Часть 2

Они запускали плавучие фонарики. Точнее, запускала она, а он стоял за ней и смотрел. Смотрел, как она смотрит на уплывающие фонарики, где среди великого множества других был и её. В водах реки отражалась полная луна, разноцветные гирлянды из фонарей и фигурок освещали округу, с улиц и площадей доносились музыка и разговоры, девушки осыпали друг друга пудрой. Все веселились на фестивале, а она думала о своём. Она о своём, а он о своём. Пока никто не видел, он осторожно достал серебряный браслет с бубенчиком. Когда они встретились, стояло начало весны, а теперь уж и лето шло к своему концу. Его пальцы дрогнули, и бубенчик мелодично звякнул. Испугавшись, что она могла обратить внимание на странный звук, он поспешил спрятать её браслет, но замер. Перед ним была река, но она была намного шире чем та, около которой он только что находился. На реке появился мост, на котором толпилась куча народу, несколько пристаней, а вдоль пологого берега росли ивы. Вместо длинной улицы около реки теперь находилась торговая площадь, на которой шло представление, чуть дальше кружились танцовщицы, а между ними суетились, похихикивая, девушки. В воздухе пахло сладостями, вином и пудрой. Над головами красовались разноцветные зонтики и фонарики в форме облаков и птиц. С верхних этажей ресторанчиков, чайных и постоялых дворов девочки, девушки и женщины рассыпали лепестки, раскидывали ленты. Это точно была не столица. Бубенчик на серебряном браслете снова звякнул, и он, затаив дыхание, обернулся. Чуть поодаль, спрятавшись за склонившейся к воде ивой, сидела А-Цин, обняв поджатые коленки. Её нежные молочно-персиковые одежды разметались по траве, волосы лежали на спине. Она крутила в руках не то цветок, не то лечебную траву, смотря на неё так, словно она могла дать ей ответы на все вопросы. А-Цин была печальна, даже уголки губ опустились. А ещё в округе определенно что-то праздновали, но рядом с ней не было никого. Где был её дагэ? Где была её семья? Он не знал: мираж это или сон, а может всё же реальность, но на душе вдруг стало так тепло, хоть и грустно. Сердце неприятно кольнуло. А-Цин куда больше шла её нежная и ослепительная улыбка. Он подошёл к продавцу фонариков и купил несколько плавучих. Кисть забегала по бумаге, оставляя после себя черты, сливавшиеся в слова, и фонарики отправились в плавание, подталкиваемые им в нужную сторону: «Почему грустишь?». «Улыбнись». «Трава не заговорит от твоего взгляда». «Улыбнись, А-Цин». Он видел, как А-Цин заметила первый фонарь и нахмурилась, на втором она вскинула бровь, а на третьем подскочила к реке и начала неверяще переводить взгляд с фонаря на цветок в руке, пока не увидела четвёртый фонарь, подплывший прямо к берегу. Взяв фонарь в руки, А-Цин поднялась и обернулась, и только тогда он понял, что улыбается. Прокашлявшись, он подошёл к ней и увидел знакомую улыбку: «Хань Е..!». Воспользовавшись моментом, он протянул ей серебряный браслет, замечая удивление на её лице, словно она уже и не ожидала его найти. Она не оставляла его специально? «Спасибо», — кивнула она, когда он надел браслет ей на руку, стараясь лишний раз не касаться кожи, помня о том, что А-Цин избегала прикосновений. «Почему ты одна?» — спросил он и сразу поджал губы: А-Цин не любила, когда к ней лезут в душу. Но он не мог не спросить. В прошлый раз А-Цин пришла к нему, когда он нуждался в поддержке, когда хотел быть просто услышанным, возможно, теперь поддержка нужна была ей? Ему не нравилось, когда А-Цин грустила, лучше пусть злится, чем он снова увидит печаль в глазах, похожих на прекрасный обсидиан. «А-Сян и Чэнлин веселятся на празднике», — неожиданно заговорила она, опуская фонарь на воду. «А твой дагэ?» — если младшие веселились, где же был её столь обожаемый старший брат? Почему оставил младшую сестру? «Мы поругались, но А-Сян и А-Лин не знают об этом, не вижу смысла их расстраивать, тем более в Циси», — просто пожала плечами А-Цин. Поругались? Опять? В прошлый раз А-Цин как-то обмолвилась, что