Все директорские кабинеты похожи

Все директорские кабинеты похожи. Массивные столы, чтобы умещать все суперважные документы. Огромные окна, чтобы видеть все, что происходит во дворе. Внушительное кресло, чтобы вмещать внушительный директорский зад. – Кевин довольно сильно ударил того мальчика, мисс Дэй. – Вы, надеюсь, помните, что драка требует двух участников и что нормальные дети не лупят других детей просто так. – Мисс Дэй. – «Тот мальчик» – это все еще малютка Роджер, который вытворил с рюкзаком Кевина сами помните что? – Мы уже говорили об этом. У Роджера есть некоторые особенности здоровья, которые вынуждают нас быть снисходительнее. – А выглядит так, словно мать Роджера не справляется с его воспитанием, – отрезает Кейли. Нет, честное слово, она не собиралась сегодня ругаться с этими женщинами, с которых сыплется мел вперемешку с песком, но это не она начала. – И с тем, чтобы предоставить этому особенному ребенку необходимую помощь. Опеке не пора заинтересоваться, куда уходит социальное пособие? Их тут трое, две меловые великанши и щеночек. Директриса мисс Диккенс – розовый пиджак, грозящий лопнуть на груди, белесые куцые брови, крупные стеклянные бусы, выбеленные овечьи кудряшки. Вазочка с конфетами справа, солнечная фотография в уродливой рамке с чьими-то улыбчивыми личиками слева. Школьный психолог, которую все зовут просто по имени, Вайолет. Такая же необъятная, но по ней не скажешь хотя бы, что она пересмотрела рекламу Барби. И учительница Кевина, молоденькая Рейчел, любительница спектаклей и аппликаций. – Давайте сделаем паузу, – предлагает Вайолет. У нее низкий, неторопливый голос человека, привыкшего общаться с упрямыми идиотами. – Мы собрались сегодня, не чтобы говорить о Роджере. – Именно, – поддакивает директриса, – нас волнует эта драка. Она не первая, даже не вторая, уже можно говорить, знаете ли, о склонности… Я бы не говорила так откровенно, но в этот раз я была свидетелем, и честное слово, это было очень пугающе, мне пришлось буквально силой держать этого ребенка… То есть, Кевина… После того, как мы развели мальчиков, он был просто неспособен успокоиться… Вайолет тихо кашляет, но поздно. – Простите, – вежливо улыбается Кейли. – Вы только что сказали, что прикасались к моему ребенку? И не просто прикасались, а удерживали? – Думаю, мисс Диккенс выразилась не совсем корректно, – вмешивается Вайолет, подаваясь вперед, но массивные столы не позволяют таких маневров. Кейли все равно видит чуть смутившуюся розовую гигантшу. – Думаю, мисс Диккенс выразилась корректно. Мне стоит поискать у Кевина синяки? – Мисс Дэй, разговор зашел не совсем… – А по-моему, он зашел туда, куда нужно. Мало того, что вы не в состоянии оградить детей от выходок вашего особенного ребенка, и сделаю ремарку, что мне абсолютно плевать на его диагноз, никто не выбирает родиться с проблемами, но включить такого ребенка в коллектив – обязанность взрослых. И я пока не вижу, чтобы вы в этом преуспели. Прости, Рейчел, милая, у меня нет к тебе претензий, это твой первый год после университета, не все сразу. Но у всех остальных тут по тридцать лет опыта. И эти люди с тридцатью годами опыта позволяют маленькому особенному поганцу плевать в еду других детей, воровать их вещи, дергать их за волосы и мочиться в их шкафчики. И кроме того, позволяют себе хватать чужих детей. – Необходимо было разнять драку! – рявкает директриса, нервно дергая тугие бусы. – Не передергивайте! – Я не жалуюсь на память. Вы сказали, что это было «после». – Потому что ваш невменяемый ребенок вырывался! – А вы хотели бы, чтобы я учила своего невменяемого ребенка молча стоять, когда какие-то чокнутые тетки его тискают? – О боже, – шепчет Рейчел, распахнув влажные оленьи глаза, – боже, давайте не будем ругаться, давайте просто поговорим… Кейли мечтает кинуть в директрису стул. Директриса, судя по тому, как злобно