глава (1). “сквозь толстое стекло.”

19. 11. 1996 Пришли. Не постучали. Дверь открылась с таким скрипом, будто её век не открывали, хотя я заперлась только вчера. Я не подняла головы от окна, где наблюдала, как очередная капля медленно ползёт по стеклу, сливаясь с другой, становясь тяжелее, неотвратимее, и наконец падала вниз, в невидимую бездну подоконника. Шаги за моей спиной были нерешительными, скрипучими — мужские, на мокрой подошве. — Мисс Ланская? Валери Ланская? — голос был как этот дождь за окном: плоский, лишённый интонаций, как будто его тоже отфильтровали через марлю питерской сырости. Я медленно повернулась. В дверном проёме стоял мужчина. Не молодой, не старый. Его лицо было самым обыкновенным в мире — такое, что забудешь через секунду после того, как отвернёшься. Пальто цвета мокрого асфальта, капли на полах. Он держал в руках не зонт, а сложенную газету, из-под которой сочилась на пол чёрная вода. — Я не ждала гостей, — сказала я, и мой голос прозвучал хрипло, чужим. Я не говорила вслух, кажется, с прошлой недели. — Меня прислали, — ответил он, не сдвигаясь с места. — У вас есть… определённые навыки. Нам нужны эти навыки. «Нам». Кто эти «мы»? Мир снаружи, который я почти забыла? Он казался сейчас таким же далёким и нереальным, как весна. — Навыки ржавеют, — произнесла я, глядя на его промокшие ботинки. — Как и всё остальное. Ищите кого-то другого. — Искали. Вы — последний вариант в списке. В его словах не было оскорбления. Был факт. Такой же холодный и влажный, как воздух в этой комнате. И в этой констатации было что-то… Родственное. Он тоже видел, как всё рассыпается в прах. Не драматизировал, просто констатировал. — Что случилось? — спросила я, к своему удивлению. Внутренний хищник не шевельнулся. Он спал. Но что-то другое — автоматизм, пережиток прошлой жизни, где я что-то решала, куда-то шла — заставило задать вопрос. Мужчина наконец сделал шаг вперёд. Он не стал снимать пальто. Просто вынул из внутреннего кармана фотографию, завернутую в прозрачный полиэтилен. Положил её на стол рядом с недопитой чашкой. — Это нужно найти. Я подошла. Взгляд скользнул по снимку. Фарфоровая кукла. Девочка в старинном платье, с невероятно живыми, стеклянными глазами. Лицо — тонкая работа, почти человеческое, но застывшее в вечной, слегка насмешливой улыбке. Красиво. Хрупко. Бессмысленно. — Игрушка, — сказала я. — Артефакт, — поправил он. — Уникальный. Её украли три дня назад. Из частной коллекции. Владелец хочет её вернуть. Тихо. Без полиции. — Почему я? — Потому что вы были лучшим оперативником в угрозыске. Потому что вы знаете город. И потому что… — он сделал паузу, его взгляд впервые обвёл комнату: трещину на потолке, запотевшее окно, страницы дневника, лежащие открытыми. — Потому что вы никому не расскажете. У вас, кажется, нет никого, кому можно было бы рассказать. Он был прав. Это не было жестокостью. Это было констатацией, как диагноз. И в этой правде было меньше фальши, чем в любом сочувственном взгляде. Я снова посмотрела на фотографию. Кукла смотрела на меня своими стеклянными глазами сквозь полиэтилен и расстояние. Её улыбка казалась знакомой. Такой же отстранённой, холодной и вечной, как улыбка спящего хищника. Она была частью другого мира — мира роскоши, коллекций, страстей к вещам. Мира, который казался теперь театром теней. Но. Но это было движение. Пусть механическое, пусть бессмысленное. Это был выход из комнаты. Это был шанс услышать не тиканье часов, а другие голоса. Пусть лживые. Пусть чужие. — Детали? — спросила я коротко. Мужчина кивнул, и в его гладах мелькнуло нечто похожее на удовлетворение. Он положил на стол толстый конверт. — Всё, что