Если бы я был не я...

У этой жизни отчего-то нет начала,

Но есть конец, печальный и простой.

Ей долгих дней на сцене было мало,

Но хватит ночи, скрытой тишиной…

Это был изначально какой-то неправильный вечер. Противоестественный и почему-то неуютный, как решил Игорь, ступая за порог хорошо знакомой ему квартиры, и как он убедился, следя за Лерой, весь ужин теребившей кольцо на правой руке. То ли с непривычки, то ли с того, что оно ей почему-то мешало, и это было заметно. Её обеспокоенная улыбка, явно выраженная уже пару часов, неловкости только прибавляла. Другим такая потерянность под грудой поздравлений и подарков казалась логичной. Но не ему. Или Игорь просто привык видеть Леру другой, или сегодняшний вечер и вправду был чем-то особенным, он не знал, только смутно догадывался по её отрешённым взглядам, бросаемым на него, и невпопад сказанным фразам. Она говорила с ним, глядела на него, будто заранее уже была в чём-то виновата. «В чём же?» — спрашивал он у себя, глазами цепляясь за тоненькую ниточку, тянущуюся от её новой атласной рубашки. «В своём счастье,» — раз за разом приходил ему глупый ответ, не дающий покоя. И перед кем ей быть виноватой? Выходило, что перед ним. Он и не думал в чём-то её обвинять, только чувствовал, что сегодня теряет что-то важное. Важное настолько, что, кажется, сотни спектаклей в год перестанет хватать, чтобы заполнять в груди тот маленький кусочек, отведённой душе. И самое смешное, Игорь сам в этом виноват. Он хотел бы не смотреть на неё, но почему-то с каждой минутой взгляд его всё чаще и чаще поднимался от её рук, на секунду сталкивался с её взглядом и стыдливо спускался к шее. На ней была новая цепочка, чуть не соскальзывающая из-за слишком тонкой застёжки, на которую он истратил последнее оставшееся у него золото, в том числе и своё старое обручальное. Проще было просто купить, но эгоистично хотелось, чтобы у Леры было хоть что-то от него, пусть даже и заключённое в бесконечные золотые звенья. Мог бы что и получше придумать, но не хватило ни силы мысли, ни времени. Сердце как-то оставленно билось, будто отчаянно желало чего-то. Чего, Игорь, не мог сказать ни в тот момент, ни прокручивая этот вечер в голове многим позже. Уже давно перевалило за полночь, но встать не было сил то ли от несчастного глотка коньяка, то ли от того, что он ещё ждал. Ждал того, о чем говорила её улыбка и его учащённый пульс. — Игорь, останься, пожалуйста. Он уже был на полпути к двери, пытаясь засунуть телефон в слишком маленький для него карман брюк, когда лерин голос эхом разнесся по квартире, не давая ему ступить ни шагу. Игорь вообще собирался уходить или только делал вид? Он оглянулся: взгляд упёрся в окно. Здесь они оставались вдвоём. Гости, приехавшие поздравить Леру с Днём рождения, начали разъезжаться ещё в половине восьмого. Первым, как всегда, уехал Стас, после звонка с площадки быстро со всеми прощаясь и смазано целуя Леру в щёку. За ним сбежали те, кто сегодня не пил. Или, проще говоря, водители, которых во дворе ждали оставленные ими на жутком морозе машины. А так же все, кому второго января на алкоголь смотреть было просто противно. Последними ушли гордые пассажиры метро и отчаянные, решившиеся вызвать такси в такую глушь спутанных дворов. Игорь заметил, как из дома, неловко шлепая сапожками на каблуке, просеменила Оксана, направляясь к громко сигналившей машине, которая через минуту уже скрылась в темноте зимней ночи. — Я тебе нужен? — спросил, не думая. Для чего именно нужен, ему уже не было важно. — Нужен, — Лера шагнула к нему, с виноватой улыбкой указывая на уставленный тарелками, бокалами, кастрюлями и плошками стол. — Я его одна не перетащу, а Стас... — Я понял, — Игорь кивнул ей и ухватил сразу несколько грязных тарелок, утаскивая