глава (7). “неожиданные встречи.”

Я проснулась от запаха кофе и тихого скрежета точильного камня. Свет из окна был слепящим, белым – солнце, отражаясь от снега, заливало комнату. Я лежала неподвижно, слушая ритмичные, методичные звуки снизу. Скр-скр-скр… Звук стали о камень. Он точил нож. Или что-то ещё. Спустившись, я увидела его сидящим у камина, в котором тлели угли. На низком столике перед ним лежали разобранные части пистолета, маслёнка, ветошь. В его руках был длинный, узкий клинок, похожий на армейский боекомплект. Он проводил им по камню, проверяя остроту лезвия большим пальцем. Лицо его было сосредоточено, безмятежно, как у монаха за молитвой. — Ты умеешь это делать, — сказала я, не вопросом, а констатацией. Он не вздрогнул, лишь поднял глаза. Утренний свет лежал на его лице жёсткими тенями. — Умею. Жизнь заставила. Не для красоты. Для эффективности. — Он положил клинок, стал собирать пистолет. Пальцы двигались быстро, автоматически, без единого лишнего движения. — Спала хорошо? — Слишком хорошо. Как мёртвая. — Это организм наверстывает. Ты была на пределе. — Он щёлкнул затвором, проверил, убрал оружие в кобуру, лежавшую рядом. — Кофе на кухне. И есть новости. Я налила себе кофе, села напротив него. Он вынул из кармана мой же пейджер, положил на стол между нами. — В пять утра пришло сообщение. С незнакомого номера. Для тебя. Я взяла пейджер. На экране светилось: «Девочка со спичками не боится темноты. Она боится, что спички кончатся. Сегодня. 16:00. Чайный домик в Летнем саду. Приходи одна. Принеси письмо. Н.» Сердце ёкнуло. Она ответила. Быстро. Слишком быстро. — Ты уверен, что это она? — спросила я. — Кто ещё? Воронцов не стал бы использовать такой поэтичный стиль. Для него всё – сделка. Это её почерк. Она хочет встречи. На своей территории, но в публичном месте. Умно. Чайный домик зимой закрыт, но вокруг будут люди, гуляющие по парку. Шумовать будет сложно. Убегать – легко. — Ты будешь рядом? — Я буду там. Но не рядом. Я найду точку, откуда буду видеть вас, но вы меня не увидите. Если что-то пойдёт не так… — он коснулся рукояти пистолета, — я вмешаюсь. — А если она придёт не одна? — Тогда встреча отменяется. Условный знак – если ты снимешь красный шарф, который я тебе дам, значит, опасность. Я появлюсь. Но, Валери, — он посмотрел на меня прямо, — тебе нужно быть готовой к тому, что она может попытаться тебя забрать. Или убить. Она дочь Воронцова, по крайней мере, биологически. И она провела немало времени, выкапывая кости прошлого. Она не наивная девочка. Я кивнула, допивая кофе. Горечь бодрила, прочищала сознание. — Что ты знаешь о ней? Кроме того, что в справке? Он встал, подошёл к одному из книжных шкафов, снял с полки толстую папку. — Я собирал всё, что мог. Школьные аттестаты из Англии – отличница. Университет – история искусств, Кембридж. Работала ассистентом куратора в музее Виктории и Альберта. Ушла с должности полгода назад. Под предлогом творческого отпуска. Никаких следов в социальных сетях, никаких публичных профилей. Девушка-призрак. Как и я. — Он открыл папку, вынул несколько фотографий, сделанных, судя по всему, скрытой камерой. — Вот она. Я взяла снимки. На них была женщина лет двадцати пяти. Высокая, стройная, со светлыми, убранными в строгий пучок волосами. Лицо – действительно, от Елены: те же высокие скулы, прямой нос. Но глаза… Глаза были другими. Не печальными, как у матери. И не яростными, как у Дэвида. Они были спокойными. Холодно-спокойными. Как поверхность озера в безветренный день. На одном из снимков она выходила из антикварного магазина в Лондоне, на другом – сидела в читальном зале библиотеки. Все фотографии были чёрно-белыми, что придавало им ещё более отстранённый, почти мистический вид. — Она красива, — сказала я. — Да. И опасна. Видишь этот взгляд? Это не взгляд жертвы. Это взгляд исследователя. Хищника. Она не ищет маму. Она ищет артефакт. Историю. Возможно, даже не свою, а просто интересный сюжет. — Он сел, снова глядя на фотографии. — Я боялся этого. Что она окажется… Пустой. Что в ней не будет той боли, что движет мной. Что она просто любопытный коллекционер, как Воронцов. — Ты говорил, что если она не чувствует пустоту, то она не твоя сестра. — Да. И я, возможно, был неправ. Кровь – это не только боль. Это ещё и… Холодный ум. Расчёт. Умение отстраняться. Это она унаследовала и от Воронцова, и от нашей матери, которая, в конце концов, выбрала комфорт и безопасность, а не любовь. В его голосе звучала горечь. Он боялся, что их родство окажется лишь биологическим фактом, а не духовной связью. — А что, если она просто хорошая актриса? — предложила я. — Что если она чувствует всё то же, но научилась это скрывать? Чтобы выжить в том мире, куда её забросили? Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнула искра надежды. — Возможно. Мы узнаем сегодня. Он закрыл папку. — До встречи ещё семь часов. Нам нужно подготовиться. Во-первых, ты должна выглядеть естественно. Но быть готовой ко всему. Во-вторых, мы проработаем маршрут, пути отхода. В-третьих… — он сделал паузу, — ты должна решить, что будешь ей говорить. Помимо письма. Ты – моё лицо, Валери. Мои слова. От того, как ты себя поведешь, зависит, увижу ли я её когда-нибудь без угроз и игр. Ответственность навалилась тяжёлым грузом. Я была не просто посредником. Я была мостом между двумя одинокими, повреждёнными людьми, которые могли либо признать друг в друге родню, либо навсегда стать врагами. — Что ты хочешь, чтобы я передала? — Скажи… Скажи, что я не ищу её из-за денег или мести. Скажи, что я всё детство представлял её лицо. Что у меня была вырезка из английского журнала, где мельком упоминалась «юная мисс Форестер». Я не знал, что это она, но чувствовал. Скажи, что наша мать умерла, держа в руках медальон с её локоном. И с локоном… Другого ребёнка. — Голос его дрогнул. — Скажи, что я не прошу любви. Я прошу… Шанса. Шанса не быть призраком. Я положила руку на его. Он вздрогнул, но не отнял. — Я передам. Все твои слова. — А ещё… — он поднял глаза, и в них было что-то похожее на мольбу, — если увидишь в её глазах хоть каплю жалости, хоть намёк на понимание… Дай мне знак. Красный шарф сними, даже если опасности нет. Это будет означать, что она готова говорить. Мы провели следующие несколько часов в тщательной подготовке. Он нарисовал карту Летнего сада, отметил все возможные пути подхода и отхода, слепые зоны, места, где он займёт позицию. Мы проговорили сценарии: если придёт Воронцов, если придёт с кем-то, если попытается меня схватить. Он дал мне маленький, плоский трансивер, который можно было спрятать в ухе. «Я буду слышать всё. И ты услышишь меня, если что». — А если она обыщет меня? — Этот девайс почти неотличим от слухового аппарата. Скажешь, что проблемы со слухом после одного дела. Она может проверить, но это рискованно. Публичное место, помнишь? Он также дал мне нож – меньший, чем его, но острый как бритва, с клипсой для крепления на поясе под одеждой. И красный шерстяной шарф – красивый, мягкий, смертельно опасный в этой ситуации. — Помни, — сказал он, когда я уже была готова. Мы стояли у двери. Он поправил воротник моего пальто, его пальцы задержались на моей шее. — Ты не обязана делать это. Мы можем найти другой способ. — Нет, — покачала я головой. — Это самый прямой путь. И, возможно, единственный, чтобы вы не убили друг друга. — Ты заботишься о нас. Обоих. — Я забочусь о том, чтобы эта история получила хоть какой-то шанс на нормальный конец. А не на кровь. Он наклонился, прижал лоб к моему лбу, как вчера. Этот жест стал нашим, немым обетом. — Возвращайся ко мне, — прошептал он. — Целой. Это приказ. — Постараюсь. Он открыл дверь. Снег и холод ворвались внутрь. Я вышла, не оглядываясь. Его машина ждала, чтобы отвезти меня к окраине города, где я должна была пересесть на метро, как обычный человек, идущий на встречу. Весь этот театр был необходим, чтобы сбить с толку возможных наблюдателей. Дорога до Петербурга пролетела в напряжённом молчании. Аркадий, всё тот же бесстрастный телохранитель, вёл машину. Он высадил меня у станции «Чёрная речка». Отсюда я поехала на метро до «Гостиного двора», потом пешком по Невскому, делая петли, заходя в магазины, проверяя, не следят ли. Паранойя была моим щитом. К трём часам я была у входа в Летний сад. Парк был почти пуст. Несколько смелых гуляющих бродили по аллеям, дети лепили снеговика у решётки. Чайный домик – изящное деревянное строение в классическом стиле – стоял закрытым, его веранда засыпана снегом. Я обошла его, нашла скамейку с видом на главный подход, села. Было без пятнадцати четыре. Я надела трансивер, поправила шарф. В ухе тихо щёлкнуло, послышалось дыхание. — Я на месте, — тихий голос Дэвида. — Вижу тебя. Всё чисто. Жди. Я кивнула, зная, что он видит. Минуты тянулись мучительно медленно. Я наблюдала за воронами, которые дрались за корочку хлеба, за старушкой, кормившей голубей, за парой влюблённых, смеявшихся у