известно. Адрес, откуда пропала. Имена. Предоплата. Остальное — когда вернёте. Он повернулся к двери, его мокрые следы на полу уже начинали расплываться. — И, мисс Ланская? Я подняла взгляд. — Будьте осторожны. Эта кукла… за ней уже идут другие. Не самые приятные люди. — А я разве приятная? — услышала я свой собственный голос, ровный и пустой. Он усмехнулся впервые — быстрой, беззвучной усмешкой. — В том-то и дело, — сказал он и вышел, оставив дверь открытой. Сквозь неё потянуло ледяным коридорным сквозняком, запахом капусты и старости. Я стояла и смотрела на конверт, лежащий на столе, как чужеродный артефакт. Он был жёлтым, кричащим пятном в серой реальности комнаты. Подошла, вскрыла. Пачка денег. Документы. Адрес на Петроградской. И ещё одна фотография — та же кукла, но снятая с другого ракурса. На её фарфоровой шее, почти скрытое кружевами платья, было крошечное, едва заметное пятно. Не дефект. Что-то другое. Что-то тёмное, въевшееся в глазурь. Как родинка. Или как клякса. Я взяла фотографию, поднесла к свету. Пятно отбрасывало лёгкую тень. Оно было не частью росписи. Оно было на поверхности. Как будто куклу чем-то обрызгали. Или на неё что-то капнуло. Внезапно, откуда-то из глубины, из того места, где спал хищник, возникла мысль, чёткая и холодная, как лезвие: «Игрушки не крадут с такой настойчивостью. И за ними не охотятся «неприятные люди». Крадут документы, деньги, оружие. Куклу крадут только тогда, когда она — не кукла». Я опустила фотографию. За окном смеркалось. Серый свет сгущался в фиолетовый, потом в чёрный. Огни на противоположной стороне зажглись, отразились в стоячей воде Невы теми самыми гвоздями, вбитыми в водяной гроб. Завтра нужно будет выйти. Ехать на Петроградскую. Задавать вопросы. Делать вид, что я ещё человек, который что-то может, что-то ищет. Я посмотрела на свои руки. Кончики пальцев всё ещё казались немного размытыми, не совсем моими. Но теперь, когда я сжала их в кулак, под ногтями упруго заныла плоть. Тупая, реальная боль. Мрак за окном был уже не просто фоном. Он стал декорацией. А в декорациях всегда происходит действие. Даже если это действие — просто поиск сломанной игрушки. Я закрыла дневник. Положила сверху перо. Завтра мне понадобится не перо, а что-то другое. Что именно — я пока не знала. Но впервые за много дней я почувствовала не пустоту, а тихое, ледяное любопытство. Что это за пятно на фарфоровой шее? И что,чёрт возьми, такого особенного в этой кукле, что за ней готовы посылать людей в пропахшие плесенью комнаты к полусгнившим существам вроде меня? Ответа не было. Был только сквозняк из открытой двери и тихий, настойчивый стук дождя, отбивающий новый ритм. Готовься-готовься-готовься-готовься.

⤛ ⤜ ✽ ⤛ ⤜

20. 11. 1996 Город встретил меня так, будто я никогда и не уходила в свою комнату. Он просто взял и вставил меня обратно в серую массу, как вкладыш в старую книгу. Все было на своих местах: запах мокрой шерсти и бензина у метро «Горьковская», скользкая брусчатка, голуби, сбившиеся в стаю под карнизом, точно так же, как они делали это три года назад. Я двигалась на автопилоте. Ноги помнили маршрут, тело — как держать плечи сгорбленными против ветра, руки — в карманах тонкого пальто, которое почти не грело. Внутри была странная пустота, не уютная и обволакивающая, как в комнате, а резкая, выхолощенная. Как будто вынули все внутренности и набили ватой. Каждое движение требовало усилия, будто я была куклой на тугой пружине. Адрес привел меня к старому, некогда роскошному особняку недалеко от Кронверкского проспекта. Дом был цвета грязного пепла, с осыпавшейся лепниной и высокими окнами, треть из которых была заколочена досками. Но