их к раковине. — Прости, — протянула она, неловко потирая руки, и присела на столешницу. — Мне несложно. Лера хмыкнула. Он бы и на просьбу перемыть всю её квартиру ответил бы так же. Для него всё, что касалось помощи ей, было несложным. Но почему-то только помощи. Сидеть весь сегодняшний вечер напротив Стаса для Игоря оказалось такой непосильной задачей, что он несколько раз убегал на балкон курить. Лера и не знала, что он подсел, пока не услышала из лоджии сдавленный кашель. Может быть, видеть его с сигаретой в театре ей ещё просто не доводилось. А может, в никотине он нуждался только тогда, когда вдруг переставало хватать воздуха. От переутомления. Или от удушающего чувства бессилия. Из соседней комнаты послышалась надрывная мелодия звонка. Кто вспомнил о ней в двенадцать ночи, Лера не знала и узнавать не хотела. Хотелось тишины. Тишины в квартире и в голове, впервые за сегодняшний вечер. — Игорь, дома ничего не скажут? Ну что ты так... поздно? — А что могут? — он не удивился, только ещё старательнее стал оттирать какое-то пятно на тарелке. Не скажешь же ей, что уже пару лет искренне домой его ждёт только дочь. Что он всё чаще ночует прямо в театре. Что в его жизни почти перестало существовать что-то, кроме работы, и он возвращается в старую ипотечную квартиру, только чтобы в бессилии упасть на кровать после очередного выжимающего последние соки спектакля. И так день за днём, неделя за неделей, месяц за месяцем. Ровно до тех пор, пока не наступает отпуск, в который не знаешь, куда деваться. Замкнутый круг, в который Лера не поверит и которого не поймёт. — Ты просто недооцениваешь женскую ревность. Телефон в спальне, наконец, умолк, но тишины всё ещё не было: за открытой форточкой поднималась метель, и Игорю показалось, что до дома он сегодня не доберётся. — А ты переоцениваешь мужскую важность, — улыбнулся он и потянулся за тряпкой на столе. — Я сама, — Лера схватила её раньше, забирая у него из рук тарелку. — И всё равно прости. — Мне несложно, — тупо повторил Игорь и вышел из кухни, чтобы через минуту вернуться с её телефоном в руках. — Тебе Стас звонил. Три раза. — Думал, что она вздрогнет, очнётся, хоть улыбкой, хоть одним движением покажет, что ей не всё равно на эти звонки. Потому что просто не должно быть всё равно. Но сегодня почему-то было. — Оставь, — сказала она и указала на стол. — Помоги мне и езжай домой. Метро скоро закроется. Он будто завис на секунду, глядя на то, как она бесцельно протирает уже давно сухую тарелку. Невзирая на дребезжащие на скатерти бокалы, подхватил стол и протащил его на пару метров назад. Лера словно хотела остановить его, попросить быть тише, аккуратнее, но только вздохнула и взялась за какую-то салатницу. — Значит, выгоняешь? — Игорь даже не смотрел в сторону прихожей, но выудил откуда-то из кармана портсигар и достал очередную сигарету. — А ты собрался прямо тут курить? — А нельзя? — как-то по-глупому наивно спросил он и улыбнулся, как всегда улыбается нашкодивший ребёнок, виноватый, но отчаянно требующий прощения. — Нельзя и не нужно, — ответила Лера и коснулась его руки, пытаясь отобрать сигарету. — Когда ты начал? — Сегодня. — Сегодня и закончишь. Игорь ухмыльнулся и сам кинул курево в мусорку. В портсигаре, кажется, оставалось ещё три. Прошла секунда, прежде чем они присоединились к своему собрату. — Как скажешь. Лере чудилось, что он сейчас опомнится и выскользнет из её квартиры, но он и не думал уходить, только виновато смотрел на неё усталым взглядом. Или не на неё: эти глаза, вечно добрые, вечно мелькающие в мутном сознании на утро после третьего за неделю кошмара, были словно опрокинуты вовнутрь и не смотрели, а будто прямо перед ней размышляли о чём-то, что мимолётно проносилось в этом чего-то ожидающем