памятника. Обычная жизнь, которая текла мимо меня, не подозревая, что в двух шагах может разыграться драма. Без десяти четыре из-за поворота появилась она. Я узнала её сразу, хотя в жизни она выглядела иначе, чем на фотографиях. Выше, чем я представляла. Движения плавные, грациозные, но в них чувствовалась сдержанная сила. На ней было длинное тёмно-синее пальто, тонкие кожаные перчатки, на голове – элегантная шляпка, скрывающая часть лица. Она шла неспешно, оглядываясь по сторонам, но не как параноик, а как человек, оценивающий обстановку. Хищник. Она подошла к скамейке, села на противоположный конец, оставив между нами расстояние в метр. Не глядя на меня, она сказала по-русски, с почти незаметным английским акцентом: — Вы принесли письмо? Голос был низким, мелодичным, но без тепла. — Да, — я вынула конверт, положила на скамейку между нами. — Оно не вскрыто. Она не стала его брать. — Он вас хорошо тренировал. Вы выглядите спокойной. Но пульс у вас, я уверена, зашкаливает. Я вижу, как дрожит ваша рука. — Это от холода, — сказала я. — Нет, — она наконец повернула ко мне лицо. Вблизи её глаза были ещё более пронзительными. Серо-голубые, как лёд. — Это от страха. Вы боитесь меня. И его. И всей этой истории. И правильно делаете. Она смотрела на меня так, будто видела насквозь, как рентген. — Он сказал, что вы умны и опасны, — сказала я, решив играть в открытую. — А что он сказал о себе? Что он несчастный мальчик, ищущий сестрёнку? — в её голосе прозвучала лёгкая, холодная насмешка. — Он сказал, что он призрак. И что вы, возможно, тоже. На её губах дрогнуло что-то вроде улыбки. — Призраки не выкапывают кукол с кладбищ. Призраки не оставляют записок. Я вполне реальна, мисс Ланская. В отличие от вас. Кто вы? Его голос? Его совесть? Или просто очередная жертва, которая почему-то думает, что может контролировать огонь? — Я… наблюдатель, — нашлась я. — И участник. По собственному желанию. — Желание — опасная вещь. Оно приводит к таким вот встречам. — Она наклонилась, взяла конверт, не открывая, сунула во внутренний карман. — Спасибо. Теперь уходите. — Что? — Вы выполнили свою роль. Передали послание. Теперь вы свободны. Уезжайте из этого города. Забудьте о Воронцове, о кукле, о нас. — Он хочет встречи с вами. — Я знаю. И я отказываюсь. — Почему? — в голосе моём прозвучала неподдельная боль, боль за него. — Он искал вас всю жизнь. — Он искал идею. Образ сестры. Не меня. Я не та, кого он выдумал. Я не нуждаюсь в семье. У меня есть своя жизнь. Сложная, полная своих секретов, но своя. Его появление, его одержимость — угроза всему, что я построила. — Она встала. — Передайте ему: игра окончена. Кукла у меня. Медальон тоже. Правда – тоже. И я не собираюсь ни с кем ей делиться. Особенно с тем, кто живёт прошлым. Я вскочила, загородив ей дорогу. — Он ваш брат. Ваша кровь. — Кровь – это просто биология. Она не обязывает к любви. Или к долгу. Моя обязанность – перед самой собой. А перед собой я обязана остаться той, кем являюсь – Анастасией Форестер. А не чьей-то дочерью, не чьей-то сестрой, не чьим-то призраком. — Она посмотрела на меня без ненависти, но и без сочувствия. — И вам советую то же самое. Найти себя. А не терять в чужих драмах. Она обошла меня и пошла прочь. Я стояла, ощущая, как ледяной ветер пробирается под одежду. Она была права. И неправа. Она защищала свою личность, выстроенную с таким трудом. Но она отрицала часть самой себя. И в этом отрицании было столько же боли, сколько и в одержимости Дэвида. — Она уходит, — прошептала я в трансивер. — Я вижу, — голос Дэвида был пустым, безжизненным. — Пусть идёт. — Ты не пойдёшь за ней? — Нет. Она сделала свой выбор. — Пауза. — Сними шарф. Я машинально развязала шарф, сняла его. Через минуту из-за деревьев вышел он. Он шёл медленно, плечи его были опущены. Подойдя, он посмотрел в ту сторону, где скрылась Анастасия. — Она даже не открыла письмо, — сказала я. — Откроет. Позже. Когда останется одна. И, возможно, заплачет. А возможно – сожжёт. — Он повернулся ко мне. Лицо его было пепельным. — Ты видела её глаза? В них не было ничего. Ни любопытства, ни страха, ни гнева. Пустота. Как у Воронцова. — Она не пустая. Она просто… Очень хорошо защищена. — Нет. Пустая. Как я и боялся. — Он провёл рукой по лицу. — Что ж. Значит, так. Значит, у меня нет сестры. Есть только женщина по имени Анастасия Форестер, у которой есть моя кукла и моё прошлое. И с этой женщиной можно вести переговоры. Или воевать. В его голосе снова