Часть 1

«Дагэ», — так она назвала его при первой встрече. Она, появившаяся в его покоях из ниоткуда. Она просто стояла посреди комнат и, ничего не понимая, оглядывалась, когда он зашёл. Она, так похожая на неё, но не являвшаяся ею. Цю Ци Цин. Так её звали. Тёмные глаза, блестевшие, словно невиданным мистическим огнём, чей взгляд смотрел не просто в душу, а в самую твою суть. Плотно сомкнутые алые губы. Длинные волосы, увитые косами и лежавшие на спине послушными волнами. Розово-алые одежды, расшитые цветочными узорами, будто занявшаяся на горизонте заря. Аромат лечебных трав с нотками мыльного корня и свежих горячих пирожков. Нет, это была не она, и он быстро понял это. А она быстро поняла, что он не её дагэ. Первое, что она спросила, решив что-то для себя: «Где Долина Призраков?». Но в их государстве не было Долины Призраков. Он даже не знал, что это. Тогда она спросила: «В какой стороне Союз Пяти Озёр?». И он снова не смог ответить, ибо впервые о подобном слышал. Тогда она задала третий вопрос: «Это Цзянху?». А он ответил: «Это Императорский дворец». Она пробежала мимо него и распахнула двери так свободно и легко, позволив ворвавшемуся ветерку играть серебряными переливами её украшений, будто она и сама была ветром. Разные люди по-разному реагировали на виды Императорского дворца, но подобной решимости покинуть это место, он не видел прежде. Однако… Она совершенно не знала их государства, столицы, а услышав, какой шёл год, чуть и вовсе не стала призраком самой себя, но даже так она не отчаялась. Нет. Она стиснула зубы и кулаки и решила искать. Искать способ вернуться к себе домой. Она не скрывала своё безразличие к нему, её не интересовало, кто он. Он будто перестал существовать для неё, когда она поняла, что он не её дагэ. Что ж, он привык к подобному. И всё же что-то внутри кольнуло, но не потому что лицом она напоминала её, а потому что она словно сразу увидела его настоящего, того, кто прятался за маской богатых одежд и статуса принца. Это было странно. Он должен был сообщить о ней, приказать вывести из его покоев, возможно, посадить в темницы, но он как будто знал — это бесполезно, как пытаться поймать ветер. И тут, будто мысли прочитав, она обернулась и спросила: «Как тебя зовут?», да ещё и с таким выражением лица, якобы он был должен ей её лучшие годы. Её не интересовал статус, лишь имя. И он назвал: «Хань Е». А в ответ услышал: «Цю Ци Цин». Наверное, именно с этого и началось их странное не то общение, не то сосуществование. Она была ужасной сквернословицей. Порой ему хотелось оглохнуть, но, увы, это было невозможно. Она свободно могла выражаться, пока горит палочка благовоний, и при этом ни разу не повториться. Казалось, она была невероятно эмоциональная: читай, как раскрытый свиток, только, на самом деле, она умело прятала эмоции глубоко внутри — не добраться. Она знала о травах, лекарствах и всяких лекарских техниках столько, сколько, он был в этом уверен, не знал Императорский лекарь, но куда больше она знала о ядах. Однажды она сказала: «А ты знаешь, что если твой чай сварить несколько иначе, он станет ядом?». После этого он смог только отставить чашечку в сторону. Пить больше не хотелось. Она ненавидела этикет и всячески им пренебрегала, хотя явно его знала. Её не смущало, что в комнате находился мужчина, повторяя: «Да чего ты там не видел? Не маленький уже!». А ещё у неё был поразительно красноречивый взгляд. Будь то удивление, презрение, сарказм, ирония или добрая усмешка — она могла передать всё это и даже больше всего лишь одним взглядом или положением бровей, губ. Но чаще она предпочитала высказать всё словами. Она совершенно спокойно могла заявить ему: «Да к стулу относятся лучше и уважительнее, чем к тебе! Ты точно принц? Если да, не позорь предков и государство!». Она говорила: «Если ты будешь показывать им свои слабости, они и дальше будут относиться к тебе, словно к ссанной тряпке». Она повторяла: «Желать это прекрасно, но надо же и что-то делать, а не сидеть на мягком месте в кустах. Там и без тебя седоков хватает». Говорила: «Неужели у тебя нет простого собственного достоинства? Неужели предпочтёшь получить нож в спину от того, кто явно слабее тебя?». Поразительно, но её острые слова не звучали оскорбительно, но что-то задевали внутри. Она уверяла, что не разбирается в политике, но в следующий момент могла сказать: «Как по мне, процветать страна начнёт лишь тогда, когда у земледельцев будет земля, которую они будут обрабатывать. С которой будут кормить себя, платить налоги. Да, не везде можно дать человеку плодородную землю. В горах много-чего особо не повыращиваешь, но и там можно найти или самим создать прибыльное дело». Но, несмотря на всё это, она умела слушать. Она никогда не прерывала его, позволяя выговориться, и только потом начинала либо костерить на чём свет стоит, либо разбирать ситуацию. Она мыслила иначе, и её опыт, её знания поражали. Она играла на гуцине, и столь прекрасной игры он не слышал ранее никогда. Её мелодии несли в себе столь многое, что не выдерживали ни душа, ни сердце. От её мелодий хотелось плакать, смеяться, мечтать, бежать навстречу ветру, пить вино под луной. Хотелось жить. Она знала боевые искусства. И, стоило признать, он никогда раньше не видел подобного. Будь