взгляде и отражалось в пробегающей по сжатым губам улыбке. В нём что-то боролось и никак не могло прийти к решительному исходу. — «Мне несложно», «как скажешь» — ты сегодня делаешь всё, о чём бы я ни попросила? — Сегодня твой праздник, — Игорь опёрся о столешницу рядом и отнял у Леры салатницу, возвращая ту на законное место в верхнем шкафчике. — А если я скажу «уходи», ты уйдёшь? — она сжалась, чувствуя, как с этими словами отрывает от себя что-то, что уже никогда не вернёт. Он же уйдёт не навсегда… Почему тогда она только спрашивает, а не утверждает? Он поёжился то ли от налетевшего в комнату холодного воздуха, то ли от её как-то неискренне прозвучавших слов. — Мне казалось, ты хотела поговорить. И Лера действительно хотела. Или думала, что хотела. Прокручивала в голове возможный разговор, но ни в одном из тысячи придуманных ею вариантов не находила нужных ответов. Проще было сбежать, забыть, проститься. Прогнать и отпустить. И она бы отпустила, если бы он не смотрел на неё сейчас этими чего-то ожидающими глазами. — От тебя всё равно ничего не добьёшься. — Смотря чего ты хочешь добиться. Порыв ветра колыхнул штору и занёс в комнату несколько тут же растаявших снежинок, лишь на секунду сверкнувших на ковре в свете единственной лампы. — Для начала закрой окно. Игорь повиновался и присел на край стола, вытаскивая из кармана свой телефон. — На метро уже не успеваешь, да? Он кивнул и снова устремил на неё всё тот же ожидающий взгляд. Только теперь он смотрел действительно на неё, вглядывался в её душу, а не в чертоги собственного разума. Хотелось закрыться и не видеть его, пока в животе завязывался узел какого-то совершенно ненужного волнения. Она что, боялась его? — Правду скажешь? — Только сегодня, — ухмыльнулся Игорь и тут же вновь посерьёзнел. Лере показалось, что он чувствовал, что она сейчас скажет, и уже готов был или отшутиться или неловко сорваться с темы в обрыв лжи и самоедства. Она выдохнула и подошла вплотную, тщетно пытаясь смотреть прямо ему в глаза и не находя сил. Ожидала, что в нос ударит запах сигарет, но услышала только ненавязчивый аромат лимона. Уже давно знакомый. Родной. Узел затягивался всё сильнее, больше не давая нормально дышать. Прогнать и отпустить, когда так хотелось обнять и не отпускать никогда. Или сделать вид, что отпустила, а потом годами лелеять несбывшуюся мысль. Хотелось бы сказать «мечту», но это даже в голове прозвучало бы слишком нагло. — Ты скажи: я тебе нравлюсь? Именно вот так… — Лера хотела сказать «как женщина», но только промычала что-то невразумительное, на что ей хватило воздуха. Этот вопрос она уже пыталась задать когда-то. Выливая всю свою душу, но не решаясь прямо спросить в страхе получить решительное «никогда». Он не ответил. Лера уставилась на его руки, крепче сжимающие край стола. Потянулась и сплела их пальцы, всё ещё не поднимая взгляд. Игорь громко сглотнул. Тяжело втянул ртом воздух, будто хотел разразиться как минимум получасовой тирадой. Но промолчал, будто бы зная, что может изменить всю ночь (он не решился бы даже думать о «всей жизни») одним словом. Ей показалось, что ещё минуты тишины она просто не выдержит. — Нет, я знаю, что это глупо. Я теперь не одна, ты тем более… Но представь: если бы мы были не мы… — не он, а кто-то другой. Кто-то смелее или глупее, неважно. Кто-то, кто бы просто ответил, а не сжимал её пальцы в немом исступлении. Не она, а другая. Назойливее или увереннее, тоже неважно. Которая заплакала бы у него на груди, вынуждая произнести хотя бы слово. Но они были только они. Трусливые, зажатые и убегающие после первого выстрела. И другими они были друг другу не нужны. Тишину вновь нарушил звук вибрирующего телефона. И даже странно: в душе не зашевелилось ничего. Не было ни чувства вины, ни