зазвучали стальные нотки. Боль уступала место холодному расчёту. Разочарование превращалось в топливо для новой цели. — Что будем делать? — спросила я. — Забрать то, что наше. Куклу. Медальон. Даже если для этого придётся её сломать. Она сама выбрала эту сторону. Мы пошли к выходу из парка. Сумерки сгущались. Фонари зажигались один за другим, отбрасывая жёлтые круги на синий снег. — А ты? — спросил он вдруг, не глядя на меня. — Ты всё ещё хочешь быть частью этого? Теперь, когда ты видишь, чем это кончается? Разочарованием и войной. — Я уже часть этого, — сказала я. — И разочарование… Оно тоже часть жизни. Как и война. Он остановился, посмотрел на меня. В его глазах отражались огни города и что-то ещё – тёмное, благодарное, голодное. — Тогда пошли. Нам нужно планировать новую операцию. У Воронцова есть преимущество – он знает, что она отказалась. Он сделает свой ход. И мы должны сделать наш – первыми. Мы вышли на набережную. Нева была чёрной, неподвижной, лишь кое-где поблёскивали отражения фонарей, словно утонувшие звёзды. Я шла рядом с ним, и наше отражение в тёмных витринах магазинов было похоже на отражение двух хищников — раненых, но не сломленных. Анастасия сделала свой выбор. Теперь нам предстояло сделать свой. И этот выбор, я знала, уже не будет иметь ничего общего с сентиментальными мечтами о воссоединении семьи. Он будет о праве, о собственности, о мести. И о выживании. И я, стоя на этом холодном ветру, поняла, что мой собственный выбор был сделан ещё тогда, когда я не выгнала его из своей комнаты. Я выбрала эту тьму. Выбрала этого человека. И теперь должна была идти с ним до конца. Куда бы это ни привело. Даже если концом будет не свет, а ещё более густой, непроглядный мрак. Потому что в этом мраке, рядом с ним, я наконец-то чувствовала себя живой.

⤛ ⤜ ✽ ⤛ ⤜

Мы вернулись в дом у залива под покровом ночи. Дорога была долгой и молчаливой. Фарфор сидел за рулём, уставившись в темноту за лобовым стеклом, его пальцы так сильно сжимали руль, что, казалось, вот-вот пробьют кожу натянутой перчатки. Боль, которую он испытывал, была осязаемой, физической. Отказ Анастасии ранил его глубже, чем любая угроза Воронцова. Он надеялся. И эта надежда была вырвана с корнем, оставив после себя пустоту, более страшную, чем ярость. Я молчала, глядя на убегающую в темноту дорогу, окаймлённую призрачными силуэтами сосен. В ушах ещё стоял холодный, мелодичный голос Анастасии: «Кровь – это просто биология». Она построила вокруг себя стены, такие же высокие и неприступные, какие выстроил вокруг себя Воронцов. И, возможно, какие выстроил и Дэвид. Мы все были архитекторами своих крепостей, но только в его стенах оставалась щель – та самая, через которую он пытался дотянуться до сестры. Она же замуровала свою наглухо. В доме было холодно. Фарфор механически растопил камин, но сам не подошёл к огню. Он стоял у огромного окна, глядя на чёрную гладь залива, на которой лунный свет вырезал серебристую дорожку. — Она откроет письмо, — сказал он внезапно, не оборачиваясь. — Она не сможет удержаться. Любопытство сильнее её. Она прочтёт слова матери. И тогда… Тогда что-то в ней дрогнет. Или окончательно окаменеет. — Ты всё ещё веришь, что её можно достучаться? — спросила я, снимая пальто. — Не верю. Надеюсь. И это глупо. Надежда – ахиллесова пята. — Он повернулся. В свете огня его лицо было изрезано тенями, глаза горели лихорадочным блеском. — Но если даже это не сработает… Есть другой путь. Мы заберём куклу силой. — Как? Мы не знаем, где она. — Она живёт где-то в городе. Временно. Снимает квартиру. У неё должны быть вещи, багаж. И она не покинет Петербург, пока не получит всё, что хочет. А она хочет не только куклу. Она хочет понять, что произошло. Почему её отдали. Она хочет контекст. И этим мы можем воспользоваться. — Как приманкой? — Как информацией. У нас есть то, чего нет у неё: полная картина. Связь между всеми игроками. Мы знаем про Сергея Макарова, про двойное «усыновление», про роль Брагина. Она знает лишь обрывки. Она пришла сюда, вооружившись фактом усыновления и знанием о кукле. Но мотивы, связи, причины – для неё это тёмный лес. — Он подошёл к столу, взял мою записную книжку, листал её. — Мы можем предложить ей сделку. Информацию в обмен на куклу и медальон. — Ты думаешь, она согласится? — Если она действительно учёный, исследователь, как показывают её данные, – согласится. Потому что без информации её артефакт – просто безделушка. А с информацией он