляли посуду, и направилась к выходу из кухни. Мать засунула последнюю ложку яичницы, встала из-за стола и преградила Гале выход со словами: — Ты куда это направилась, когда с тобой разговаривают? «Блин-блин-блин, надо разрядить обстановку». — Варин взгляд заметался по окрестностям кухни. Упал в кашицу бабушки. — Ба, а ты не пробовала кашу на миндальном молоке? Говорят, оно не такое жирное. Мам, а ты знаешь, что по статистике семьдесят людей… в смысле, семьдесят процентов людей отмечают улучшение самочувствия после веганских продуктов… М-может, нам… Попробовать… Её прервало мамино рассеянное «Варя, я тебе не разрешала». Девушка наткнулась на эти слова, как на стену, смешалась, замолчала, съёжилась и уставилась к себе в тарелку с объедками, которые, возможно, остались для несуществующей дочери чисто случайно. Мать даже не прислушалась, что именно говорила ей дочь, ограничившись общим высказыванием. Краем глаза Варя заметила, как мать пошагала за Галей, выскользнувшей из кухни. Плюм. Рядом звякнула о край посуды бабушкина ложка. Сама бабушка откинулась на крохотную спинку коляски и закряхтела: — Ох, Варька, старшим как жить не указывай. Лучше кушай нормально и за собой следи, больно дури в голове много. Это у тебя, — она постучала по лбу указательным пальцем, — от неуверенности в себе. А веганство твое — ерунда и лицемерство, всю жизнь ты и мяско, и сосиски кушала. И сейчас кушаешь. Слова попали в цель. Стыд затопил Варю, и она захлебнулась им настолько, что не смогла найти слова для оправданий. Казалось, стоит заговорить, и этот стыд хлынет изнутри, ведь он и так уже опасно подступил к глазам. Варя заморгала. Взяла хлеб, отщипнула кусочек, засунула в рот. Подцепила вилкой яичницу. Мама с бабушкой были куда опытнее и наверняка лучше знали, как их организм на что отреагирует. А она и впрямь никогда не была настоящим веганом: ела мясо, пила молоко. Пыталась, конечно, перейти на другое питание. Летом даже устраивалась на подработку, чтобы покупать еду самой. Но лето кончилось, деньги тоже, а кушать хотелось. И всё вернулось на круги своя. «Настоящий веган остался бы голодным, не предавая свои убеждения. Ты же предаешь, но называешь себя веганом. Это ли не лицемерие?» Поглощенная самобичеванием, Варя вздрогнула, когда мама постучала её по плечу. — Кушай давай, пока не остыло. Ключи на тумбочке, я пошла. Ах да! Чуть не забыла. У тебя же день рождения через неделю. Подумай, кого из друзей позовёшь, мне надо будет финансы рассчитать. Много не зови. — Но… мой день рождения двадцатого ноября, а не октября, — сказала Варя захлопнувшейся двери. — Да и. Друзей. У меня. Нет. — Девушка опустила руку, которую машинально протянула в сторону убежавшей матери. — Ни одного друга… никого… Она огляделась. Галя убежала на пары, бабушку укатили из кухни. Забытое радио всё ещё играло ту самую песню. Строчки «Ночь пройдет, наступит утро ясное. Знаю, счастье нас с тобою ждёт» звучали неуместно и даже как-то издевательски. Сгорбившись за столом в одиночестве, Варя тихо заплакала. ******** 2. — Тада-та! Траляля тада-та! — надрывались колонки в почти собственном жилище Азика. Расставленные по углам квартиры, они горячили кровь пары десятков людишек да одного демона. Музло приятно отзывалось в утробе сосуда и сладенько скручивало кишки: за эти семь лет демон так и не привык к столь необычным ощущениям. Это было кайфово. Он переминался с ноги на ногу, пританцовывая за дверью в ожидании нужного момента в музыке. На третий «тада-та» вступили барабаны. Стукнули один раз. На четвертый прозвучало четыре равномерных стука, и мелодия закрутилась в воздухе. Пятый. Барабаны покатились непрерывным долбежом. Утробу свело окончательно. Ах, смертная магия. Шестой! И! Пора! Азик важно прошествовал в середину зала, усыпанного блёстками вперемешку с конфети. Людишки снимали его триумфальное шествие на мобилки. Комната заполнилась криками восторга. Показательного восторга. Да, лентяи-людишки подустали. Сцена повторялась в пятый раз, но её нужно было заснять идеально, потому что тикток — та же работа. А работу «на отвали» делать нельзя. К слову, нонче мог выйти прекрасный результат, ведь восторг людишек звучал натуральнее, чем на четвёртом дубле. Молодцы, смертные солдаты соцсетей, исправились. Самому Азику происходящее вкатило бы и в восьмой, и в двадцатый раз. Процесс — часть удовольствия. Он вновь, словно впервые, обвёл камеры мобилок строгим генеральским взором, затем вздёрнул подбородок и взметнул кулак с зажатым в нём знаменем