дверь — тяжелая, дубовая, с блестящей латунной ручкой — говорила о том, что внутри еще теплится жизнь. Дорогая, затворническая жизнь. Мне ответила не служанка, а сам хозяин. Открыл почти сразу, будто ждал за дверью. Петр Сергеевич Воронцов. Шестидесяти с лишним, в идеально отутюженной домашней куртке из темного вельвета, с лицом аристократа-аскета: тонкий нос, высокий лоб, холодные, очень светлые глаза. Он пахнет камфорой, старыми книгами и чем-то еще — сладковатым, лекарственным. — Ланская? Входите. Я ждал, — его голос был тихим, печальным, без ожидаемой нервозности. Он не поинтересовался документами, не взглянул на меня с подозрением. Просто пропустил вперед, в полумрак холла. Внутри было не тепло, но и не холодно. Было консервировано. Воздух стоял неподвижный, насыщенный запахом воска, пыли и того самого сладкого аромата. Как в гробнице. Везде — витрины, полки, столики. За стеклом замерли фарфоровые пастушки и маркизы, китайские драконы, нежные бисквитные балерины. Целый мир, застывший в совершенной, безжизненной тишине. Мой внутренний хищник пошевелился во сне, уловив родственную ноту — здесь все было мертво. Безопасно мертво. — Прошу в кабинет, — Воронцов повел меня через анфиладу комнат. Наши шаги не звучали — поглощались толстыми коврами. Кабинет был меньше,уютнее. Полки с книгами, бюро красного дерева, и… пустая витрина у стены. Основание из бархата, золотая этикетка с надписью «Леди Элеонора. Мейсен, 1898». Под стеклом на бархате лежала только тонкая перчатка из лайки. Женская. Совсем не старинная. — Ее похитили отсюда? — я кивнула на витрину. — Да. Три дня назад. Я ужинал, служанка была в своей комнате. Когда я вернулся сюда около одиннадцати… ее уже не было. — А это? — я указала на перчатку. Тонкие губы Воронцова дрогнули. — Это… не имеет отношения. — Всё имеет отношение, — сказала я без выражения. — Иначе бы ее не оставили как визитную карточку. Или как насмешку. Он медленно опустился в кресло, будто кости его внезапно стали тяжелыми. — Это перчатка моей жены. Она умерла год назад. Я промолчала,давая тишине сделать свою работу. Тишина здесь была другая — густая, настоянная на памяти и потере. Она давила. — Вор взял только куклу? — спросила я через минуту. — Только ее. Ничего больше не тронул. Хотя на полке рядом стоят вещи куда более… материально ценные. — Значит, нужна была именно она. Кто знал о ней? Кто видел? — Немногие. Я не коллекционер-показушник. Ко мне приходят… такие же, как я. Ценители. Единомышленники. — В его глазах мелькнула тень. — Но в последнее время… появились сомнительные личности. Делали предложения. Очень настойчивые. — От кого? — От лица некоего господина Фарфора. Смешная фамилия, не правда ли? Для торговца фарфором. Дэвид Фарфор. Он представляет интересы… зарубежного клиента. Очень щедрого. — И вы отказали? — «Леди Элеонора» не продается. Она была подарком моей жены. Последним. Я подошла к витрине, посмотрела на замок. Следов взлома не было. — У вас есть ключ? — Один. Всегда со мной. — У служанки? У кого-то еще? — Нет. — Значит, либо у вора был мастер-ключ, либо он убедил вас или служанку открыть витрину. Или… — я повернулась к нему, — вы открыли ее сами. Для кого-то. Воронцов побледнел. Его пальцы сжали подлокотники. — В тот вечер… ко мне заходил старый знакомый. Мы выпили коньяку. Он… восхищался коллекцией. Я мог… я мог показать ему куклу. Открыть витрину. Память уже не та. Но я бы никогда не уснул, оставив ее открытой! — Ваш знакомый. Его имя? Он замялся.