становится… Доказательством. Оружием. Чем угодно. — Он бросил книжку на стол. — Но для этого нам нужно найти её укрытие. И быстро. Потому что Воронцов уже наверняка в курсе провала встречи. И он сделает своё предложение. А его предложения звучат громче. Он был прав. Мы выиграли время, но не так много. — Как мы найдём её? — спросила я. — Город огромен. — Она не местная. У неё нет сети знакомых. Она полагается на деньги и на свою сообразительность. Но у неё есть слабость: она иностранка. И ей нужно где-то жить. Мы проверили бутик-отели. Теперь нужно проверять частные объявления о сдаче, возможно, через агентства недвижимости для экспатов. У меня есть люди, которые могут это сделать. Но… — он посмотрел на меня, — это займёт время. А у нас его нет. Он прошёлся по комнате, его энергия билась о стены, как птица о стекло. — Нужно заставить её выйти на контакт. Самостоятельно. — Он остановился передо мной. — Ты. — Я? — Она проявила к тебе интерес. Не только как к посреднику. Она видит в тебе… Родственную душу. Женщину, попавшую в мужскую игру. Она дала тебе совет. Значит, какой-то контакт, пусть и на уровне анализа, установился. Ты можешь стать мостом. — Но она же отказалась. — Отказалась от встречи со мной. Но не от диалога с тобой. Она взяла письмо. Она что-то почувствовала. Нужно дать ей ещё один стимул. Он схватил лист бумаги, ручку, начал быстро писать. — Мы отправим ей сообщение. Не через пейджер, а оставим где-то, где она его найдёт. В месте, связанном с историей. Например, в той же больнице, где работала Светлова. Или у памятника Инженерного замка, где сделана та фотография. Там будет сказано, что у тебя есть дневник Брагина. Или… Нет. Лучше – что у тебя есть доступ к архивам КГБ по делу исчезновения Сергея Макарова. Что-то, что она не сможет проигнорировать. — Но у нас этого нет. — Она не знает. Это блеф. Но блеф, основанный на правде. Ты действительно была в архивах. Ты нашла медицинскую карту. Ты общалась со Светловой. У тебя есть записи. Это правда. Мы просто… Преувеличим масштаб. — Он закончил писать, протянул мне листок — Вот текст. Ты должна написать его от руки, своим почерком. Сделать это сегодня. А завтра утром мы отвезём это в город и оставим в условленном месте. Я прочла. Текст был коротким, без эмоций: «У меня есть то, что объясняет, почему тебя отдали. Не предположения. Документы. Из архивов. Если хочешь знать правду о Елене и о том, что случилось с Сергеем, приходи. Завтра, 19:00, Ботанический сад, оранжерея №3. Одна. В.» — Ботанический сад? Зимой? Он же закрыт. — Оранжереи работают. И там тепло, светло и много людей. Но в отдельных павильонах можно найти уединение. Это безопасно. И символично – место, где жизнь продолжается вопреки зиме. — Он улыбнулся без юмора. — Поэтично. Она оценит. Я не была уверена. Всё это казалось опасной игрой. Но альтернативы не было. — Хорошо, — сказала я. — Я напишу. Я села за стол, переписала текст своим неровным, угловатым почерком, сложила листок вчетверо. Фарфор взял его, положил в маленький прозрачный пакетик. — Завтра утром я отнесу это в больницу, попрошу Светлову передать через свою медсестру, если та вдруг появится. У неё наверняка есть контакты в больнице, она могла там бывать, чтобы узнать о последних днях матери. Это сработает. Он подошёл к камину, бросил в огонь ещё одно полено. Искры взметнулись вверх, осветив его профиль. — А теперь, — сказал он тихо, — мы должны поговорить о другом. О том, что будет после. Независимо от исхода. Я почувствовала холодный укол в груди. — О чём? — О тебе. И обо мне. — Он повернулся, его глаза в свете пламени казались почти красными. — Ты ввязалась в это из любопытства, из желания вырваться из своего сна. Но сейчас это уже не игра. После того, что случилось с Брагиным… После встречи с ней… Ты понимаешь, насколько это серьёзно. Воронцов не остановится. Анастасия, если почувствует угрозу, тоже. Твоя жизнь в опасности. И эта опасность будет только расти. Он подошёл ближе, остановился в двух шагах. — У тебя есть шанс уехать. Сейчас. Я дам тебе денег, документы, помогу исчезнуть. В Европу, куда угодно. Ты сможешь начать новую жизнь. Без призраков. Без меня. Предложение повисло в воздухе, тяжёлое и неожиданное. Он предлагал мне свободу. Или, может быть, пытался избавиться от слабости, которую я в нём вызывала. — А ты? — спросила я. — Я закончу то, что начал. С Анастасией или без неё. С Воронцовым – точно. Это моя война. Твоей она быть не должна. — Ты же сам сказал, обратной