сощурились и без того узкие отекшие глаза, мечтает о том же. Не то чтобы у них с первого дня не задалось, но Кейли прекрасно помнит собеседование и подробные вопросы про отца ребенка и вежливое сахарное «ах, мать-одиночка, все ясно». – Мы всего лишь хотели донести, что Кевину, возможно, не хватает внимания, – Рейчел пользуется паузой и торопливо выплескивает все, что надеется успеть. – Он чудесный, я его очень люблю, но он очень эмоциональный, и ему правда тяжело иногда справиться с тем, что на него накатывает, и это ничего страшного, это бывает, но так часто, по статистике, бывает с детьми, которым не хватает дома эмоционального общения, в этом деле ведь тоже нужен опыт, нас учат родители, как справляться с обидой, злостью, с грустью, нам показывают пример, помогают понять, что с нами происходит, и тогда нам легче, когда появляется… – Провоцирующий фактор, – перехватывает инициативу Вайолет. – Мы хотели предложить вам брошюру от нашей психологической службы и проинформировать, что у нас есть возможность провести пару консультаций для вас и Кевина. Толстым указательным пальцем она пододвигает ближе к Кейли небесно-голубую брошюру, с которой улыбается довольный рисованный ребенок. – Мы не виним Кевина за драку, – добавляет Рейчел почти извиняющимся тоном. Вздрагивает, когда директриса громко и многозначительно хмыкает. – Ну, я не виню… Обычно он защищает других детей. Просто, понимаете, и это может быть проблемой, с защитой тоже можно переборщить. Злиться на Рейчел совершенно невозможно. Она трясется над всеми двадцатью детишками, как будто они ее любимые цыплята, и это по-своему трогательно. Кейли убирает брошюру в сумку, не читая, и поднимает взгляд на директрису. – Мисс Диккенс. Если я узнаю, что кто-либо еще из ваших сотрудников распускает руки, я вспомню и этот случай. И поверьте, я буду достаточно упорна, чтобы ситуацию не спустили на тормозах. И разберитесь с этим маленьким аутистом. Я не эксперт, но вроде бы им полагаются ассистенты. Потратьте бюджет школы на это, а не на новую краску в спортзале. Кевин сидит на перилах, подставив макушку солнцу, и сосредоточенно болтает ногами. За полчаса не сдвинулся с места или успел уже облазить всё вокруг и вернуться? – Идем, – говорит Кейли, притормаживая только для того, чтобы убедиться, что Кевин соизволит услышать и слезть. – По дороге расскажешь мне, какого черта ты лезешь к больному ребенку и кто тебя учил так делать. – Мне надо замок забрать, – Кевин спрыгивает, но двигаться следом не спешит. – Какой еще замок? – Из класса. Поделка. – Заберешь завтра. Кевин упрямо разглядывает ступеньки. – Все забрали сегодня. – А ты что делал в это время? План драки рисовал на салфетке? – Я забыл. – Мы об этом говорили. Забыл – наслаждайся последствиями. Всё, идем. Школьная лестница длинная и дурацкая. Широкие низкие ступеньки усыпаны фантиками и ошметками чьей-то разодранной домашки. У ворот топчутся нетерпеливые взрослые, ожидая отпрысков, на автобусной остановке в двух шагах курят самые наглые старшеклассники, пошвыряв рюкзаки на землю. У ворот Кейли смотрит на часы. Чуть меньше двух часов до первой тренировки. Можно успеть заехать пообедать. Делать крюк до дома смысла нет. – Давай поживее, – торопит Кейли, подталкивая Кевина к машине. Он тащится так, будто это дорога на казнь. На капоте дремлет уличный кот, не реагируя ни на шум дороги, ни на писклявые возгласы малышей, сгрудившихся на тротуаре и парализовавших пешеходное движение. Кевин окидывает их взглядом, равнодушно смотрит на кота и молча уходит к задней двери. Дожидается звука отключенной сигнализации, забирается на сидение. Кот встряхивается, зевает во всю пасть и лениво спрыгивает в толпу детишек, горделиво задрав хвост. Хлопок водительской двери заглушает детские голоса. Поворот ключа, рычание мотора. Заглянув в зеркало, Кейли обнаруживает, что Кевин, прикусив