Дольше, чем следовало. — Леонид Брагин. Он… антиквар. С ним все в порядке. Он друг. — Дайте его адрес. — Мисс Ланская, я нанял вас, чтобы найти куклу, а не устраивать допрос моим друзьям! — Кукла не ушла сама, — сказала я, и мой голос прозвучал плоским, как нож. — Ее взял человек. Который либо знал, как это сделать, либо был вами впущен. Друг или враг — это определит след. Если вы хотите, чтобы я его нашла, не мешайте мне это делать. Мы смотрели друг на друга через мертвый воздух кабинета. В его глазах боролись обида, страх и та самая усталая скорбь, которую я узнавала в себе по утрам. В конце концов, он вздохнул. — Хорошо. Я дам адрес. Но будьте осторожны с Леонидом. Он… нервный человек. И у него свои демоны. Он написал адрес на клочке бумаги старомодным, витиеватым почерком. Пока он писал,мой взгляд упал на полку рядом с бюро. Среди прочих безделушек стояла фотография в серебряной рамке. Молодой Воронцов и красивая женщина с печальными глазами. А между ними, на столе перед ними — та самая кукла, «Леди Элеонора». Но на фотографии на шее у куклы, в том самом месте, было не темное пятно, а… маленький золотой медальон на цепочке. — На кукле было украшение? — спросила я. Воронцов вздрогнул,чуть не уронив перо. — Как… вы узнали? Да. Крошечный золотой медальон. С монограммой. Он… исчез вместе с ней. Как вы… — Догадка, — оборвала я. — Это меняет дело. Вор мог взять куклу именно из-за медальона. Что на нем было? —Инициалы. «Е.В.» Елена Воронцова. Моя жена. —А что внутри? Он опустил глаза. —Это личное. Там был… локон. Детский локон. В голове что-то щелкнуло. Как сдвинулась шестеренка в давно остановившемся механизме. Кукла, локон ребенка, перчатка умершей жены, настойчивые покупатели… Это была не кража. Это было вскрытие. Кто-то искал не фарфор, а то, что было спрятано внутри. Или то, что эта кукла означала. Я взяла бумажку с адресом. — Я начну с вашего друга. И с мистера Фарфора. Мне понадобится контакт на него. — У меня нет. Он находил меня сам. Оставлял визитки. — Воронцов открыл ящик бюро, достал лаконичную белую карточку. На ней было всего два слова: «Дэвид Фарфор» и номер пейджера. Ни адреса, ни названия фирмы. — Он сам выйдет на связь, — сказал Воронцов. — Когда узнает, что вы его ищете. Он… такой человек. Я кивнула, спрятала карточку и бумажку. Прикосновение к реальному делу, к чужой, запутанной жизни, было странным. Оно не разгоняло мой внутренний туман, а лишь оттеняло его. Я была как аквалангист на дне: все действия замедленны, звуки глухие, а собственное сердцебиение гулко отдается в ушах. Воронцов проводил меня до двери. На прощание он сказал, глядя куда-то мимо меня: — Найдите ее, мисс Ланская. Она… последняя нить. Без нее все это, — он махнул рукой в сторону залов с коллекцией, — просто хлам. Просто пыль. Я вышла на улицу. Дождь превратился в колючую морось. Я застегнула пальто, но холод был уже не снаружи. Он шел изнутри, из того самого щелчка, из догадки. Кто-то украл не просто куклу. Кто-то украл последнюю нить. А там, где рвутся нити, начинают расползаться старые швы. И наружу выползает то, что было зашито наспех, много лет назад. У меня в кармане лежали адрес и визитка. Две ниточки. Одна — к старому другу, возможно, предателю. Другая — к тени по имени Фарфор. Я повернула в сторону набережной. Нужно было идти к Брагину. Но сначала… сначала я зашла в первую попавшуюся аптеку и купила самый дешевый бинокль. Инстинкт, глубже мысли. Прежде чем стучать в дверь, нужно посмотреть в окно. И, стоя в холодном тумане на Петроградской стороне, я вдруг поймала себя на мысли: я не хочу возвращаться в свою комнату. Там, в той тишине, не было этой ледяной, бьющей в лицо реальности. Не было этой странной, мучительной зацепки. Мой внутренний хищник открыл один глаз. Принюхался. Он еще не понял,добыча перед ним или что-то иное. Но он уже не спал.

