Стихотворный текст

Меня ведьма сгубила позднею осенью: Хвоей сухой в подошву кирзовых сапог Вонзилось тёмное чужое проклятие, Свалившее в ворох листьев меня с ног. Был я глупцом, уничтожавшим бежавших Прочь от страха остаться во вражьем кольце, Дальше от лишений пролетарского быта, Обедневшего ещё в самом зародыше. Рвал туннели и поворачивал реки, С ног на голову ставил жизнь, Раздавал книги учёные стопками И сжигал лики святых. Глаз святой смотрел на меня с укоризной: Пригодился бы я, мол, он мне говорит. Жаль, что жажда наживы глаза мне застлала, Спешил отчитаться со смешком: «Горит!» Я не веровал в магию жизни ни разу, Ведь это лишь мрачные сказки старух. В деревенских перекошенных хатах Обронил невеждам-крестьянам: «Слух». И однажды, погнавшись за швалью последней, В чуждый лес меня занесло. Я споткнулся внезапно о ворох листьев И упал, упираясь взглядом в Него. Тонкий шёлк, обхвативший талию пояс, Светлая радужка за поволокой глаз, Украшения серебряные в прядях волос, Лент окантовки яркий атлас. Эта тайна лесная, ступавшая тихо, Зверь, затаившийся в тьме чащоб. Я замер, глаза выкатив на это диво, Усмирил он вмиг мой горящий норов. Не спеша моя ведьма прошла через реку, Едва касаясь носками мокрых камней. Обошла меня, не стесняясь, Усмехнулась невольно: «В деле в разы милей». Ледяное дыхание смерти Окатило меня с головы до ног. Не заметил я: не одни мы — Стук костей промытых недалеко. Светлая радужка за глаз поволокой, Только глаз не живых — мертвецов. Круг вкруг меня и моей тайны, Для него — товарищей, для меня — врагов. Вмиг я вспомнил сказки ребяческие Про ведьм за границей Древних Ворот, Играющих со смертью, как с жизнью, Воинов своих границ и дорог. Моя ведьма в зелёных одеждах Встать мне приказ отдала. Как один из скелетов, зачарованный, Я поднялся с листвой на штанах. И за ним я последовал дальше, Как телёнок на привязи за своим палачом. Вёл меня нескончаемыми тропами Вдаль от родных земель и краёв. Он проскальзывал между стволами, Сквозь густые ежевики кусты. Иногда цеплялись за волосы Ярко-алые клёна листки. Зацеплялись и, сразу поскальзываясь, падали, На секунду касаясь сажени плеч. И от трупа сзади я волнения такого не чувствовал, Как от этих природно-тканевых встреч. Шорох листьев прервался грохотом птичьим, И глаза жидким золотом мне залило. На аллею мы вышли в странном обличье: Тайна, я и хруст мертвецов. Но недолго я наслаждался Празднично убранным двором: Вскоре за мною защёлкнулась клетка Из прохладно-железных прутков. В темноте чужого подвала Мне частенько являлись мертвецы: То красна девица с косой русой, То профессор, годящийся мне в отцы. В мой рассудок пришло: эка коллекция! Собирал, наверняка, со всей страны. Только когда вошла моя ведьма, И спросил я, получил неверный ответ: "Все скелеты — мои". "Я и знать не хочу, кто в подвале, Кто является тебе, в яви ль, во сне. Ведь искусство мое — кристально чистое, Оно без плоти и без личностей. Мертвецы, захороненные сотню лет ли, Две ли, вызванные молитвами и нуждой, Это лишь отправленные предками отпечатки, Служащие в тёмные времена нам свечой. А твои мертвецы — словно живые, Словно выцарапать готовы тебе глаза. Я не буду судить тебя — сам не безгрешен, Но когда-нибудь ты предстанешь под очи суда". "Но послушай, Лим, — говорю я, — Я не чернокнижник, не ведьма, не маг. И откуда взялись в замкнутом здании Мертвецы, которых ты не вызывал?" Смешок грустный был мне ответом, И тогда, чуть помедлив, он мне пояснил: "Нет нужды в гримуаре ведьминском, Чтоб призвать чертовщину на грехи". За собой я тогда не видел ни капли Чёрных дел или грязных грехов, Всё для Родины и для родной Партии, Всё, чтобы жить было Граццкану хорошо. Но кому — хорошо? Этим вопросом Я задался лишь в самом конце. Не когда полубезумным я был вытащен На куски земли, впившиеся в пальцы. Не когда я встретил другие, Поволокой закрытые серой радужки глаз, Вытащенной за косы ведьмы, Связанной по всему телу в её же атлас. Не когда я украл его из Красного леса, Подписав с Императором неравный договор. Мне ценнее был Хозяин скелетов, Чем ещё одна сотня гектаров лесов. Не когда я встал за мягкое кресло Лидера партии и любимой страны. Не когда из-под моего пера вырывалась Подпись, тот же приказ: "горит". Не когда я увидел казнокрадов, Ржавчиной опоясавших Политбюро. Не безгрешен я, каюсь, и сам к рукам прибрал Плохо валяющийся госзаказ на метро. Я задался этим безумным и глупым вопросом, Лишь когда граница Ворот погрузилась в покой. Прислонив черновласую голову, лимский народ Признался себе, что я — Граццканский герой. И не крал я юнца из столицы опального, Он законный пленник, трофей мой. Благо, лимы, поддерживающие рабство, Не роптали на мой интерес такой. Я хотел все признания тайного: Как он вызвал тех мертвецов. Вдруг я смогу пополнить армию, Создав отряд древних молодцов? И однажды, проходясь по проспекту, Я увидел объявление на стене: "Я ищу своего жениха пропавшего, Отдам всё, лишь вернуть потерянное себе". На потрёпанной фотографии Улыбающаяся ведьма моя. Я недавно её видел — в подвале, Замурованной в белых стенах. Она выла волком и причитала В белых завязках, всё скучала по своей родне. Только не знала одной детали: Что её Родина радостно отдала её мне. Проклинала, когда я её касался, Заставляя признать, что мертвецы в темноте — Не мои. Перекошенное светлое лико Отвергало всё это. "Тогда — сиди". Я заметил девицу неподалёку: Лимские косы и стопка бумаг. В скромном платье она развешивала Объявления: "Пропал лимский маг". На руках — лишь кольцо-обещание, Нет следа других обручальных колец. Сколько ищет она? Лет пятнадцать, наверное, Мою личную ведьму, упрятанную в колодец. Лет пятнадцать прошло? Как летит время! Он бы мог уже вырастить своих детей. Может, забыл бы искусство мертвечье И не слал бы ко мне убитых людей. Проходящие мимо прохожие Оглядывались на девицу с косой стаей тетерь. Я же видел её глаза — хотя и чужие, словно Все, кто записан в графу потерь. И девица с косой русой, И профессор, годящийся мне в отцы, И старик, закрывающий собой церковь — Все, чьи я видел бесславные концы. Зазвучал в моих ушах жестоким набатом Безумный смех белых стен, радостно мстя: "Я не буду судить тебя — сам не безгрешен, Но когда-нибудь уже ты предстанешь под очи суда". Вот он суд: сердце в горле застряло Под напряжённым взором лимских глаз. Я поперхнулся воздухом затхлым, как в морге, Забитом теми, кого враг не спас. Я осел на асфальт потеплевший И не видел подбежавших ко мне молодцов. Я смотрел на девицу и объявление, Слыша скелетов хруст шагов.