пролог (0).

❝ Заглянув в душу большинства из нас,

ты увидишь мерзость,

разрывающую на части

яростнее самого свирепого хищника. ❞

Санкт-Петербург.

Дневник Валери Ланской. 12. 11. 1996 Холод. Ночь. Темнота. Дождь. Одиночество. Какие ещё стоит привести синонимы к слову «Мрак», чтобы понять, что он нас окружает? Забвение. Вот главный синоним. Он тише, но вернее. Он не рвёт, как хищник из той цитаты, он растворяет. День за днём, капля за каплей. Стирает контуры зданий за окном, стирает черты лиц в метро, стирает смысл слов в разговорах. Я смотрю на Неву, и она не течёт — она стоит, как чёрное зеркало, в котором тонет город. В нём тону я. Это не просто темнота. Это Туман, который проник внутрь черепа. Он застилает память. Я пытаюсь вспомнить солнечный день, тепло на коже — и вижу только блеклую открытку, подделку. Настоящим кажется только вот это: скрип ветра в раме, сырость, проедающая кости, и тиканье часов, отмеряющих время до чего-то неотвратимого и пустого. И Тишина. Но не мирная. А та, что гудит в ушах после крика. После всех тех слов, что не были сказаны, после вопросов, повисших в воздухе этой комнаты. В этой тишине слышно, как нарастает ярость того самого внутреннего хищника. Он рыщет впотьмах, натыкаясь на стены давних обид и страхов. Иногда он воет. Чаще — просто дышит за спиной. Я думаю, тот, кто написал про мерзость в душе, был сентиментален. Настоящий мрак — не драматичен. Он банален. Это Усталость, ставшая твоей тканью. Это взгляд в окно, из которого некуда идти. Это чашка остывшего чая, которую лень допить. Петербург — идеальная модель для этого. Он не злой, он равнодушный. Он — холодный, прекрасный саркофаг для чувств. И я, кажется, начинаю любить этот мрак. Потому что в нём ничего не надо притворяться. В нём можно просто быть этой пустотой, этой частью ночи, этой каплей на стекле. Мрак — это когда перестаёшь искать свет. Но почему же тогда я всё ещё веду этот дневник? Кричу в беззвучный космос этих страниц? Может, это последний рефлекс — царапать стену темницы, чтобы услышать хоть какой-то звук. Хотя бы звук собственных ногтей. Завтра будет то же самое. И послезавтра. Синонимы исчерпаны. Остался только Факт.

⤛ ⤜ ✽ ⤛ ⤜

14. 11. 1996 Дождь не кончился. Он стал постоянным состоянием мира. Не явлением, а фоном, на котором всё происходит. Вернее, не происходит ничего. Сегодня пыталась выйти. Дошла до угла и вернулась. Город был похож на проявленную, но смытую фотографию. Серые люди, серое небо, серый свет, падающий с неба, будто его тоже фильтруют через слой грязного льда. Зонты — как чёрные парашюты, несущие людей вниз, а не замедляющие падение. Нашла новый синоним. Застой. Вода в каналах не просто чёрная. Она неподвижная. В ней отражаются огни, но они не колышутся — они застыли, как гвозди, вбитые в водяной гроб. У меня внутри тот же застой. Мысли вязнут, как в холодной патоке. Чувства приходят с опозданием на три дня, как письма, потерявшие актуальность. Иногда кажется, что я не пишу этот дневник. Его пишет за меня этот холод. Эти стены. Этот запах старой книги, плесени и пыли, который уже стал частью моего дыхания. Он — соавтор. Он подсказывает слова: беспросветность, оцепенение, сплин. Я ловлю себя на том, что часами смотрю на трещину в потолке. Она — самое интересное, что происходит в моей жизни. Она медленно растёт. Иногда, в полной тишине, мне слышится её тихий, сухой хруст. Так раскрывается бутон. Так ломается кость. Мы с ней — одно целое. Моё сознание — это трещина в сером потолке бытия. Пыталась читать. Слова соскальзывают с глаз, не задерживаясь в сознании. Смысл улетучивается, остаются только буквы — чёрные крючки на белой бумаге. Как муравьи. Бесполезные. Говорят, утопающие хватаются за соломинку. Я, кажется, уже на дне. И соломинки здесь нет. Есть только ил. Он мягкий, он обволакивает, он не требует движений. В нём почти уютно. Не нужно бороться. Нужно просто позволить себе стать частью этого тихого, холодного, тёмного мира навсегда. Мой внутренний хищник уснул. Он устал рычать в пустоту. Теперь он просто лежит в углу моей души, свернувшись клубком, и дышит ровно, в такт каплям за окном. Мы друг другу не мешаем. Мы просто ждём. Неизвестно чего. Может быть, весны. Но я уже почти не верю, что она существует. Это сказка для других людей. Для тех, у кого в крови ещё есть немного солнца. У меня его нет. У меня только ноябрь. Бесконечный. Внутренний и внешний. И дождь, который стучит по крыше, отбивая один и тот же ритм: тише-тише-тише-тише.

