Калам на папирусе

Дия поправила непослушные кудри и спросила с лукавой улыбкой: — Неужели правда никого ещё не целовала? Эвтида громко фыркнула: — Есть у меня дела поважнее глупых поцелуев. Дия и Исман многозначительно переглянулись, и Дия возразила, смущённо потупив взор: — Не знаешь, о чём говоришь. Дневной зной спал, и они втроём лениво отдыхали на остывающем песке. Небо цвело закатом, окрашивая величавые воды Нила в багряный, а солнце уступало место алеющим облакам. Воздух ласкал и обволакивал, как тёплое молоко. Настало время вечернее, расслабленное — время разговоров по душам. — Дия, испортишь мне сестру такими речами, — Исман мягко улыбался. Весь он был мягкий — и лицом, и голосом, и нравом, он словно лучился спокойствием. Эва так любила его за это, своего родного Исмана. — Испорчу разве? — Дия смеялась. Утончённая, нежная, с большими тёмными глазами, полными неясной печалью — даже сейчас, когда беззаботна и весела. — Глядишь, раззадорю, поцелует Эва кого-нибудь и присмиреет. Ещё спасибо мне скажешь. Их весёлый хохот разнёсся по берегу — мысль о смирной Эвтиде обоим показалась смешной до нелепости. Отсмеявшись, Исман проговорил: — Посмотрел бы я на того храбреца, кто Эву усмирить сумеет. — Даже не надейся, — буркнула она. — Во всех двух царствах такого не найдётся. Ей нравилось проводить с ними вечера, глядеть на них — молодых, наивных, влюблённых друг в друга и в мир вокруг. Когда они рядом, Эве даже будто дышалось глубже. Но иногда они раздражали. Вот как сейчас. Потешаются над ней, словно знают о ней что-то, о чём Эвтиде неизвестно. Она обиженно поджала губы. Исман по-доброму усмехнулся, а Дия наклонила голову, хитро-хитро прищурилась и вдруг сказала: — Боишься ты, только и всего. Эва едва не поперхнулась. — Я? Да я во сто крат храбрее тебя! — Может, и так, — кивнула Дия, покосилась на неё из-под полуопущенных ресниц и насмешливо добавила: — А поцелуев боишься. Эвтида закатила глаза. Обвинение было сколь неожиданным, столь и беспочвенным. — Что за вздор! Тёмные глаза Дии в свете закатного солнца сверкнули, взгляд её стал проницательным — даже чересчур. Она будто захотела что-то сказать, но коротко взглянула на Исмана, остановила себя и вздохнула: — Должно быть, и правда вздор. Эва вскинулась, сама не зная почему. Это глупое обвинение казалось ей очевидно несправедливым и совершенно не стоящим оправданий, и она выпалила: — Я бы любого могла поцеловать. Хоть первого встречного, хоть змея Апопа. Просто не хочу. — Зачем же первого встречного, — испуганно пробормотал Исман. — Нужно хоть поговорить с человеком, узнать его… Эвтида высокомерно хмыкнула: — Хорошо, перекинусь с ним парой слов, — съязвила девушка. — А после поцелую. У Исмана округлились глаза и отвисла челюсть — того она и добивалась. Но спорить он не стал: догадался, что Эвтида назло говорит, и поддаваться ей не следует. Потому она торжествующе вскинула подбородок и устремила взор на багровую реку, едва заметно улыбаясь, довольная тем, что осталась победительницей. Дия же смотрела с недоверием: — Ты правда это сделаешь? Эва легко пожала плечами: — Почему нет? Дия, коварно понизив голос, спросила: — И слово дашь? Эвтида медленно и величественно повернула голову в её сторону, оглядела свысока — даже сидя она была выше на половину ладони, — и уверенно произнесла: — Обещаю тебе, Дия, что поцелую первого, с кем заговорю, — её звонкий голос звучал твёрдо, решительно. — Вот тебе моё слово. Дия удивилась, но хихикнула и сказала: — Хорошо, Эвтида. Я беру твоё слово и твоё обещание. Исман растерянно перевёл взгляд с одной девушки на другую и ошеломлённо прошептал: — Сумасшедшие, чего творите-то… Эва показала на него пальцем, в её карих глазах плясали озорные демонята: — А Исман свидетелем будет. — Не впутывай меня в это! — горячо возразил он и замахал руками. — Во что не впутывать? — прогрохотал над ними знакомый рокочущий голос. Только не он!.. Эва обречённо зажмурилась: она узнала бы этот низкий властный голос из тысячи голосов. Её окатило жаром с макушки до пяток — пожалуйста, кто угодно, только