въедливого стыда, обычно комом подступающего к горлу. Потому что сейчас открывалась другая реальность: слишком правильная, слишком нужная. И вместе с этим слишком похожая на иллюзию, чтобы не держаться за неё из последних сил. Лера почувствовала, как Игорь вздрогнул. Почувствовала его губы на виске, шагнула ещё, прижалась почти вплотную, чуть не повисая у него на шее. Ей не хотелось видеть его. Ей нужно было его слышать, нужно было его чувствовать. И она чувствовала, про себя считая учащённые удары его сердца, которые в этом затянувшемся молчании звучали, скорее, как стук часов, отбивающих час после полуночи. — Если бы я был не я, — раздался глухой голос, перекрывающий в голове и сердцебиение, и мелодию звонка, — а красивейший, умнейший и лучший человек в мире… Она не дала ему договорить, не дала даже взглянуть на себя, только улыбнулась и поцеловала. Те губы, которые целовала уже больше тысячи раз, но по-другому, рисуя для себя тот идеальный образ молодого моряка или таинственного графа, которых никогда не было и не могло быть. Теперь она целовала не актёра, не партнёра. Она касалась любимого мужчины и касалась так, словно действительно имела на это право. Зная, что это только иллюзия. Зная, чем завершается начатая им фраза. И зная, что сегодня единственный день, когда он может ей это позволить, потому что и сам знает, что их маленькая жизнь, появившаяся на свет ещё много лет назад, должна рано или поздно закончиться, как всегда заканчиваются то счастья и те муки, которые артисты кровью и потом рождают на сцене. Обычно такие жизни там и угасают, охладевая тут же после закрытия кулис. Этой жизни суждено было исчезнуть не в стенах театра, а в маленькой квартирке в начале января. Исчезнуть так, чтобы никто не заметил ни её рождения, ни её смерти. Игорь не шевельнулся, когда Лера поцелуями спустилась к его подбородку, чуть прошлась по линии челюсти и, уткнувшись ему в шею, замерла, услышав тихий стон, больше похожий на сдерживаемый всхлип. — Прости, — прошептала она и тут же почувствовала, как он разъединил их сплетённые руки и медленно, будто боясь резких движений, накрыл её плечи, вынуждая посмотреть на него. Лера подчинилась. Подчинилась, чтобы через мгновение снова опустить взгляд. Слишком много лучистой нежности, смешанной с недоверием, было в его глазах. Ей почудилось, что он сейчас уйдёт, так и оставит её на руках с этой недоношенной жизнью, которая для своего положения и так существовала уже слишком долго. И он действительно думал уйти, как думал и полчаса назад, но не двигался с места. — Тебе правда этого хочется? — спросил, сам не понимая, какого ответа ожидает, но невесомо касаясь её пылающих щёк — Правда, — ответила, протягивая руки, чтобы обнять его, но всё ещё избегая смотреть. Оба тихо выдохнули, одновременно подаваясь друг другу навстречу, соприкасаясь губами, размеренно и чувственно. Как привыкли за несколько сотен сыгранных вместе спектаклей. И за тысячи снов, каждую ночь рисующих новую картину этой желанной, отчаянной близости. Лера не открывала глаз, предпочитая чувствовать на языке вкус выпитого им коньяка, слушать его лимонный аромат, теперь помешанный с ванилью, но не видеть. Слишком уж многое мог сказать взгляд. Слишком велик был шанс лишиться тени здравомыслия и поверить, что это не конец. И не отпустить. Уже никогда. Игорь поднялся во весь рост, нависая над ней. Руки его уже лежали на её шее, цепляясь за цепочку с и так ненадёжным креплением. Пальцы касались аккуратных завитков у уха и тут же отрывались, как от ожога, чтобы вновь схватиться за золотую ниточку, вот-вот готовую сорваться на пол. — Пусть, — прошептала Лера ему в губы и отстранилась, чувствуя, как цепочка всё-таки медленно сползает с шеи, оставаясь в его кулаке. Через мгновение