дороги нет. — Для меня – нет. Для тебя – есть. Ты ещё не сожгла все мосты. Ты можешь выйти из игры. — Голос его дрогнул. — Пожалуйста. Подумай. Я смотрела на него, на этого сложного, опасного, сломленного человека, который в этот момент думал не о своей мести, не о кукле, а о моей безопасности. И в этом жесте была такая невероятная, извращённая нежность, что у меня перехватило дыхание. — Если я уеду, — сказала я медленно, — что будет с тобой? — Я буду тем, кем был всегда. Тенью. Охотником. Может быть, я погибну. Может быть, выживу. Но это будет мой путь. Одинокий. — Ты не хочешь быть одиноким. Никто не хочет. — Я привык. — Он отвернулся, но я видела, как напряглась его челюсть. — Это легче. Не надо ни о ком беспокоиться. Не надо бояться, что из-за тебя кто-то пострадает. Я встала, подошла к нему. Он не двигался. Я обняла его сзади, прижалась щекой к его спине. Он вздрогнул, замер. — Я уже пострадала, — прошептала я. — Ещё до того, как встретила тебя. Я была призраком в своей комнате. Ты дал мне почувствовать, что я жива. Даже если это чувство – страх, боль, ярость. Это лучше, чем ничего. И я не собираюсь возвращаться в то ничто. Не важно, насколько это опасно. Он медленно, очень медленно повернулся в моих объятиях. Его руки поднялись, повисли в воздухе, будто он боялся коснуться меня. Потом он опустил их на мои плечи, сжал. — Ты сумасшедшая, — прошептал он. — Мы оба, — ответила я. И тогда он наклонился и поцеловал меня. Это не был нежный поцелуй. Это было столкновение. Голодное, отчаянное, полное всей той боли, ярости, страха и странной, искажённой надежды, что копились в нас годами. В нём не было мягкости. Была только правда. Правда двух одиноких душ, нашедших друг друга в аду, который сами же и создали. Мы стояли так, у огня, в холодном доме на краю залива, и мир за стенами перестал существовать. Существовали только мы, этот поцелуй и неизбежность того, что ждало впереди. Он оторвался первым, тяжело дыша. Его глаза были дикими, полными ужаса и изумления, как будто он сам не верил в то, что только что произошло. — Я не должен был этого делать, — прошептал он. — Я… Я испортил всё. — Ничего не испортил, — сказала я, касаясь его губы пальцем. — Ты просто сделал это реальным. Он схватил мою руку, прижал её к своей груди. Сердце билось под моей ладонью часто, сильно, как у загнанного зверя. — Я не смогу тебя защитить, — сказал он с отчаянием. — Не так, как нужно. Я приношу только разрушение. — Меня не нужно защищать. Мне нужно быть рядом. Как я сказала. Союзники. Он притянул меня к себе, обнял так крепко, что у меня затрещали рёбра. Его лицо уткнулось в мою шею. — Тогда будь рядом. Всегда. Потому что если я потеряю тебя… — он не договорил, но я поняла. Потеря меня сломает его окончательно. И это было страшнее любой угрозы Воронцова. Мы стояли так долго, пока огонь в камине не начал угасать. Потом он отпустил меня, взял за руку. — Пойдём. Тебе нужно отдохнуть. Завтра будет тяжёлый день. Мы поднялись наверх. На этот раз он не остался внизу. Он вошёл в спальню со мной, закрыл дверь. Мы легли на кровать, не раздеваясь, просто прижавшись друг к другу, как два изгнанника в ледяной пустыне, делящиеся скудным теплом. Его рука лежала у меня на талии, моя голова – на его груди. Я слышала стук его сердца, чувствовала ритм его дыхания. — Я никогда никого не боялся потерять, — сказал он в темноте. — Потому что у меня никого не было. Ты… Ты стала первым. И последним. — Молчи, — прошептала я. — Просто спи. Он послушался. Через некоторое время его дыхание стало ровным, глубоким. Но я знала, что он не спит. Он просто притворяется, чтобы я могла уснуть. Так же, как и я притворялась спящей, чтобы он мог лежать с закрытыми глазами, не чувствуя себя обязанным что-то говорить. В ту ночь мне снились странные сны. Не кошмары. А какие-то обрывки, образы: я видела Елену Воронцову, молодую, она плакала, но не издавала ни звука. Видела Сергея Макарова – он стоял на фоне портовых кранов и смотрел куда-то вдаль, его лицо было спокойным, почти умиротворённым. Видела Анастасию – она сидела в ярко освещённой комнате и читала то самое письмо, и по её щеке катилась одна-единственная слеза. И видела себя – я стояла на берегу залива, а рядом со мной был Дэвид, и мы оба смотрели на восход солнца, которое поднималось из-за чёрной воды, окрашивая всё в багровые и золотые тона. Я проснулась раньше рассвета. Он уже не лежал рядом. Я спустилась вниз. Он сидел у стола, на котором был