не он… Все трое одновременно обернулись: позади стоял верховный эпистат Амен с помощником Тизианом. Похоже, совершали вечерний обход поселения. И как они умеют так неслышно ходить? Особенно эпистат — собой полнеба закрывает, здоровый, как буйвол, а крадётся тихо, как кот. Хотя, подумала Эвтида, оно и неудивительно: и кот, и эпистат — оба охотники. Тизиан доброжелательно улыбнулся, но Амен, наоборот, грозно нахмурил брови, и троица испуганно притихла. Собравшись с мужеством, Исман прочистил горло и ответил: — Ни во что плохое, господин эпистат. Лишь девицы сплетничают, а я с ними не хочу. Он солгал быстро и естественно, даже Эва не поймала бы на лжи. Кажется, это всё её дурное влияние: вот, научила названного брата убедительно врать. Исман смотрел так открыто и искренне, любой бы ему поверил… Но не верховный эпистат. Амен с подозрением прищурился и чуть наклонил голову: — Значит, ничего дурного не замышляете? — Как можно, господин! — Исман крайне естественно ужаснулся. Было ясно, что Амен не поверил. Он окинул их цепким взором, будто размышлял, стоит ли обыскивать, и задержался на Эвтиде. Та скромно глядела себе под ноги, опасаясь привлечь внимание, и, кажется, именно этим и зацепила — он сощурился сильнее, гадая, чем вызвана её непривычная кротость. Каждая их беседа оканчивалась ссорой, а сейчас вдруг неизменно непокорная Неферут затихла, будто воды в рот набрала. Подозрительно. Эва молилась всем богам, чтобы Амен не заговорил с ней: сейчас, после данного Дии слова, это будет смерти подобно. Если только она посмеет исполнить обещание и поцелует первого, кто с ней заговорит, а им окажется Амен, то он прихлопнет её на месте как букашку. Сидела и почти дрожала. Хоть и не видела, но знала: он смотрит. Внутренности скручивало в тугой узел, Эва чувствовала, как пылают румянцем её щёки. Услышала суровый голос, обращённый к Исману: — Надеюсь, правду говоришь. Я не терплю враньё. Он сказал это так строго, что до костей пробрало. Врать эпистату — самоубийственно глупо. Всё равно, что лезть в пасть крокодилу и удивляться откушенной ноге. Эва осторожно подняла глаза, надеясь, что Амен от неё отвлёкся, но тут же снова опустила вниз, с ужасом обнаружив, что ошиблась: он всё ещё пристально рассматривал её. Успела лишь заметить, что взгляд у Амена озадаченный. Никак не может поверить, что она молчит? Похоже, это сбивает его с толку даже действенней, чем её обычные колкости. Эвтида подавила неуместную ухмылку: может, чаще вести себя, как воспитанная робкая девица? Слишком уж приятно видеть ошарашенного эпистата. Амен задумчиво помолчал, затем велел: — Не засиживайтесь долго. Завтра ранний подъём. Исман покорно кивнул, а Эва чуть не взвыла — когда он уйдёт, наконец? Что за разговорчивость на него напала? Вечно хмур и молчалив, а сегодня болтает, как на базаре! Не удержалась и сердито посмотрела на него: Амен всё сверлил её пронзительным светлооким взглядом. Хоть бы моргнул, мерзавец. Тизиан позади него переминался с ноги на ногу и всячески показывал, как ему скучен разговор и как он хочет идти дальше. Того и гляди, дёрнул бы Амена за рукав, да только тот был раздет выше пояса. Эва задумалась: может, заговорить с Тизианом? Чмокнуть его по-быстрому, а затем рассказать про обещание для Дии. Он пожурит для вида, но потом посмеётся. Главное, успеть объяснить всё Герсе, чтобы не обиделась. Вздохнула и сокрушённо тряхнула головой, отбрасывая мысль: нет, слишком опасно — в разговор может вступить Амен и опередить с ответом. Лучше сидеть тихо, подождать, пока они оба уйдут, а после самой заговорить с кем-нибудь ещё. Например, с Рэймссом, он поймёт. Снова опустила глаза и принялась разглядывать свои босые ступни. От Амена ни один её жест и взгляд не укрылся. Он нутром чуял, что что-то происходит, и злился от того, что не мог понять, что именно. — Проследи за девицами, — снова обратился к её брату, Исману. — Чтобы к себе домой попали, а не шляться куда ночью отправились. Эвтида вспыхнула. Значит, такого он про неё мнения? Как смеет обвинять в подобном?.. Аж в груди засвербело