она уже лежала на столе, забытая до следующего утра. Подарок, связавший прошлое и настоящее. О будущем думать сейчас было страшно. Секунда — и они уже вновь касались друг друга, словно забывая любое своё предыдущее движение и начиная всё заново. Минута — и новый поцелуй, из нежного переходящий в оглушающе глубокий, страстный, другая — и новые объятия, крепче и ближе, третья — и они уже шли на заплетающихся ногах к кровати, не находя времени, чтобы скинуть одежду. Лера очнулась, только когда Игорь разорвал поцелуй, и непонимающе промычала что-то, тут же почувствовав, как промялась под ней холодная постель, и смутно расслышав, как рядом скрипнула половица. Она, наконец, открыла глаза. В комнате теперь царил полумрак: единственная лампа погасла, и ей оставался только свет фонарей за окном. Но Лере его хватало. Игорь, раскрасневшийся и тяжело дышащий, стоял перед ней на коленях, в каком-то немом поклонении невесомо скользя губами по её голым щиколоткам. Он оторвался на миг, чтобы впервые за несколько минут поймать её взгляд: одурманенный, заворожённый его руками, оглаживающими её колени, его спутанными, видимо, по её же вине волосами. И его глазами, в море которых отражалась она сама с каждым своим желанием и каждым сомнением, которые он в секунду понимал и выучивал наизусть. — Нам это нужно, — с трудом произнесла она то ли для него, то ли для самой себя, и Игорь ответил ей, ловя её руку и проходясь по каждому пальчику быстрым поцелуем. Её вторая рука принялась расстёгивать пуговицы на атласной рубашке, чтобы спустя мгновение та вместе с юбкой уже были скинуты на пол. — Я знаю. Она почему-то представляла их близость по-другому, но не понимала, чем происходящее отличалось от того, что так часто создавало её потерянное воображение. Единственное, что она трезво сознавала: Игорь согласился слишком быстро, не боясь ни оскорбить её, ни взять столь тяжкий груз на свою совесть. Это был не он, а другой, языком проходящийся по внутренней стороне её бедра. Человек, по его мнению, достойный просить её любви. И этой ночи. И многих других ночей после. Лера снова ничего не видела и не слышала, оказываясь почти полностью обнажённой перед его глазами. Руками. И мыслями, которые он был бы рад от неё спрятать, но не мог, как бы ни пытался скрыть своё желание, утыкаясь лбом ей в живот. Боялся смотреть, будто бы один взгляд на её тело мог обратить его в камень. Она коснулась его волос, зарываясь в спутанные прядки, чтобы отстранить его голову, но не смогла — поцелуями он поднялся к её груди, аккуратно расстёгивая мешающий бюстгальтер. И, ни на секунду не взглянув на неё, тут же прижался губами. Лера глухо выдохнула. Слегка выгнулась и упала на кровать, утягивая Игоря следом. Если боится смотреть, пусть чувствует. Чувствует и знает, как сильно она нуждается в нём. И он знал, оставляя беглые поцелуи на её бёдрах и освобождая от белья. Знал, касаясь каждого миллиметра её тела губами, пальцами, языком и успокаивая себя лишь тем, что она не видит, каким восхищением сверкают его глаза в полутьме. Знал все её мысли и одновременно жаждал и боялся их воплощения. Она шептала его имя, бешено перебирая в голове весь спектр чувств, которые сменяли друг друга в каком-то своём сумасшедшем ритме. Пыталась уловить, запомнить всё, как запоминала каждая частичка её разгоряченного тела любое его прикосновение. Запоминала и не забыла бы, даже попытавшись стереть из памяти всю эту жизнь, вихрем проносящуюся в ночном сумраке. В этой какофонии неостанавливающихся мыслей Лера не сразу заметила, как оказалась бережно перевернутой на бок, и дернулась, ощутив холод металлических пуговиц, касающихся спины. Услышала, как звякнула пряжка ремня. — Игорь, рубашка, — шепнула она, хотя хотела сказать совершенно другое. — Я