разложен план Ботанического сада, и что-то чертил на нём. — Ты не спал, — сказала я. — Немного. — Он поднял глаза. На лице его лежала печать усталости, но в глазах был знакомый стальной блеск. — Я продумывал детали. Точки наблюдения, пути отхода. И… Кое-что ещё. — Что? — Страховку. На случай, если это ловушка. Не с её стороны. Со стороны Воронцова. Он мог перехватить наше сообщение. Или вычислить место. Мы должны быть готовы ко всему. Он показал мне план. Он был испещрён стрелками, пометками, условными знаками. — Я буду здесь, — он ткнул пальцем в один из павильонов. — С видом на оранжерею №3. Аркадий и ещё два человека будут здесь и здесь. У всех есть связь. Если что-то пойдёт не так, мы блокируем все выходы и входим. — Он посмотрел на меня. — Ты должна носить это. Он протянул мне маленькое, похожее на кулон серебряное устройство. — Трекер и прослушка. Я буду знать, где ты, и слышать всё. Если тебе будет угрожать опасность, нажми на него дважды. Мы придём. — А если она заметит? — Скажешь, что это безделушка. Подарок от матери. — Он усмехнулся. — Ирония. Я взяла кулон, надела на шею. Он был холодным, как лёд. — А что насчёт письма? Ты уже отнёс? — Через час отвезу. Сейчас слишком рано. — Он встал, потянулся. — Позавтракаем? Нужно запастись энергией. Мы позавтракали в почти ритуальной тишине. Каждое движение, каждый взгляд были наполнены осознанием того, что сегодняшний вечер может всё изменить. Или всё закончить. После завтрака он уехал в город. Я осталась одна в доме. Тишина здесь была абсолютной, почти зловещей. Я ходила из комнаты в комнату, трогала вещи, пытаясь понять этого человека по его скудному имуществу. Книги: по истории, искусству, психологии, военному делу. Ничего художественной литературы. Техника: мощный ноутбук, спутниковый телефон, прибор ночного видения. Оружие: тщательно ухоженное, разобранное, готовое к применению. Это было логово солдата, аскета, человека одной цели. Я подошла к окну. День был ясным, морозным. Солнце слепило, отражаясь от снега. Залив лежал неподвижный, скованный льдом. Где-то там, за этой белой пустотой, был город, в котором решалась судьба всех нас. Он вернулся через три часа. Его лицо было напряжённым. — Готово. Письмо передано. Теперь ждём. — Он снял куртку, бросил её на стул. — Я также проверил кое-что по Воронцову. Он затих. Слишком затих. Это плохой знак. — Что это значит? — Значит, он что-то замышляет. Или уже привёл свои планы в действие. — Он подошёл к ноутбуку, включил его. — У меня есть доступ к некоторым камерам наблюдения в районе его дома. Последние два дня – повышенная активность. Приезжали какие-то люди, не его обычный круг. Потом уехали. Он готовится к войне. Он сел, начал листать что-то на экране. Я встала за его спиной, смотря через плечо. На экране были чёрно-белые изображения с камер: вход в дом Воронцова, ворота, часть улицы. — Кто эти люди? — Не знаю. Но по манерам, по тому, как они выходят из машин, как осматриваются… Это профессионалы. Не коллекционеры и не антиквары. Охранники. Или что похуже. — Он выдохнул. — Значит, он не намерен вести переговоры. Он намерен забрать куклу силой. У Анастасии. Или у нас, если мы её получим. Он обернулся ко мне. — Вечерняя встреча стала ещё более опасной. Воронцов может попытаться накрыть всех сразу: и её, и тебя, и меня. Ему нужно уничтожить все нити. Навсегда. — Тогда, может, отменить встречу? — Нет. Тогда мы потеряем последний шанс на мирное решение с Анастасией. И дадим Воронцову время подготовиться лучше. Мы должны действовать. Быстро и жёстко. — Он встал, взял меня за плечи. — Ты всё ещё готова? Я кивнула. Страх был, но он был острым, живым, а не тем парализующим ужасом, который я чувствовала в своей комнате. Этот страх мобилизовал. — Готова. — Хорошо. Тогда нам нужно вооружиться. Он повёл меня в маленькую комнату, которую я раньше не замечала – кладовую. Внутри на стеллажах лежало оружие: пистолеты, обрезы, ножи, патроны. И снаряжение: бронежилеты, рации, наручники. — Выбери что-то, с чем умеешь обращаться, — сказал он. — Нож. И, наверное, пистолет. Я умею стрелять. Он кивнул, достал компактный пистолет «Макарова», проверил, снарядил, протянул мне вместе с кобурой на пояс. — Только в крайнем случае. Помни, там будут мирные люди. — Помню. Мы подготовились молча, как перед боем. Каждое действие было выверенным, лишённым суеты. Когда мы были готовы, он посмотрел на часы. — Четыре часа. Пора выдвигаться. Нужно занять позиции заранее. Мы вышли. Холод