превосходства — статуэткой «С», символизирующей самого молодого человека года. Знамя ярко сверкнуло в искусственном свете. Азик закружился на месте, вскидывая и опуская руку в ритме музыки. Людишки запрыгали перед ним, как дрессированные обезьяны. Как дрессированные солдаты-обезьяны. Его солдаты. Управлять этой армией было не менее ответственно, чем душами из Нижайших Низов. Внутри демона кипела эмоция гордости. И свет, и расположение гостей, и громкость их криков в соотношении с громкостью музыки выписывали чёткую, нужную картину. Оставался финальный удар. Подбодрив толпу звериными выкриками, Азик остановился и проорал: — Самый! Молодой! Человек! ГОДА-А-А! — Тада-та! Траляля Тада-та! — Ва-а-а-а! Е-е-е-е! — подхватила верная армия. Выкрик Азика совпал с ритмом, а выкрики людишек вступили ровно через секунду после того, как он замолчал. Не перебили. Послушный строй. Вот теперь, кажется, получилось идеально. — Снял? Покажи. — Азик протянул свободную руку к Андриану. Верный осведомитель отвечал за Главный Видос: тот, что шёл на канал Митрохина. Андриан отдал мобилку. Азик посмотрел. Вышло просто очумительно! Эмоция радости пощекотала его грудь, но баловать людишек, разумеется, не стоило, посему Азик добавил в голос строгости: — Наконец-то, пипяо, с пятого раза. Заливай. Вольно. Людишки расслабились. Массовка, перешептываясь, начала расходиться. Азик прошёл к дивану и упал туда, небрежно поставив доказательство своего превосходства на стол. Буква «С» радовала взгляд и поднимала настроение. Сатана оценит труды ещё нескоро, года через три; верховный бухгалтер, наоборот, уже подарил сотруднику гордость и почёт. Они были его будущим и прошлым. А вот награда была настоящим. Приятно. — Раз уж ты наконец снял начало вечеринки, может перейдём к самому пати? — спросил севший рядом осведомитель Саша. Дождавшись кивка, он крикнул: — Включайте норм треки, пора тусить! Музыка сменилась. Незаинтересованные в вечеринке покинули квартиру. И это отлично, ведь народу натолкалось много для арендуемого жилья. Оставшиеся гости одобрительно загалдели. Кто-то выкрутил колонки. — БРРРРР! ДРРРР! Опа, опа! Помещение завибрировало. — А не громковато?! Соседям может быть некомфортно! — перекрикивая музыку, высказался Паша. Азик только фыркнул на это. Паша был братом Саши и ещё одним осведомителем. Конечно, шесть лет назад, когда другие осведомители заочно, через интернет, познакомили Азика с этим человечишкой, демон засомневался, стоит ли вносить его в список доверенных лиц. Больно парниша был «вне тусовки»: равнодушно относился к компьютерным играм, постил причины радоваться жизни, сторонился шумных компаний и совершенно не любил сникерсы; занимался спортом, читал, перебирал бусинки, трындел про здоровое питание. Но год назад Азик лично узнал предполагаемого осведомителя. Паша переехал в Москву вместе со своей девушкой, потому что оба они поступили в местный ВУЗ. И вот тогда-то, пообщавшись с ним вживую, демон пришёл к выводу, что для лучшего понимания человеческого рода ему всё-таки нужны разные души. К тому же, Пашу можно было утащить в грехи постепенно, через брата и Андриана. А иногда — вот как сейчас, например, — Пашины речи не только не мешали, но и помогали Азику проворачивать всякие пф-хе-хешные штуки. Вмешиваться в поступки смертных напрямую демонам не дозволялось. Так же, как и запрещалось накладывать на них иллюзии без активного на то согласия. За соблюдением законов строго следили и сверху, и снизу, что временами несказанно действовало на нервы. Свобода воли, бла-бла-бла, все дела. Приходилось изворачиваться. — Мой дом, — Азик встал с дивана и довольно осклабился, — мои правила. Народ! Слыхали Пашу? А что вы скажете насчет того, что раз я тут живу, то могу делать, что хочу? Я прав? — Не… — начал Паша, но его перебили чужие вопли согласия да одобрения. Людишки снова загалдели. Даже не так. Загудели. Как улей с единым разумом. А Отец ещё заливал, будто каждый человек — личность. И вот из-за этих его сбросили. Из-за одного этого. Да плевать, все они одинаковые, главное не это, а то, что людишки сказали ему «да». Спасибо, полезный Паша. Азик прошёл на кухню. Там он призвал с улицы горсть подмёрзшей октябрьской землицы, помял её между горячих ладоней, раскидал по стаканам, достал с холодильника бутылку колы, наполнил каждый стакан, приправил всё небольшой иллюзией и аккуратно распределил стаканы по подносу, поставив на краешек четыре с «чистой» колой (для себя и осведомителей). Нил, жара и ящерицы, да