губу, самозабвенно заливается слезами. Укол сочувствия она игнорирует и только напоминает: – Пристегнись. Разговор про поганца Роджера приходится отложить, потому что всю дорогу до кафе Кевин поливает слезами заднее сидение, а в кафе устраивает голодную забастовку и доводит Кейли до той стадии гнева, на которой она предпочитает не открывать рот и не делать резких движений, чтобы не сорваться. Поэтому едят они молча, и порция Кевина остается наполовину нетронутой. Дело, конечно, не только в Кевине. Нет, его эти спонтанные капризы – вечная головная боль, но опыт показывает, что капризы, взбрыки и приступы наглости – это куда лучше, чем звенящая гладкая послушность, которую демонстрируют иногда другие дети. Те, что никогда не жалуются, если подвернули ногу, и не могут ответить потом на вопрос, какого хрена. Те, что редко смотрят в глаза и у кого самая популярная фраза в словаре – это «да, мэм». К студенчеству все эти детали смазывались, не присмотришься – не заметишь, но юниоры, эти дурацкие мальчишки и девчонки, не умеющие еще ничего спрятать на своих лицах, позволяли быстро определить самых нахальных и самых тихих. Частенько оказывалось, что проблемы у них одни и те же, и стиль поведения – всего лишь способ справиться. Дешевый выпендреж или полное послушание. Кевину последнее уж точно не грозит. И все-таки дело не в нем. Дурацкая школьная драка не стоила и половины той злости, что кипела внутри, пока Кейли насаживала на вилку кусок картофелины. А вот все остальное – стоило. «Возможно, не хватает внимания». Бред, но если смотреть правде в глаза, а Кейли старалась так и делать, не изобретая способы самоуспокоения, то правдивости в этом предположении столько же, сколько бредовости. Торопливые домашние завтраки, частые перелеты, многочасовые тренировки – это не то же самое, что походы в зоопарк и к соседям на барбекю. Кевин смотрит в стакан с соком так, словно там – вода из лужи. – Боже мой, – говорит Кейли, – он не отравлен, пей уже и поехали. Первую тренировку Кевин проводит с книжками в руках, устроившись на трибунах, и сегодня обходится без единой жалобы. Ни одного «я тоже могу», раздраженного вздоха, недовольного взгляда. Чиркает что-то в тетради, грызет карандаш и даже не поднимает глаза. Вторую – в тренировочном зале, куда юниоры перебираются после пятнадцатиминутного перерыва, но и там кажется, что особого дела до происходящего Кевину нет. Он шнурует кроссовки так долго, будто вяжет там скаутские узлы. – Тухляк ты сегодня, – весельчак Джерри пихает его под ребра и отпрыгивает, готовясь к ответной атаке, но ее нет. – Эй, Кевин, ты чего? Кевин пожимает плечами. – Проведешь для нас разминку? – не сдается Джерри. – Или давай вместе? – Не хочу. – Ну ладно, – поразмыслив, Джерри треплет его по макушке и отстает. Все полтора часа в зале Кевин изображает самого тихого ребенка в мире, и под конец это начинает на самом деле напрягать. Из раздевалки он долго не выходит. Кейли успевает попрощаться со всеми юниорами, перекинуться парой слов с тревожными мамочками, поджидающими у выхода, отнять у Джерри банку энергетика, которую тот не додумался припрятать в рюкзак, и влепить ему двадцать штрафных километров в качестве допуска к следующей тренировке, а Кевин все не торопится появляться. В раздевалке воняет носками, едким дезодорантом и фруктовым мылом. Еще один энергетик кокетливо смотрит со скамейки, обещая Джерри еще партию санкций. На вешалке – чья-то забытая толстовка. – Кевин? Никто не откликается. Кейли приходится дойти практически до входа в душевые, чтобы обнаружить Кевина сидящим на скамейке – все еще в спортивном, с закинутым на плечо полотенцем, в одном кроссовке. Второй, варварски снятый, валяется в двух шагах. Ну и как это понимать, хочет спросить Кейли, но Кевин успевает первым: – Я не хочу. Тихо, почти не размыкая губ. Шагнув ближе, Кейли понимает, что он опять