от желания колко ему ответить, дерзость уже вертелась на языке, но Эва только сжала зубы и шумно выдохнула. Сдержаться стоило большого труда. Амен это заметил. — Особенно одна девица, — добавил он и недобро усмехнулся. — Неугомонная. Эва сжала губы так, что они побелели, но промолчала. Амен же неотрывно наблюдал. Исман примирительно произнёс, попытавшись погасить пожар, что вот-вот разгорится: — То сестра моя, конечно, господин. Тизиан тронул Амена за плечо, убеждая уже отстать от нерадивой троицы и продолжить обход. Амен кивнул, согласившись уйти, и недоумённо нахмурился — всё не мог взять в толк, отчего же Эвтида молчит. Оглядел её и бросил напоследок: — Смотрю на тебя, Исман, и радуюсь, что боги не дали мне сестёр. Эва вытянулась в струну. Жгучий гнев мгновенно затопил её сознание и вылился через край, кровь зашумела в ушах так сильно, что она даже не расслышала свой ответ: — Боги оказались милостивы. Эпистат, уже развернувшийся, чтобы уйти, остановился. Медленно повернулся всем корпусом обратно и спросил пугающе негромко: — Что ты сказала, Эвтида? — Боги оказались милостивы, что никого не одарили таким братом, — процедила она сквозь зубы, поднимая на него взгляд, полный ярости. — Не позавидовала бы несчастным. Тишину, воцарившуюся после её слов, можно было резать ножом — настолько она была густой. Исман и Дия побледнели, а Тизиан вскинул брови и ошеломлённо уставился на Эвтиду. Взор эпистата из-под длинных белых ресниц вспыхнул бледно-голубым пламенем. Амен раздул ноздри и выдохнул, точно разъярённый бык перед атакой. — А я думаю, чего ты молчишь весь вечер, — сказал он. — А ты яд копила. — Куда мне до тебя, господин, — прошипела Эвтида. — В тебе яда-то побольше будет. Дия с Исманом ухватили её за руки, без слов умоляя замолкнуть. Амен снисходительно бросил: — Не забывайся, Неферут. — Дашь ты забыться, — не уступала Эва. — Ничего кроме замечаний и упрёков. — Вела бы себя иначе, никто бы тебя не ругал, — отрезал Амен, теряя терпение. — Иначе — это как? Сейчас сидела и молчала, всё одно ты не доволен! Эва уже не могла сдерживаться, растеряв всякий страх. Повысила голос и прилюдно отчитывала верховного эпистата фараона, как своего соседа. — Зачем сказал Исману, что жалеешь его, раз он мой брат? — она кивнула на Исмана, а тот вжал голову в плечи. — Мне что, молча терпеть твои оскорбления? — Да, Эвтида, — угрожающе сказал Амен. — Терпению бы тебе поучиться. Она взвилась ещё сильнее: — А ты меня учить взялся, господин? Неужто наставник мой? Амен разозлился. Тизиан снова коснулся его плеча в успокаивающем жесте, безуспешно попытавшись остановить бурю, но тот сбросил его ладонь. Амен был так страшен сейчас, что впору было рухнуть в обморок, но Эве было плевать. Дия повисла на ней, Исман зашикал, но она даже не смотрела на них. — Сейчас же по домам, — прорычал Амен. Он был в бешенстве. Она хотела ещё съязвить, но Дия так больно вцепилась в предплечье, что это отрезвило, и Эва нашла в себе силы смолчать. Лишь прожигала эпистата взглядом, а тот с не меньшей яростью смотрел в ответ. Они не сводили друг с друга глаз, словно бы рядом никого не было, словно бы кроме них никого не существовало. — По домам, — повторил Амен. — И не мозольте мне глаза, а то не избежать вам наказания. Развернулся и ушёл прочь, не оглядываясь. Тизиан осуждающе посмотрел на Эвтиду и отправился за ним следом. Она выдохнула только тогда, когда охотники скрылись. Дия и Исман заговорили наперебой: — Эва, ты что натворила? — Как с цепи сорвалась! — Зачем, глупая? — Он первый начал про меня гадости говорить, — обиженно пробубнила Эва. В висках стучало, пальцы дрожали. Она прикусила нижнюю губу и добавила совсем тихо: — Теперь ещё и целоваться с ним. Исман и Дия вытаращили глаза и хором закричали: — Не вздумай! Эва решительно замотала головой: — Я дала слово. — Я его тебе назад отдам, — захныкала Дия. — Эва, пожалуйста, пойдем домой!.. Эвтида гордо отчеканила: — Нет, я честная Неферут и своё слово держу. Поднялась, отряхнула от песка юбку и решительно зашагала вслед за эпистатом, оставив