⤛ ⤜ ✽ ⤛ ⤜

17. 11. ️1996. Тишина раскололась. Сегодня ночью проснулась от звука, которого не было. От эха без исходного крика. Он висел в воздухе, густой и вибрирующий, будто кто-то разбил колокол где-то очень далеко, а волны стеклянного грома докатились только до меня. Встала, подошла к окну. Напротив, в таком же тёмном окне, стояла тёмная же фигура. Смотрела. Мы смотрели друг на друга через колодец двора-колодца. Две одинокие точки в пустоте. Потом я поняла — это моё отражение в чужом стекле. Или чьё-то — в моём. Неважно. Это был диалог, единственно возможный здесь. Без слов. Без жестов. Просто признание: «Я вижу тебя. Ты тоже здесь застряла». Утром обнаружила на подоконнике мёрзлую муху. Совершенную, будто из стекла. Она выбралась весной, чтобы умереть в ноябре. Не смогла перезимовать в щели. Её крылья были в инее. Я тронула пером ручки — она не шевельнулась. Не упала. Примёрзла. Прикованность. Вот ещё один синоним. Не к чему-то большому и страшному. К подоконнику. К привычке. К взгляду в одну точку. Пыталась зажечь свечу. Пламя колыхалось жалко и нервно, отливая синим в основании, как будто ему холодно. Оно не освещало комнату. Оно лишь подчёркивало густоту темноты вокруг, делало её осязаемой, бархатной. Я задула его. Лучше полная тьма, чем эта насмешка. Читала сегодня ту самую книгу, откуда эпиграф. «Заглянув в душу...». Поняла, что автор ошибался в конце. Не «разрывающую на части». Хищник не рвёт добычу, когда та уже не сопротивляется. Он её... игнорирует. Подходит, обнюхивает холодную плоть и уходит, разочарованный. Самое страшное — не быть разорванным. А быть невыбранным даже в качестве жертвы. Быть невкусной. Неинтересной. Не стоящей усилий. Может, в этом и есть моё спасение? Стать настолько пустой, настолько прозрачной для этого мира, чтобы он проходил сквозь меня, не задевая. Чтобы дождь лился сквозь плечи. Чтобы ветер гудел в рёбрах, как в пустой печной трубе. Чтобы мысли уплывали, как тот пар от дыхания на стекле, — появились, порисовали что-то причудливое и исчезли, не оставив следа. Я начинаю это чувствовать. Кончики пальцев... они теряют чёткость. Взгляд расфокусируется сам по себе. Звуки доносятся как из-под воды. Слово на сегодня — «растворение». Медленное, безболезненное, как таяние льдинки в чёрной воде Невы. Ни всплеска. Ни кругов на воде. Просто — перестать быть. Но дневник всё ещё здесь. Перо всё ещё скрипит. Значит, где-то там, на дне, ещё теплится маленькое, упрямое «нет». Тише шепота. Холоднее льда. Но оно есть.