хочу видеть. Я хочу видеть, чтобы потом из раза в раз представлять тебя на месте другого. Потому что никак иначе уже не получится. Он ничего не ответил, только оставил ряд ленивых поцелуев на шее и замер, утыкаясь носом ей в плечо. Лера поняла его, прежде чем он успел заговорить. — В комоде. Нижний ящик. Она почувствовала, как он отстранился, и уже через секунду услышала звук разрываемого пакетика, пролежавшего в бардачке её машины лет пять. Стас уже жаловался на прошлой неделе. Пусть. Игорь вернулся к ней, проходясь пальцами вдоль линии позвоночника, прежде чем прижаться вплотную и, чуть приподняв её, обнять, нежно поглаживая грудь. Вторая рука легла на бедро, выводя указательным пальцем круги на выпирающей косточке. Лера завела руку за голову, путаясь в его волосах. — Я не могу, — протянул Игорь и вжался губами в её затылок. — Что не можешь? — в испуге спросила она в попытке повернуться к нему, увидеть в глазах нежелание или сомнение. Как будто сейчас он ещё мог сбежать от неё. Как будто она могла бы это допустить. — Не любить. Лере хотелось возмутиться, обозвать его дураком, но она только простонала что-то неразборчивое, когда он в первый раз толкнулся в неё, обнимая и заполняя собой всё пространство её мира, который на целую ночь принадлежал ему одному. Потому что он не мог не любить. А она не могла не верить его словам. Чувствовать его в себе было так непривычно хорошо, что хотелось заплакать. Развернуться и обнять его, оставляя следы ногтей на спине. Поцеловать и прижаться ближе, скрещивая ноги на его бёдрах. Но он не давал, только нежно сжимал её и пробегал пальцами по впалому животу. Тело желало его всего и сразу, но Игорь двигался медленно, даже слишком, застывая каждый раз, когда с её губ срывался тяжёлый вздох или протяжный стон. Она не торопила его, только чуть тянула за волосы, после каждой заминки призывая продолжать. И он продолжал, толкаясь всё глубже и осторожно сцеловывая капельки пота, скатывающиеся по её шее. Лера отпустила его, кончиками пальцев проходясь по щеке и вниз, по напряжённому подбородку. Наконец, нашла его руку на своём животе, направляя её ниже, чтобы тут же замереть на миг от резко нахлынувшего удовольствия. — Всё хорошо? — шепнул он, почти прекращая двигаться. — Всё прекрасно, — простонала она, подаваясь назад и сама подталкивая его ускорить темп. И он подчинился. Толчки стали чуть быстрее, резче. Лера задышала чаще. Схватила его руку, обнимавшую её за грудь, и прижалась губами, чуть прикусывая кожу. Игорь, казалось, перестал дышать, когда она замерла, вытягиваясь и до боли стискивая его пальцы, и только крепче вжался поцелуем ей в шею. У неё хватило сил, чтобы повернуть голову и найти его приоткрытые губы. Он ответил бессознательно, будто забывая о том, что ещё минуту назад не давал ей даже взглянуть на себя. Лера почувствовал, как он напрягся и толкнулся в последний раз, чтобы тут же повалиться на постель, утыкаясь ей куда-то в щёку. Она снова поцеловала его. Так было нужно. Так было правильно. Эта ночь для неё началась и должна была закончиться в его объятиях, иначе в ней просто не было смысла, как не было смысла и в их несчастной маленькой жизни, мирно уснувшей в тёплой постели. Уже тихо посапывая, она шептала что-то лериным голосом, сжимала её пальцами так и не расстёгнутую до конца рубашку. Крепко прижимала к себе игоревыми руками и любила его сердцем. Самым правдивым и искренним сердцем, которое когда-либо знало человечество. От которого и нельзя было ожидать чего-то, кроме преданной, чистой любви. И жизнь не ожидала, со слепым благоговением засыпая рядом. Но всё, что заснуло, рано или поздно просыпается. Или ему кажется, что просыпается, а на самом деле умирает, открывая глаза только там, где больше не существует сна.