⤛ ⤜ ✽ ⤛ ⤜

Дом Брагина оказался не в парадном доходном доме, а в глубине двора-колодца, в пристройке, напоминающей сарай, обложенный для солидности жёлтым кирпичом. Окна были матовыми от грязи, на одном — картонная заплата. Идеальное место для человека, который не хочет, чтобы его нашли. Или для того, кто прячется. Я встала под аркой напротив, в тени, откуда был виден его вход и одно из окон. Морось превратилась в назойливую изморось, впитывающуюся в ткань пальто. Я подняла бинокль. Дешёвые стёкла всё искажали, добавляли жёлтого оттенка, но это было лучше, чем ничего. В окне светилась тусклая лампочка под абажуром из газетной бумаги. Фигура мужчины мелькала за стеклом, нервная, порывистая. Он ходил взад-вперёд, что-то жестикулировал, разговаривал сам с собой. Или не сам. Возможно, по телефону. Потом он остановился, схватился за голову, потом резко наклонился и исчез из поля зрения, будто что-то поднял с пола. Я перевела дух. Холодный металл бинокля прилип к коже. Нервный человек. Свои демоны. Слова Воронцова звучали теперь не как предостережение, а как диагноз. Брагин не походил на расчётливого вора. Он походил на загнанного зверя. В этот момент дверь его жилища распахнулась. На порог выплеснулся свет и сам Брагин. Невысокий, сутулый, в растянутом свитере. Он озирался по сторонам, как параноик, потом, натянув на голову капюшон, почти побежал в сторону выхода со двора. Не по-воровски скрываясь, а по-больному, суетливо. Инстинкт, ржавый, но ещё работающий, сработал быстрее мысли. Не за ним. Пока он бежит — в его логове пусто. Возможно, ненадолго. Я переждала, пока его фигура не скрылась в арке, и пересекла двор быстрыми, бесшумными шагами. Дверь была не заперта — просто прикрыта. Сердце, которое, казалось, не билось неделями, вдруг застучало с противной силой где-то в горле. Я вошла. Запах ударил в нос — затхлость, пыль, кислое вино, лекарства и что-то ещё, едкое, химическое. Комната была одним пространством, заваленным хламом. Стеклами от рам, старыми газетами, ящиками с болтами. И книгами. Повсюду книги и папки. На единственном относительно свободном столе, под лампой, царил хаос: разобранные часы, лупа, пинцеты, склянки с мутными жидкостями. И крошечные, блестящие на свету обломки фарфора. Он что-то реставрировал. Или разбирал. Мой взгляд скользнул по полкам. Среди хлама стояло несколько приличных вещей: пара икон без окладов, серебряная ложка с вензелем, стеклянный положик. Мелкий антиквар, еле сводящий концы с концами. Не тот уровень, чтобы украсть «Леди Элеонору» у такого паука, как Воронцов. Я подошла к столу. Среди осколков лежала фотография. Старая, потрёпанная. На ней — группа людей у какого-то памятника. Молодой Воронцов, его жена Елена, и между ними… тот самый Брагин, но совсем другой — улыбающийся, уверенный, с прямой спиной. Они выглядели друзьями. Очень близкими друзьями. Рядом с фотографией валялся клочок бумаги, испещрённый бессвязными записями и цифрами. И одно слово, выведенное с нажимом, раз за разом, пока бумага не порвалась: «ФарфорФарфорФарфорФарфор». И ещё один предмет привлёк внимание. Не фарфоровый, а металлический. Маленький, кривой пинцет, кончик которого был испачкан чем-то тёмным, почти чёрным, и липким на вид. Я не стала его трогать. Шаги на лестнице. Быстрые, тяжёлые. Он вернулся. Рано. Я метнулась взглядом по комнате. Спасительного шкафа или занавеси не было. Оставалось только встать спиной к стене, рядом с открытой дверью, в слепой зоне. Дверь распахнулась, ввалился Брагин, тяжело дыша. Он сбросил мокрый капюшон, бормоча что-то себе под нос, и направился прямо к столу. И замер. Его взгляд упал на фотографию, лежавшую не так, как он оставил. Он медленно, очень медленно поднял голову и обвёл комнату взглядом. Глаза, широко раскрытые, налитые кровью, метались по углам. — Кто здесь? — его голос был сиплым, сдавленным. — Выходи. Я знаю, ты здесь. Я сделала шаг из тени. — Здравствуйте, Леонид Ильич. Он отпрянул, словно от призрака, споткнулся о ящик и едва удержался на ногах. Его лицо исказилось паникой. — Кто вы?! Что вам нужно?! — Валери Ланская. Меня нанял Петр Сергеевич. Найти «Леди Элеонору». Имя Воронцова подействовало на него странно. Паника не ушла, но к ней добавилась какая-то горькая, болезненная усмешка. — Петя… нанял детектива? Чтобы найти куклу? — Он фыркнул, но звук вышел