Пролог, в котором Рапунцель теряет и обретает вновь

      Каменные ступени приятно холодили ступни. Сырой воздух в лёгких, мягкий мох, в который можно зарыться пальцами, полумрак и винтовая лестница — всё окружение пахло свободой. Саднящей, болезненной, с привкусом смерти и сожаления, но свободой. Робкие рассветные лучи пробивались сквозь дыру у основания башни, и Рапунцель позволила себе на несколько долгих мгновений застыть в нерешительности. В висках стучал властный голос. «Не смей!», «Внешний мир сожрёт тебя и не подавится!», «Без меня ты и дня не протянешь!». На плечо легла сильная и надёжная рука, а спина прижалась к крепкой груди.       — Всё в порядке?       Рапунцель повернула голову, тут же встречаясь с искренней улыбкой и ласковым светом в глазах. Юджин казался произведением искусства — никогда ещё его красота не грела изнутри, не заражала стремлением получить то, что у неё когда-то отняли. Эйфория от чудесного воскрешения, однако, мелкими шагами отступала, а страх увидеть мёртвого папу всё рос. Боже, он ведь не отец ей вовсе! Злодей! Похититель! Так почему сердце кровью обливается?..       — Да… да… наверное… прости…       — Мы можем постоять здесь, если ты пока не готова, — Юджин провёл костяшками по её лицу, и Рапунцель блаженно прикрыла глаза.       — Можешь взять меня за руку?       Он без лишних слов переплёл их пальцы. Вдох-выдох. Если стоять и трусить, вырваться из кошмара невозможно. Рапунцель занесла ногу для первого шага и уверенно потянула Юджина за собой. Будь, что будет. Па… колдун мёртв, навредить он им не сможет. Падение с такой высоты невозможно пережить.       В тени башни тело пробрал озноб. Кусачий холод поднялся от лодыжек к горлу, обнял за хрупкий стан и грозился утащить за собой. Рапунцель крепче прижалась к боку Юджина, надеясь согреться. Всё-таки невероятно приятно, когда есть кому протянуть руку помощи, если оступишься, без единой насмешки, резкости или грубости. Всё закончилось. Теперь всё будет хорошо. Ступая на влажную от утренней росы траву, Рапунцель в этом почти не сомневалась. Но и не торопилась отводить взгляд от закрывающих вход в пещеру растений.       Вдруг вспомнилось, как они запутались в волосах, стоило впервые покинуть долину. Будто бы век прошёл, а не два дня.       — Могу я посмотреть, — осторожно предложил Юджин целую жизнь спустя. Рапунцель неловко улыбнулась и качнула головой. Это её дело.       — Я должна сама, — глухо отозвалась она. — Иначе никогда не смогу считать эту историю завершённой.       Ей хватило сил дать колдуну отпор, пойти на сделку и спасти любимого — некуда отступать и прятаться. Папин голос в голове противно засмеялся и с вызовом уточнил, точно ли она желает столкнуться с последствиями своих действий. Ведь в прошлый раз — с братьями Граббингстон — сбежала, аж пятки сверкали. Прямиком в лживые объятия. Рапунцель вдохнула раз, второй, сжала кулаки и медленно направилась к месту, которое не раз видела из окна своей башни.       Безжизненного тела, которого так боялась, она, однако, не увидела. Решившись опустить взгляд под ноги, наткнулась лишь на чёрный плащ — один из многих, но неизменно пропахший им. В его ли складки она зарывалась носом, когда папа впервые ушёл на неделю? С ним ли спала в обнимку? Страх, преследующий её с детства, воплотился. От папы остался только плащ.       Колени подкосились, с глухим стуком ударились о землю, ногти заскребли по плотной ткани. Рапунцель лишь сейчас позволила себе осознать — папа мёртв. Навсегда. Бесповоротно. Так просто и так больно. Щёки обожгли горячие слёзы, заструились неудержимым потоком, будто до этого их что-то сдерживало. Горячее солнце заливало выгнутую дугой спину, пока грудь исторгала скорбный вой. Время не замедлило свой ход, жизнь вокруг не остановилась, слишком короткие волосы трепал утренний ветер. А Рапунцель кричала и прижимала к лицу плащ, отдающий травами, лошадиным потом и пылью.       Сзади обняли тёплые руки — знакомые и одновременно чужие. Она инстинктивно рванулась, словно надеялась спрятаться, замкнуться в своём горе, но крепкая хватка не позволила. Казалось, это папа держит её, окутывает всезнающей и всё понимающей аурой… впервые не агрессивно. Не сжимая кости до хруста. Не навязываясь и не решая, когда ей успокоиться.       «Это не он, — бухнуло по голове осознание, — это Юджин». Рапунцель порывисто развернулась и ткнулась носом в тёплую шею, глуша истеричные всхлипывания. Юджин гладил её по лопаткам, шептал что-то, очевидно, успокаивающее, что не удавалось разобрать сквозь гул в ушах. В себя она приходила долго: обмякла в заботливых ладонях, вцепилась в ворот рубахи, словно опасалась, что он уйдёт, позволяла укачивать себя, как ребёнка, — но в итоге встала на ноги.       Лицо жгло, будто от мази на крапиве. Папа однажды приготовил её для какой-то знатной дамы, а Рапунцель захотела попробовать на себе без спроса. Неделю потом чесалась. Урок, впрочем, усвоила на всю жизнь.       Губы тронула нервная улыбка — какой бы колдун ни был, он вырастил её. Воспитал. Душу вложил. Пускай украл и держал в неволе… посадил на цепь и разорвал платье… Но ведь он любил её! Верить, что она была лишь средством сохранения вечной молодости, решительно не хотелось. Рапунцель обняла себя за плечи и бездумно уставилась на мятый плащ. Забрать или нет?.. Иного напоминания о годах детства у неё нет и не будет. Вот только… означает ли это поражение? То же заточение? Да и что подумает Юджин?       — Готова вернуться домой, красотка?       Преувеличенно бодрые слова вывели из оцепенения. Рапунцель наконец вскинула голову к небу, зажмурилась, вслушиваясь в пение птиц и впитывая солнечное тепло, и широко улыбнулась. Тело само наклонилось, чтобы поднять плащ. Юджин непременно поймёт её, а остальные… что ж, вряд ли они когда-нибудь узнают, кому он принадлежал. Эту тайну она унесёт с собой в могилу. Может, даже пересечётся на том свете с колдуном — хотя бы взглядами — и непременно расскажет эту историю. Иронию он всегда ценил.       — Готова.       Юджин взял её за руку, и они направились к пещере, из которой уже выглядывала голова Максимуса. Как бы ни было забавно, а хорошо день начался только у него. Стоит по дороге отыскать яблоню.       Благо, теперь у них было всё время мира.