она и её дагэ часто ссорятся и разбегаются по разным углам, но ссора в праздник Циси точно не то, чего ей хотелось бы. Это точно сильно задело её, иначе она бы уже распекала своего старшего брата, сквернословила и тащила его в ближайшую чайную, но вот она стоит у реки и смотрит на цветок и фонари в полном одиночестве, пока все развлекаются. Отчего-то это разрывало ему сердце. Оседало в груди тяжёлым неприятным комком. А-Цин, как никто другой, заслуживала счастья. Он не её дагэ и не знает А-Цин так, как знает её он, но он не мог просто стоять в стороне. Не хотел. А-Цин твердила ему быть смелее, что ж, тогда он будет. Схватив её за руку, он направился в самую гущу толпы, но не услышал ни пререканий, ни криков, ни возмущений. А-Цин просто пошла за ним, всё ещё сжимая в руке цветок. Да та ли это была А-Цин, которую он знал? Нет, возможно, прямо сейчас перед ним была та самая А-Цин, которая пряталась глубоко внутри? Она смотрела на него с прищуром и вскинутой бровью, выжидая, что он сделает дальше. А его внимание вдруг привлёк цветок. Почему же она его не отпускает? Что он значит для неё? Опять что-то, связанное с её дагэ? Этот дагэ, словно призрак, был повсюду, в каждом её вздохе, но, когда он действительно был ей нужен, его не было рядом. Забрав из рук А-Цин цветок, он подошёл к ней чуть ближе и аккуратно воткнул его в её волосы, пропуская меж столь любимых ею косиц. Этот цветок имел для А-Цин значение, значит, он не мог избавиться от него, хоть и хотел, что было ему совершенно не свойственно. Он не знал этого города, но, куда только падал его взгляд, везде шла ярмарка, фестиваль. Тогда столь ли важно: куда они пойдут? А-Цин любила фрукты и ягоды в патоке, любила пионовый чай, сладкое фруктовое вино, хурму. Хурма и светлячки. Она хотела жить там, где летом видно светлячков, а зимой можно срывать хурму с мороза. Он не мог дать ей хурму, всё же сейчас не зима, но он мог показать ей светлячков, последние как раз видно в Фестиваль Циси, но до этого… До этого он хотел сделать эту ночь незабываемой для неё, чтобы она вспоминала её и улыбалась. Заметив её взгляд, мимолётно брошенный на торговца сладостями, он повёл её к лавочнику, покупая у него персики в патоке. «Спасибо…», — А-Цин переводила взгляд с него на угощение в своей руке, то сводя, то разводя брови, то вскидывая их, то прищуриваясь, но в итоге просто отправила в рот с палочки кусочек персика, а потом вдруг протянула ему, жуя и улыбаясь одновременно. Предлагала ему попробовать. Раньше он обязательно бы отказался, но рядом с А-Цин он всегда делал то, что было ему несвойственно, поэтому наклонился и стянул с палочки сладость, наблюдая, как улыбка А-Цин становится ярче, и она с ещё большим аппетитом вгрызается в следующий кусочек. Неподалёку проводился старый конкурс, в котором за верный ответ на загадку можно было получить небольшой подарок. Вокруг прилавка с подвесками, косметикой, саше и прочей мелочью столпилась куча народу, раздумывая над загадкой хозяина лавки: «Две круглые лепешки подносят к вратам каждый день. Одна — холодна, как лёд. Вторая — пышет жаром». Услышав загадку, люди нахмурились и замотали головами, переглядываясь, а он не понимал, почему они не могут дать ответа. Это же столь просто, даже в Императорском дворце все знают эту загадку. И тут он понял, что, возможно, это было не его время, иначе А-Цин не удивилась бы столь сильно, когда в прошлый раз он назвал год. Но сколько же лет тогда прошло? Или десятилетий? Не могли же пройти столетия… Отогнав ненужные мысли, он озвучил ответ: «Луна и солнце». Хозяин лавки распелся, что молодой господин хорошо знает старые загадки одной из прошлых династий, и протянул ему вышитое шёлковое ароматическое саше с травами, которое он сразу же отдал А-Цин. Одна из прошлых династий? Нет, это ещё ничего не значило. А хозяин лавки уже загадывал новую загадку: «Сидит на палочке в красной рубашечке, брюхо сыто да камнями набито». Он даже задуматься не успел, как А-Цин гордо выпалила