Сплошной текст

      Меня ведьма сгубила позднею осенью: хвоей сухой в подошву кирзовых сапог вонзилось темное чужое проклятие, свалившее в ворох листьев меня с ног. Был я глупцом, уничтожавшим бежавших прочь от страха остаться во вражьем кольце, дальше от лишений пролетарского быта, обедневшего ещё в самом зародыше. Рвал туннели и поворачивал реки, с ног на голову ставил жизнь, раздавал книги ученые стопками и сжигал лики святых.       Глаз святой смотрел на меня с укоризной, пригодился бы я, мол, он мне говорит. Жаль, что жажда наживы глаза мне застлала: спешил отчитаться со смешком: «Горит!». Я не веровал в магию жизни ни разу, ведь это лишь мрачные сказки старух. В деревенских перекошенных хатах обронил невеждам-крестьянам: «Слух». И однажды, погнавшись за швалью последней, в чуждый лес меня занесло. Я споткнулся внезапно о ворох листьев и упал, упираясь взглядом в Него.       Тонкий шёлк, обхвативший талию пояс, светлая радужка за поволокой глаз, украшения серебряные в прядях волос, лент окантовки яркий атлас. Эта тайна лесная, ступавшая тихо, зверь, затаившийся в тьме чащоб, и я замер, глаза выкатив на это диво, усмирил он вмиг мой горящий норов. Не спеша моя ведьма прошла через реку, едва касаясь носками мокрых камней, обошла меня не стесняясь, усмехнулась невольно: «В деле в разы милей».       Ледяное дыхание смерти окатило меня с головы до ног. Не заметил я: не одни мы — стук костей промытых недалеко. Светлая радужка за глаз поволокой, только глаз не живых — мертвецов, круг вкруг меня и моей тайны. Для него — товарищей, для меня — врагов. Вмиг я вспомнил сказки ребяческие про ведьм за границей Древних Ворот, играющих со смертью — как с жизнью, воинов своих границ и дорог.       Моя ведьма в зелёных одеждах встать мне приказ отдала — как один из скелетов, зачарованный я поднялся с листвой на штанах. И за ним я последовал дальше, как телёнок на привязи за своим палачом, вёл меня нескончаемыми тропами вдаль от родных земель и краев. Он проскальзывал между стволами, сквозь густые ежевики кусты, иногда цеплялись за волосы ярко-алые клена листки. Зацеплялись — и сразу поскальзываясь падали, на секунду касаясь сажени плеч, и от трупа сзади я волнения такого не чувствовал, как от этих природно-тканевых встреч. Шорох листьев прервался грохотом птичьим, и глаза жидким золотом мне залило. На аллею мы вышли в странном обличье: тайна, я и хруст мертвецов.       Но недолго я наслаждался празднично убранным двором: вскоре за мною защелкнулась клетка из прохладно-железных прутков.       В темноте чужого подвала мне частенько являлись мертвецы: то красна девица с косой русой, то профессор, годящийся мне в отцы. В мой рассудок пришло: эка коллекция! Собирал наверняка со всей страны. Только когда вошла моя ведьма и спросил я, получил неверный ответ: все скелеты — мои.       «Я и знать не хочу, кто в подвале, кто является тебе, в яви ль, во сне, ведь искусство мое — кристально чистое: оно без плоти и без личностей. Мертвецы, захороненные сотню лет ли, две ли, вызванные молитвами и нуждой — это лишь отправленные предками отпечатки, служащие в темные времена нам свечой. А твои мертвецы — словно живые, словно выцарапать готовы тебе глаза. Я не буду судить тебя — сам не безгрешен, но когда-нибудь ты предстанешь под очи суда».       «Но послушай, Лим, — говорю я, — Я не чернокнижник, не ведьма, не маг, и откуда взялись в замкнутом здании мертвецы, которых ты не вызывал?»       Смешок грустный был мне ответом, и тогда, чуть помедлив, он мне пояснил: «Нет нужды в гримуаре ведьминском, чтоб призвать чертовщину на грехи».       За собой я тогда не видел ни капли чёрных дел или грязных грехов, все для Родины и для родной Партии, все, чтобы жить было Граццкану хорошо. Но кому — хорошо? Этим вопросом я задался лишь в самом конце. Не когда полубезумным я был вытащен на куски земли, впившиеся в пальцы. Не когда я встретил другие, поволокой закрытые серой радужки глаз, вытащенной за косы ведьмы, связанной по всему телу в её же атлас. Не когда я украл его из Красного леса, подписав с Императором неравный договор. Мне ценнее был Хозяин скелетов, чем ещё одна сотня гектаров лесов. Не когда я встал за мягкое кресло Лидера партии и любимой страны. Не когда из-под моего пера вырывалась подпись, тот же приказ «горит». Не когда я увидел казнокрадов, ржавчиной опоясавших Политбюро: не безгрешен я, каюсь, и сам к рукам прибрал плохо валяющийся госзаказ на метро.       Я задался этим безумным и глупым вопросом лишь когда граница ворот погрузилась в покой. Прислонив черновласую голову, лимский народ признался себе, что я — Граццканский герой, и не крал я юнца из столицы опального, он законный пленник, трофей мой. Благо, лимы, поддерживающие рабство, не роптали на мой интерес такой.       Я хотел все признания тайного: как он вызвал тех мертвецов. Вдруг я смогу пополнить армию, создав отряд древних молодцов?       И однажды проходясь по проспекту, я увидел объявление на стене: «Я ищу своего жениха пропавшего, отдам все, лишь вернуть потерянное себе». На потрепанной фотографии улыбающаяся ведьма моя. Я недавно её видел — в подвале, замурованной в белых стенах. Она выла волком и причитала в белых завязках, все скучала по своей родне. Только не знала одной детали: что её родина радостно отдала её мне. Проклинала, когда я её касался, заставляя признать, что мертвецы в темноте не мои. Перекошенное светлое лико отвергало все это. «Тогда — сиди».       Я заметил девицу неподалёку: лимские косы и стопка бумаг. В скромном платье она развешивала объявления «Пропал лимский маг». На руках — лишь кольцо-обещание, нет следа других обручальных колец. Сколько ищет она? Лет пятнадцать, наверное, мою личную ведьму, упрятанную в колодец.       Лет пятнадцать прошло? Как летит время! Он бы мог уже вырастить своих детей. Может, забыл бы искусство мертвечье и не слал бы ко мне убитых людей.       Проходящие мимо прохожие оглядывались на девицу с косой стаей тетерь. Я же видел её глаза — хотя и чужие, словно все, кто записан в графу потерь. И девица с косой русой, и профессор, годящийся мне в отцы, и старик, закрывающий собой церковь — все, чьи я видел бесславные концы.       Зазвучал в моих ушах жестоким набатом безумный смех белых стен, радостно мстя: «Я не буду судить тебя — сам не безгрешен, но когда-нибудь уже ты предстанешь под очи суда».       Вот он суд: сердце в горле застряло под напряженным взором лимских глаз. Я поперхнулся воздухом затхлым, как в морге, забитом теми, кого враг не спас. Я осел на асфальт потеплевший и не видел подбежавших ко мне молодцов. Я смотрел на девицу и объявление, слыша скелетов хруст шагов.       Меня ведьма сгубила позднею осенью: горстью костей, перемолотых в некролог, вонзилось темное чужое проклятие, свалившее в море крови меня с ног.