сдавленным, истеричным. — Слишком поздно. Всё уже кончено. — Что кончено? — спросила я, оставаясь на месте. Любое резкое движение могло спровоцировать его на что угодно. — Всё! — он взмахнул руками, указывая на весь этот хаос. — Он думает, это про куклу? Он что, совсем с ума сошёл в своём склепе? Это про неё! Про Елену! И про… Он замолчал, сглотнув ком в горле. Его глаза снова забегали. — Вы работаете на него? На Фарфора? — Нет. Я работаю на Воронцова. — Какая разница! — почти взвизгнул он. — Они все в одной связке! Петя просто последний понял… или притворяется, что понял. Игрушка… Эта проклятая игрушка… Она же не для красоты была сделана. Она была свидетельницей. Понимаете? Свидетельницей! Он зашагал по комнате, сдвигая хлам ногами. — Она всё видела. В тот вечер… Когда Елена… — голос его сорвался. Он подошёл к столу, схватил тот самый грязный пинцет, сжал в кулаке. — Он что, вам не сказал? Что там, в медальоне, был не просто локон? Там была правда. Маленькая, скрученная в трубочку бумажка. И она исчезла. Исчезла вместе с куклой! Локон. Бумажка. Правда. Щелчки в голове складывались в подозрительную, уродливую картинку. — Какая правда, Леонид Ильич? Он посмотрел на меня,и в его взгляде было что-то безнадёжное, почти жалостливое. — Вы молоды. Или выглядите молодо. И вам платят. Уходите. Забудьте про куклу, про Петю, про всё это. Это болото. Оно засосёт. Оно уже засосало Елену. И меня засосёт. И этого Фарфора… Он думает, он охотник. А он просто очередная муха на этой липкой бумаге. Он говорил всё более бессвязно. Паранойя и отчаяние душили его. — Кто такой Дэвид Фарфор? Что он хочет? — Он хочет того же, чего хотят все! — крикнул Брагин. — Он хочет её найти! Ту, которую кукла указала! Ту, чей локон был внутри! Дочку, понимаете?! Несуществующую дочку! Призрак! И он убьёт за этот призрак. Он уже убивал. Тишина в комнате повисла густая, как смог. Только тяжёлое дыхание Брагина и тиканье десятка разобранных часов. Дочка. У Воронцовых не было детей. Об этом все знали. Это была часть легенды — несчастная, прекрасная пара, умершая в себе после какой-то трагедии. — Чью дочку? — тихо спросила я. Но Брагин уже не слушал. Он услышал что-то снаружи. Его взгляд метнулся к окну. По грязному стеклу скользнула тень от фар проезжающей во дворе машины. Но машин во дворе не было. — Они здесь, — прошептал он с ужасом. — Они следили за мной. И за вами привели. — Он бросился к двери, засовывая пинцет в карман. — Бегите. Если не хотите кончить как я. Или как Елена. Он выскочил вон, не закрывая за собой дверь. Я бросилась к окну. Во дворе было пусто. Через несколько секунд из-за угла показалась его сгорбленная фигура, мелькнула в арке и пропала. Я осталась одна в его вонючем, проклятом убежище. С информацией, которая была похожа на бред, но слишком специфичный, чтобы быть полностью бредом. Кукла-свидетельница. Медальон с локоном и тайной. Несуществующая дочь. И Дэвид Фарфор, который «уже убивал». Я подошла к столу, взяла ту самую групповую фотографию. Молодые, счастливые лица. Воронцов, его жена, Брагин. И ещё кто-то, стоящий чуть поодаль. Мужчина в солдатской шинели, лицо размыто, от него осталось только впечатление плотной, крепкой фигуры. На обороте фотографии детским почерком было выведено: «Петя, Лёня, Елена и Серёжа. У Инженерного замка. 1972». Серёжа. Ещё один друг. Или ещё один игрок. Я сунула фотографию во внутренний карман. Доказательство. Связь. Затем потушила лампу и вышла во двор, теперь уже пустой и безмолвный. Изморось теперь была похожа на паутину, опутывающую кирпичные стены. У меня было больше вопросов, чем когда я зашла сюда. И имя новое появилось. Серёжа. И понимание, что кража куклы — это не начало истории. Это её продолжение. Возможно, ближе к развязке. И где-то в этом сыром питерском вечере бродил Леонид Брагин с грязным пинцетом в кармане и безумием в глазах. И где-то здесь же был Дэвид Фарфор, который «уже убивал». Я закуталась в пальто и пошла прочь от этого двора. Обратно в город, который внезапно перестал быть просто серым фоном. В нём за каждым мутным окном, в каждой темной арке теперь могла таиться история. Грязная, запутанная, пахнущая плесенью и страхом. И я, к своему удивлению, шла навстречу этой тьме уже не с покорностью утопающего, а с холодным, острым любопытством хищницы, учуявшей, наконец, запах крови.