льет слезы. Но черт с ними, со слезами. Он сжал кулаки так, что они подрагивают, и весь напрягся так, словно ждет, что потолок рухнет ему на голову. Это не очередной приступ глупых драм. Кейли опускается на колени рядом. Кевин переводит на нее взгляд, переживает приступ дрожи и срывающимся шепотом уточняет: – Уже сейчас? – Ты о чем? Кейли вытирает большим пальцем его слезы, поочередно с каждой щеки, но становится только хуже – Кевин начинает рыдать по-настоящему, сотрясаясь всем телом. Ни о каких ответах уже и речи не идет, он в таком состоянии не выдаст ничего, кроме бессвязной ерунды. Ох, ребенок. Кейли пересаживается на скамью и обнимает Кевина за плечи, притягивая ближе, прижимается носом к вздрагивающей макушке. – Ну все. Успокаивайся. Все хорошо. Тихо, тихо. Тихо. Это длится еще несколько минут. Душная раздевалка, рваные рыдания, успокаивающая ерунда, не несущая никакого смысла; как глупые детские колыбельные. Когда Кевин наконец затихает, продолжая цепляться за край тренерской куртки Кейли, она аккуратно отводит с его лба челку. – Ну и что это было? Кевин долго молчит, прежде чем буркнуть: – Не уходи сразу. Да что еще за хренотень. Терпение, растекшееся благостным бесконечным морем, вновь превращается в несколько драгоценных капель, и одна из них падает в невидимую бездну. Кейли отстраняет Кевина, некрепко берет за подбородок. – Куда, по-твоему, я должна уйти? Кевин хмурится и упрямо выворачивается. Объясняет, как будто какой-то дурочке: – Когда приедет социальная служба, ты уйдешь. Так всегда бывает. Так. – И зачем им приезжать, интересно? – Не знаю. Потому что ты меня не воспитываешь. Они забирают детей и отдают в другие семьи. Там… Тем, которые с ними справляются. А ты никого никогда больше не сможешь растить, у тебя будет специальная отметка. – Кевин. Что. Еще. За хренотень? – Мне ты не разрешаешь ругаться. – Замолкни и отвечай, где ты услышал эту… Это. – Я не смогу ответить, если замолчу. – Кевин! – Мисс Диккенс сказала, – он шмыгает носом и скидывает с ноги кроссовок. Ах, мисс Диккенс. – Вот гребаная старая ведьма! – шипит Кейли в сердцах и, подобрав с пола упавшее полотенце, комкает в руках. – А ты какого черта слушаешь весь идиотский бред, какой тебе говорят?! Кевин моргает. – Она… директор. – Она не директор, она… Так, ладно, Кейли. Выдохни. Вы-дох-ни. – Гребаная старая ведьма? – подсказывает Кевин, с заметным интересом обкатывая на языке новую формулу, и обиженно ойкает, когда Кейли несильно хлопает его по коленям полотенцем. – Не смей это когда-либо повторять. – Но это ты сказала! – Ты меня не услышал? – Ну и ладно, – бурчит Кевин и демонстративно отодвигается. Долго сохранять молчание у него, конечно, не выходит. – Так это точно неправда? Про эту службу. – Послушай-ка меня. – Кейли резко поднимается, чтобы опуститься на корточки перед Кевином и крепко стиснуть его ладони. – Хорошенько запомни. Никто. И никогда. Не сможет просто так явиться и тебя забрать. Мне жаль, что ты так рано столкнулся с идиотами-взрослыми, но в том, что сказала тебе эта женщина, ни грамма правды. Мы семья, и ты здесь в полной безопасности. Ты меня понял? Диккенс хотела тебя напугать, чтобы ты больше не бил этого засранца. И я серьезно, Кевин, если ты назовешь ее ведьмой… – А если она не услышит? – в глазах Кевина мелькают знакомые нахальные огоньки, и Кейли, закатив глаза, встает. – Все, иди в душ. – Ты не будешь ругаться за Роджера? – Буду. И это не смешно, Кевин. Он не выбирал родиться с проблемами. А ты ведешь себя, как мелкий говнюк. Все, брысь. Выйдя из раздевалки, Кейли опускает монетку в кофейный автомат и, пока уставшая машина исторгает из себя молочную пенку, достает из сумки планер. Завтрашнее утро выглядит как лоскутное одеяло из скучных, но важных дел, но от чего-то все-таки придется избавиться, чтобы навестить ведьму – боже, директрису, директрису – еще раз.