***

Как хорошо и глупо. И как же странно глядеть на него, такого беззащитного и чуть помятого, иногда хмурящегося от света, падающего из-за незадёрнутых штор. Но как будто бы даже счастливого. По утрам он редко бывает таким. Или просто ей слишком редко выпадает его таким видеть. Лера смотрела на спящего Игоря с каким-то немым трепетом, будто он мог проснуться от её слишком громкого вздоха, и улыбка, во сне пробегающая по его губам, исчезла бы, встречаясь с первыми лучами зимнего солнца. На часах было уже семь, но будить его не хотелось совершенно. И самой вставать непривычно не хотелось. Она поднялась и, с неохотой ступая голыми ногами по холодному полу, на цыпочках, тихо, насколько это было возможно, добежала до ванной. Пройти совсем уж бесшумно не дала только предательски скрипнувшая дверь. Игорь, успевший занять свободную половину постели, заворочался, но не проснулся. Он всегда спал удивительно чутко. Может быть, потому что пытался воспитывать в себе жаворонка, а может, потому что часто засыпал где ни попадя. Ванная встретила зябкой пустотой и выпавшей прямо из рук зубной щёткой. Почему-то захотелось обратно под одеяло. Вода тут же полилась из крана тоненькой струйкой, сначала слишком горячей, потом слишком холодной. Принять душ сейчас почему-то показалось плохой идеей: слишком громко, он услышит. До душа она дорвётся потом. Это не ей сегодня играть первый спектакль в году для ещё не до конца отошедших от праздников зрителей. Лера прошмыгнула мимо спальни, стараясь даже не смотреть в сторону кровати. Прошла на кухню и неуклюже поставила на плиту чайник, чуть не окатив себя ледяной водой. Чайник был старый, ещё мамин. Их электрический некстати сломался на прошлой неделе. Её руки нашли себе занятие сразу же, чтобы хоть немного оживить всё ещё сонный разум. По сковородке растекались разбитые яйца, а в голове никак не укладывалась мысль. То ли дело было в выпитом вчера бокале вина, то ли в явном, но уже привычном для неё недосыпе, но утро сегодня было каким-то неправильным: всё валилось из рук и плыло перед глазами. И подъём с постели в этот раз показался целым испытанием. Хотя этому виной был, скорее, Игорь, цеплявшийся за её руку с сонным упорством. Лера улыбнулась. Из спальни послышался шорох и тихий, но протяжный зевок. Через мгновение вспыхнул свет и снова скрипнула дверь ванной. На этот раз уже громче, ничьим сном больше не сдерживаемая. Опять зашумела вода, приятно отдаваясь во всё ещё засыпающем сознании. Игорь вышел на кухню минут через десять с мокрыми волосами и полотенцем на шее. Остановился прямо перед столом, с ухмылкой разминая затёкшую шею. Лера искоса взглянула на него, собирая в кучу осколки кружки, которую уже успела разбить, пока насыпала в неё свою добрую долю растворимого кофе. Даже кофемашину было включать отчего-то лень, что уж говорить о том, чтобы приготовить что-то лучше омлета, уже давно разложенного по тарелкам. Она аккуратно взяла последний осколок и бросила его в мусорку. Выпрямилась, опираясь на столешницу. Игорь смотрел на неё заспанными, но удивительно счастливыми глазами, на дне которых нежной зеленью светилась улыбка. Смотрел, не отрываясь, пока Лера не обратила на него вопрошающий взгляд. — Что? — Ничего, — отвернулся он. — Нет, ну что? — засмеялась