то кнут или струны её движения напоминали завораживающий танец. Ты словно сам шёл в её умело расставленную ловушку, сам отдавал себя в руки прекрасному убийце. Она была жуткой сладкоежкой, но больше всего любила фрукты и ягоды в патоке и пироги с османтусом. Гуляя по городу, она выглядела словно ребёнок, приходя в восторг от всего, что видела. Она бегала от лавки к лавке, таща его за собой, и улыбалась так ярко, так солнечно, что дыхание перехватывало. Она могла бесцеремонно схватить его за руку, но сама старалась избегать любого, даже малейшего физического контакта с его стороны. Она знала, как управляться с детьми. Могла легко успокоить плачущего ребёнка, могла увлечь его в игру. Ей было под силу легко донести до нашкодившего его ошибку и объяснить, что так делать нельзя, и дети её слушались. Она нравилась им, а они нравились ей. При виде маленьких детей в её глазах разливались такие нежность и тепло, что он либо приклеивался взглядом, аки завороженный, и ещё долго не мог прийти в себя, либо отворачивался, отчего-то краснея. Он рассказал ей о ней, и она не осудила. Нет. Вместо этого она вдруг сказала ему: «Ты сможешь всё». Смотря ему прямо в глаза, она с улыбкой, но серьёзно произнесла: «Поверь в себя», — и схватила его за руку. Они бежали через площади и улицы, за врата туда, где дикие травы и цветы достигали колен. Где она разулась и, задрав юбку до колен, просто понеслась сквозь эти травы. Сначала он думал, что А-Цин сильная, что она ничего не боится. А-Цин были нипочём ни евнухи, ни стража, ни чиновники, ни принц, ни даже сам Император. Её словно ничего не страшило в этом мире, но это было не так. А-Цин не боялась надолго остаться одной, умея себя занять, но она боялась одиночества. Ци Цин не могла подолгу заснуть и нормально поспать если поблизости не было живой души. А-Цин могла кричать и выплёскивать свой гнев, но потом всегда уходила в уединенное место и там давала волю настоящим эмоциям. Живая, яркая, сильная и смелая на людях, она становилась просто А-Цин в тиши. А-Цин была подобна колючке, но за этими шипами прятались нежные лепестки, превращаясь в заботливую и нежную девушку, улыбаясь, слыша искренне добрые слова. А-Цин скучала. Она выходила ночью из покоев и подолгу смотрела на луну. Когда он выходил к ней, А-Цин говорила, не отрывая глаз от неба: «В такие ночи дагэ всегда играл на флейте, а Чэнлин и А-Сян спали у меня под боком». Однажды он не выдержал и спросил: «Какой твой дагэ?». Опустив глаз и обняв колени, А-Цин улыбнулась: «Для меня он самый лучший. Пусть мы не связаны кровью, но это неважно, ибо я уверена в нём. Он нашёл способ дать мне свободу, каждый мой шрам он превращал в прекрасные цветы, выражавшие все его чувства и эмоции. Пусть мы не всегда ладим, но я не брошу его, потому что люблю. Когда дагэ отомстит, мы заберём нашу тётушку Ло, заберём сестру Цяньцяо и уедем далеко-далеко». Тогда он спросил: «А куда бы ты хотела уехать?». И А-Цин ответила: «Туда, где летом можно смотреть на светлячков, а зимой срывать с мороза сладкую хурму». Раздался звон её серебряного браслета с бубенчиком, и он опустил взгляд: «У этого браслета есть значение?». Улыбнувшись, А-Цин кивнула: «Тётя Ло сказала, что его звон похож на обещание: «Однажды мы встретимся вновь». А-Цин отличалась. На дне её глаз он видел хорошо сокрытое желание мести, и всё же она была иной. Не принадлежавшей его миру. Такой близкой и такой же недостижимой, как луна. Прекрасной, как цветы на её теле, и смертоносной, как её струны. И одинокой. Каждый её рассказ крутился вокруг её семьи, она жила для своей семьи, она жила ради своей семьи. Лишь рядом с семьёй она не была одинока. Он давно понял, что как А-Цин была похожа на неё, так и он был копией дагэ А-Цин. Но они не были ими. Они совершенно отличались, ни капельки не похожи. И, пока он думал об этом, А-Цин неожиданно вскочила на ноги и закружилась меж камней и деревьев в танце луны, серебра, цветочных лепестков, шёлка и ночи. Ветер. Цветок. Снег. Луна. Эти дни, подобные мимолётности четырёх сезонов, были словно сказка или сон… Он не заметил, как А-Цин завершила танец и теперь отнюдь не нежно толкала его к его месту сна, ибо свою кровать он отдал ей. Он и сам не понял, почему вдруг схватил её за руку, но это был первый раз, когда она не вздрогнула, не дёрнулась, не попыталась высвободиться или оттолкнуть. Она накрыла его ладонь своей маленькой, прищурилась, кивнула и ушла к кровати. А он не мог понять: где явь, а где сон..? Когда он проснулся, солнце только вставало. Его первые лучи пробивались в приоткрытые окна вместе с прохладным утренним ветерком. В покоях стоял ставший уже привычным и незаменимым аромат лекарственных трав, мыльного корня и горячих пирожков. Вдруг сердце гулко ударило в грудь. Он вскочил на ноги и подошёл к кровати, но та была пуста. «А-Цин», — позвал он, но никто не ответил. «А-Цин!» — крикнул он, но в ответ снова стояла тишина. Только ветер шелестел в кронах. Он обернулся. На столе лежал серебряный браслет с бубенчиком. Взяв браслет, он вышел на улицу. А-Цин ушла также неожиданно, как и появилась, подобно видению или миражу. Призраку. Только браслет в его руке говорил ему, что прожитый лунный месяц не был сном. Серебряный браслет… Однажды мы встретимся вновь…