вперёд всех, хотя никто и не спешил отвечать: «Шиповник!». И оказалась права, за что получила плетенную подвеску с символом счастья. Она сразу же отдала подвеску ему, уверяя, что та прекрасно подходила под его нежно-белые одеяния с песочным подкладом, и, пока он ей не возразил, повязала ему на пояс. Да даже возрази он ей, она не стала бы его слушать. Тогда он забрал саше из её рук и привязал его к поясу А-Цин. Это было так легко и приятно сделать. Вновь взяв её за руку, он повёл А-Цин дальше. Они купили пудинг у доброй пожилой женщины, выиграли в накидай кольца у молодой девушки, потом он обыграл ученого в вэйци, выиграв у того венок из красных и коралловых пионов, который сразу же занял место на голове А-Цин под хитрый взгляд ученого. Они выиграли корзинку со сладкими пирожками, забросив в вазочки с узким горлышком все-все стрелы. Они бегали между детьми, резвившихся с разноцветными лентами, между девушек, что так и норовили осыпать их пудрой или накинуть на них клубки с красными нитями. Ярмарка тянулась вплоть до самых городских ворот, за коими, если он правильно разглядел, была небольшая гора, с которой, в теории, должен был открываться прекрасный вид. Купив у старца два фонарика с нарисованными на них бабочками, он повёл А-Цин за город. К его удаче, недалеко от ворот взаправду начиналась тропа, выводившая к небольшому выступу, с которого весь город виднелся, аки на ладонях. Но куда больше его радовало другое. А-Цин, с восторгом смотревшая на последних в этом году светлячков: «Хань Е! Хань Е! Смотри, сколько их тут!». Она, словно ребёнок, прыгала от цветка к цветку, от куста к кусту, рассматривая всё, что вызывало у неё интерес. «А-Цин, у нас есть поверье, что если в Циси зажечь фонарь и загадать желание, оно обязательно сбудется», — он вспомнил даже такое, но это, кажется, привлекло внимание А-Цин. Она производила впечатление человека, не верящего в легенды и поверья, но, на самом деле, она верила в духов, возносила им молитвы, повторяя, что те всё видят и слышат. Он помог А-Цин зажечь её фонарь, потом зажёг свой, и они запустили их в небо, прямо к луне. Их фонари летели рядом, поэтому казалось, что пара бабочек танцует свой причудливый танец. Наблюдая за фонарями и светлячками, А-Цин села у дерева, облокотившись на него спиной, а он сел рядом, осторожно глядя на неё, но она продолжала смотреть на светлячков, пока один не сел ей на палец и А-Цин со всем присущим ей восторгом, который заражал всех вокруг, показала ему это. «Может, он принял меня за цветок?» — улыбнулась она. «А может, просто захотел есть, а у тебя пальцы в сладостях», — пожал он плечами, за что сразу же получил в одно из них. А-Цин надула губы и отвернулась. Только он собрался попросить у неё прощение, как ему в губы ткнулся один из сладких пирожков из корзины: «А у тебя, теперь рот в сладостях, так что если нас и съедят, то вдвоём. Я в Диюе одна кудахтать не собираюсь!». Они ещё долго сидели и смотрели на светлячков, на млечный путь из фонариков, прокладывавших тропу для Пастуха и Ткачихи. Просто молчали. Так уютно, тепло и хорошо. Вдруг что-то коснулось его плеча, и он осторожно повернулся. А-Цин заснула, привалившись к нему. Одна из прядок выбилась из-под венка и упала ей на глаза, поэтому он аккуратно убрал её, нежно заправив за ухо. Ночи ещё были тёплые, но на уступе гулял ветерок, поэтому он тихонько встал, стараясь не разбудить А-Цин, снял с себя верхнее пао и укрыл им её, после чего сел обратно и сам прикрыл глаза. Вдруг тишина разорвалась взрывами фейерверков, музыкой и голосами. Он распахнул глаза и сделал глубокий вдох. Он сидел, прислонившись спиной к деревянному мостику, у которого она всё ещё смотрела на плывущие по реке фонари. Казалось, что прошло всего мгновенье, но на нём не было его верхнего пао, под коим он прятал серебряный браслет с бубенчиком. На губах всё ещё ощущался сладкий вкус пирожков. Моргнув, он поднял голову и обомлел. В небе рядом друг с дружкой парили два фонарика с бабочкой на каждом…