она, рассматривая его в секунду покрасневшие уши. — Я люблю тебя. Уши покраснели ещё сильнее. Он сел за стол, следя за её загоревшимися глазами. Лера подошла ближе. Провела рукой по спутанным волосам, коснулась щеки. Игорь извернулся, поцелуем припадая к её запястью. Она опять засмеялась. Где-то завибрировал телефон. В такую рань звонить мог только сумасшедший. Лера не обратила внимания, нагибаясь к Игорю и целуя его в растянувшиеся в улыбке губы. Это всегда будило лучше всякого кофе. Телефон скоро умолк, но в голове вдруг зазвучал какой-то противный свист, заставивший поморщиться, словно от сильной мигрени. — Лерочка, чайник, — прошептал Игорь, кивая на плиту. Чайник. Точно... Она же ставила чайник… Лера открыла глаза, тут же упираясь взглядом в тёмный потолок. На кухне действительно кипел чайник. Её электрический действительно сломался на прошлой неделе. А ещё Игорь действительно был в её квартире, тихо гремя недомытой вчера посудой. Не хотелось ничего знать и ни о чём думать. Ей нужен был Игорь, нужен был рядом, а не на кухне. Они должны были поговорить… Неужели и правда должны? Почему всё не может быть, как во сне? Почему так не может начинаться каждое её утро? Лере надо было встать, собраться, выйти к нему, категорически заявляя, что гештальт закрыт, что она благодарна ему за эту ночь. Что сегодня она взаправду жила, но эта жизнь погибла, как ей и было предрешено. Но голова была тяжёлой, а ноги ватными, и если бы Лера нашла в себе силы дойти до кухни, то сказала бы всё по-другому. Сказала бы правду. О том, что не хочет, чтобы он уходил. О том, что на самом деле по-настоящему хочет только его и будет хотеть до конца жизни. Но она не встала и не сказала, только щурила глаза, пытаясь разглядеть за окном заснеженные крыши домов. Глаза закрывались. Сон настиг её, стоило посуде перестать греметь в раковине. Лера не знала, сколько прошло времени, когда постель рядом прогнулась и тёплая рука коснулась её щеки. Почему-то ей показалось, что Игорь улыбнулся. Хотелось вскочить, показать ему, что она не спит, что ждала его. Утянуть в кровать и уже не отпустить. Он наклонился к ней, накрывая её ладонь своей. Поцеловал в лоб. На пару секунд задержался губами на виске. Прощался. Как умел. — Прости, — вдруг услышала Лера. Голос Игоря сейчас звучал незнакомо, по-чужому. Непривычно глухо. За что? За то, что подарил ей лучшую ночь за долгие годы, или за то, что сбегал, не дожидаясь её пробуждения? Зная, что именно она скажет ему, останься он хоть на миг дольше? — Прости, если когда-нибудь делал больно, — прошептал он, и Лера ощутила влагу на щеке. Игорь не плакал, это была одна единственная слезинка. Их общая, оплакивающая похороненную жизнь. Хотелось открыть глаза, но не получалось. Прошла секунда, прежде чем послышались тихие удаляющиеся шаги. Минута, прежде чем хлопнула дверь. Час, прежде чем Лера всё-таки встала и вышла на кухню, чтобы сразу наткнуться на уже остывший зелёный чай и цепочку на столе. Открыла телефон: на экране светилось пять пропущенных от Стаса, четыре из них висели ещё со вчерашнего вечера. Она перезвонила, глупо оправдываясь тем, что вчера слишком быстро уснула. Надела цепочку и в пару глотков выпила чай. И заплакала, тщетно пытаясь услышать в воздухе знакомый запах лимона.