он хорош! Возвращаясь в комнату, демон не сдерживал довольной улыбки. Ничего. Скоро эти падут ниже, чем порченые ангелы. — Ребят, кто хочет освежиться? — раздав каждому по делам его, Митрохин уже направился к дивану, но внезапно ощутил давление в утробе. Похоже, сосуд опять требовал заботы. Пипяо, а ведь хотелось бы понаслаждаться видом, как черви пьют грязь и не догадываются об этом. С другой стороны, если он позаботится о сосуде быстро… Азик так спешил в туалет, что чуть не снес с ног Пашу, почему-то побледневшего и мечущегося между гостями. ******** 3. ХЛОП. — Пррр. Трр. Пупу, пупу… Дверь приглушила музыку. Азик расстегнул ширинку и приготовился позаботиться о сосуде, но тут из зеркала раздался знакомый, пусть и подзабытый голос: — Красавчик, по тебе в Аду соскучились. Это было так неожиданно, что Азик отшатнулся. Запутался в штанах. Чуть не упал. Ударился обо что-то локтем. И будто этого было мало, придуманное Отцом оповещение, что эмоция стыда поступила в сущность, отразилось на щеках сосуда. Дурацкая функция. Демон нервно улыбнулся, отчаянно дёргая заевшую ширинку: — М-МЭ-Э-Эссир… Ну вот. Иногда — очень редко на самом деле, но всё же — когда он нервничал, давала о себе знать козлиная часть сущности. Сатана вернул улыбку и постучал с той стороны зеркала кулаком, облаченным в чёрную дорогую перчатку. Как и всегда, владыка держал вид «с иголочки»: красный плащ от Гуччи, антрацитовые пиджак и галстук поверх рубашки от Живанши. Ныне Азик в этом разбирался на глаз. А ведь и сам он тоже был облачен в стильные шмотки, вот в чём заключалась ещё бо́льшая обида от несправедливости. Они могли бы поговорить на равных, как два самых модных, уважаемых жителей Ада, кабы не спущенные штаны и горящие щёки сосуда одного из них. Не владыки. Азик отвёл взор. — О, друг мой, уже понял, что я хочу сказать? Вижу-вижу, как ты дрожишь от нетерпения, Азазелло! Ты всё такой же трудоголик. Обожаю. — Улыбка Сатаны стала шире. Он щёлкнул пальцами, и штаны Азика приняли прежний вид. — Про магию только не забывай. Это нам сейчас понадобится. Сегодня вечером идём навещать моего сына, будь готов. И поздравляю: твой отпуск окончен. Зеркало подернулось дымкой. Сатана ушёл. На гладкую поверхность вернулось Азиковское отражение, в котором демон сполз по стенке вниз, хмуро потёр ушибленный локоть и прикрыл глаза, отдаваясь размышлениям. С докладом получилось нехорошо. Но да ладно, ведь главное — новая работа. Рассказать о шпионаже он всегда успеет. Гордиться своим генералом, почти лучшим сотрудником, владыка будет потом, а нонче лучше сконцентрироваться на встрече с антихристом. Зная Сатану, его сына наверняка вырастила какая-нибудь строгая набожная тётка с гиперопекой. Быть может, даже две тётки. Скажем, мать и бабка. Ну вот почему Сатане так нравится сводить сыновей с ума? Зачем каждого отпрыска он оставляет у неподходящих смертных? К чему лишняя возня, ежели можно отдать очередного полудемонёнка культистам? Побыв на современной земле и пообщавшись с разными кастами людишек, Азик уверился, что дьяволопоклонникам подобное было бы только в радость. Но… Но. Демон открыл глаза. Прошёл к раковине, уставился в зеркало. Взор его остановился на кольце в носу: клейме, поставленном бывшим другом. Азик с силой дернул его, сознавая, что кольцо никогда не выйдет из плоти. От этого движения боль стала БОЛью и словно прошила лицо — рвано и глубоко — невидимыми стежками. Дыхание перехватило. На глазах против воли выступили слёзы. Вот так. Каждое нечаянное движение — и происходит вот так. На целую вечность. Азик упёрся руками в края раковины. Пальцы стиснули их так сильно, что по керамике пошли трещины. Зачем заставлять страдать антихриста? Да потому что все смертные, даже если они люди только наполовину, должны испытывать те же мучения, что испытывают из-за них бывшие ангелы. И ежели лет через пятьсот подобные вопросы возникнут вновь, есть отличное средство, дабы вытравить их из головы. Вдох. Вдох. Вдох. Выдох. Бо́льшую часть лица по-прежнему словно утыкали иглы, посему Азику пришлось сделать усилие, чтобы разжать пальцы. По вискам градом катился пот. Демон утёр его дрожащими руками, снова втягивая воздух сквозь стиснутые зубы. «Ладно, — напомнил он себе. — Антихрист обязан немного помучиться. Мы и так сделаем для него исключение и после воцарения примем как своего». Только сначала надобно выправить антихристу рассудок и лишить его былых привязанностей. Через гнев, яд и ненависть. И пусть только кто-нибудь попробует им помешать.