позади полуживых Дию и Исмана. Догнала его у конюшен. Амен и Тизиан заметили её ещё издалека. Они остановились и недоумённо ждали, пока она подбежит. — Тебе розги что ли хочется, не пойму, — с раздражением спросил Амен, когда девушка поравнялась с ними, но она и бровью не повела. — Сказал ведь сейчас же идти спать. — Я извиниться хотела, — заявила Эва, на ходу выдумав повод снова с ним заговорить. — За резкие слова. Амен насторожённо сдвинул брови, но кивнул. Махнул рукой Тизиану, отсылая того прочь. Тизиан посмотрел на него, а затем почему-то хмыкнул и хитро подмигнул Эвтиде. И ушёл, оставив их одних. Амен сложил руки на груди, а Эва неожиданно для себя оробела. Он возвышался над ней на целую голову — настоящая белая глыба, сделанная из каменных мышц. Воплощение свирепой силы и мужественности, верный гончий пёс фараона, беспощадный к врагам, способный обращать их в бегство одним своим взглядом. Людская молва шёпотом передавала слухи о его жестокости… И вот его она собралась целовать. Эвтида поёжилась. Осторожно глянула на него, почти не поднимая длинных ресниц, скользнула по бледно-розовой коже, могучей груди, сильным рукам, не уступающим по ширине её бёдрам, и невольно остановилась на губах, алеющих ярким пятном на бледном лице. Смутилась и опустила глаза вниз. Амен внимательно наблюдал за ней. Устав ждать, строго сказал: — Ну, извиняйся. Возмущение снова вспыхнуло в ней, вытеснив робость. От такого надменного требования желание извиняться пропало бы, даже если бы и вправду существовало. Эва сухо бросила, не скрывая недовольства: — Прости, господин. Амен насмешливо изогнул бровь: — И всё? — А что ещё? — огрызнулась она. — Например, сказала бы, что не права была. — Я была права, — возразила Эва. Он тяжело вздохнул. — Не умеешь ты извиняться, Эвтида. — А ты извинения принимать, — она гордо задрала нос. — Всё тебе мало. Амен сжал челюсти. Желваки нервно заиграли, делая его лицо ещё более жёстким. Он с усилием выдохнул, с большим трудом сохраняя спокойствие, и сказал: — Всё. Иди. Эва бы с радостью это сделала, но не могла, пока не исполнила обещанное. Она с трудом заставила себя остаться на месте, но и подойти к нему боялась, потому неловко переминалась с ноги на ногу. Амен непонимающе наморщил лоб: — Ещё что-то хотела? — Я… — она нервно сжала ткань своей юбки. — Я хотела попросить, чтоб не ставил меня писарем к Тизиану. Амен недоумённо спросил: — Почему это? Эва судорожно пыталась придумать хоть что-нибудь. — Он шутливый слишком. Я смеюсь, и иероглифы кривые выходят. — То есть ты пишешь, как курица лапой, из-за Тизиана, а не потому, что в учёбе ленишься? — Я пишу, как могу, — снова вскипела Эва, обретая смелость. — А ты многого требуешь. — Я требую основ, — раздражённо отчеканил Амен. — Ты и с этим не справляешься. — Я стараюсь! — Не заметно. — Плохо смотришь! — Эвтида! — рявкнул Амен. Прикрыл глаза, будто в молитве — должно быть, молил богов подарить ему терпение, — медленно выдохнул и добавил чуть спокойней: — Иди спать. Она совсем растерялась. Если снова не подчинится и не уйдёт, то он точно велит её высечь. Эва сжала ладони в кулаки и почти обречённо шагнула вперёд. Амен напрягся: — Что задумала? — Я… — она сделала ещё один осторожный шаг. — Хотела сказать кое-что… Он настороженно следил за каждым её движением, словно бы ожидал нападения. Сурово приказал: — Так говори. Эва решительно выдохнула, подскочила к нему и, вытянувшись на цыпочках, чмокнула в губы. Не чувствуя, жива ещё или мертва, в ужасе отпрянула и взглянула на него: Амен смотрел в ответ столь же ошеломлённо. Его светлые брови полезли на самый лоб, рот был немного приоткрыт, а от свирепости во взгляде ничего не осталось — одно лишь удивление. Эва, не сводя с него испуганных глаз, сделала шаг назад, затем второй, а потом развернулась и опрометью кинулась прочь. Она неслась изо всех сил, босые пятки едва прикасались к земле, в ушах грохотало сердцебиение. Бежала так, будто за ней гнались, а в голове была лишь одна мысль: что теперь с ней будет? В этот раз её выходка Эвтиде с рук не сойдёт.