ударил в лицо. Сумерки уже начинали сгущаться, окрашивая снег в синеватые тона. Мы сели в машину, он повёл её по знакомой дороге обратно в город. Всю дорогу я смотрела на его профиль, на сосредоточенное, жёсткое лицо. Этот человек, который мог быть нежным и уязвимым ночью, теперь снова стал машиной, солдатом, хищником. И я была частью его стаи. Странное чувство гордости смешалось со страхом. Я не была больше одинокой. У меня был союзник. Пусть опасный, пусть сломленный, но свой. Мы въехали в город, когда уже окончательно стемнело. Огни Петербурга зажглись, отражаясь в снегу и в чёрной воде каналов. Мы оставили машину в нескольких кварталах от Ботанического сада, пошли пешком. Сад был открыт, но почти пуст. Немногочисленные посетители спешили к выходу, спасаясь от наступающего вечернего холода. Мы прошли к оранжереям. Там было теплее, влажно, пахло землёй, растениями и тропическими цветами. Фарфор кивнул мне, указал на дверь оранжереи №3, затем сам растворился в зелени соседнего павильона. Я вошла. Оранжерея была высокой, с стеклянными стенами и крышей, сквозь которые виднелось тёмное небо. Внутри царил полумрак, лишь несколько ламп подсвечивали экзотические растения: пальмы, папоротники, орхидеи. Воздух был густым, почти осязаемым. Я прошла по центральной дорожке к небольшому фонтанчику, где и было назначено место встречи. И ждала. Минуты тянулись. Я слышала только тихий плеск воды и далёкие шаги снаружи. Сердце колотилось ровно, сильно. Я положила руку на кобуру под курткой, почувствовала холод металла. И тогда она вошла. Анастасия. Одна. В тёмном пальто, без шляпки на этот раз. Её светлые волосы были распущены, падая на плечи. Она увидела меня, медленно подошла, остановилась в двух метрах. — Вы пришли, — сказала она. Голос был ровным, но в нём я уловила лёгкую хрипотцу. Возможно, от холода. А возможно, от чего-то ещё. — И вы, — ответила я. — Где документы? — Сначала кукла. И медальон. Она усмехнулась. — Вы думаете, я принесла их с собой? Они в безопасном месте. — Тогда и документы в безопасном месте. — Вы блефуете, — сказала она, но не было уверенности в её голосе. — Возможно. Но вы не можете себе позволить в это поверить. Потому что если документы настоящие… Они меняют всё. Мы смотрели друг на друга, оценивая. Она была красивой и страшной в этом полумраке, среди тропических растений, будто пришелицей из другого мира. — Почему вы это делаете? — спросила она вдруг. — Что он вам дал? Деньги? Обещания? Или вы действительно верите в это… Воссоединение? — Он дал мне смысл, — честно сказала я. — А я… Я вижу в нём не монстра. Я вижу человека, который страдал всю жизнь. Как и вы, наверное. — Я не страдаю, — быстро ответила она, но её глаза выдали её. В них мелькнула тень той самой боли, о которой говорил Дэвид. — Я приняла свою историю. И движусь дальше. — Движетесь, выкапывая кукол с кладбищ? — мягко спросила я. — Это не движение вперёд. Это копание в прошлом. Как и у него. Вы не так уж отличаетесь. Она замолчала, её губы сжались. — Вы прочли письмо? — спросила я. Она кивнула, почти незаметно. — И? — И ничего. Слова мёртвой женщины. Они ничего не меняют. — Но вы плакали, когда читали. Она вздрогнула, как от удара. — Вы не могли этого знать. — Я знаю, потому что он знал. Он сказал: «Она откроет и заплачет». Он чувствует вас. Даже на расстоянии. Она отвернулась, глядя куда-то в заросли папоротников. — Он не знает меня. И не узнает никогда. — Он хочет только одного: встречи. Глаза в глаза. Без угроз, без условий. Чтобы просто… Увидеть сестру. Вы можете отказать ему в этом? Зная, что он искал вас двадцать лет? Она обернулась, и в её глазах бушевала буря. Боль, гнев, страх и что-то ещё – тоска. — А что будет после этой встречи? — спросила она сдавленно. — Мы обнимемся и станем семьёй? Вы в это верите? Он – машина мести. Я – продукт чужого выбора. У нас нет ничего общего, кроме несчастной истории. — Но это ваша история. И вы уже не можете от неё убежать. Она настигла вас здесь, в Петербурге. Вы либо примете её, либо будете бежать всю жизнь. В этот момент в оранжерею вошёл кто-то ещё. Не Дэвид. И не Аркадий. Это был высокий, широкоплечий мужчина в тёмном пальто, с лицом, не выражающим ничего. Он стоял у выхода, блокируя его. Анастасия резко обернулась, её рука метнулась в карман. — Не двигайтесь, — сказал мужчина спокойным, безэмоциональным голосом. — Ни вы, ни дама. Пётр Сергеевич просил вас к себе. Всё вместе. Чтобы наконец прояснить все недоразумения.