глава (6). “осколки истины.”

Воронцов отступил в полумрак холла, пропуская нас внутрь. Его лицо в свете хрустальной люстры было похоже на маску из жёлтого воска. Он не казался удивлённым. В его глазах читалось лишь холодное, почти научное любопытство – как будто перед ним наконец сошлись два редких экземпляра, которых он давно ожидал увидеть вместе. — Дэвид, — произнёс он, обращаясь к Фарфору с неожиданной фамильярностью. — Я знал, что ты придёшь. Просто не ожидал, что приведешь с собой свою… Тень. Фарфор не ответил на приветствие. Он снял перчатки медленно, почти церемониально, и бросил их на старинную консоль. — Где она, Пётр? — Кто, дорогой мой? У меня так много прекрасных «она» в коллекции. — Анастасия. Моя сестра. Твоя дочь. Воронцов повернулся и пошёл в сторону кабинета, не дожидаясь, пойдём ли мы. — Дочь? — он бросил это через плечо. — У меня нет дочери. У меня были две временные неудобства, которые я решил с элегантностью, достойной нашего положения. Одно неудобство стоит передо мной. Другое, полагаю, рыскает где-то по городу, воображая себя героиней дешёвого романа. Заходите, не стойте на пороге. Холодно. Мы последовали за ним. Кабинет был таким же, как и в мой первый визит: консервированная тишина, запах воска, пустая витрина. Воронцов сел за бюро, сложил пальцы домиком. — Итак, вы объединились. Предсказуемо. Слабость тянется к слабости. Что вы хотите? Денег? Признания? Или просто театральной сцены для ваших детских обид? Фарфор подошёл к витрине, провёл пальцем по пыльному стеклу. — Я хочу куклу. Я хочу медальон. И я хочу, чтобы ты написал и подписал полное признание во всём: в убийстве Сергея Макарова, в похищении и продаже детей, в принуждении Елены к молчанию. Воронцов рассмеялся – тихо, беззвучно, лишь плечи его вздрагивали. — И что ты сделаешь с этим признанием, мальчик мой? Отнесёшь в милицию? К прессе? Ты думаешь, это что-то изменит? Бумага – самый хрупкий фарфор. Она бьётся от первого же давления. А давление, поверь, я могу оказать. — Не только бумага, — сказала я, впервые включаясь в разговор. Мой голос прозвучал чётко, нарушая их мужской поединок. — Есть свидетель. Леонид Брагин. Он готов дать показания. И есть я. Воронцов перевёл на меня свой ледяной взгляд. — Вы, моя дорогая – мёртвый свидетель. Как только вы перестанете быть полезной любому из этих двух сумасшедших, вас устранят. Вы – временная мера. Расходный материал. А Брагин… — он пожал плечами, — Брагин уже мёртв. Воздух в комнате застыл. Фарфор медленно повернулся. — Что ты сказал? — Он покончил с собой сегодня утром. Видимо, угрызения совести. Или страх. Нашли в его норе. Со вскрытыми венами. Очень драматично. Очень… Предсказуемо. Я почувствовала, как пол уходит из-под ног. Брагин. Сломленный, испуганный, но живой. И теперь… Мёртвый. «Самоубийство». Я не поверила ни на секунду. — Ты убил его, — прошептал Фарфор. В его голосе не было вопроса. — Я? Зачем мне пачкать руки? Он сам был ходячей смертью. Мир просто наконец-то заметил это. Как заметит и вас, если вы не прекратите эту жалкую игру. Фарфор двинулся к бюро. Его движения были плавными, но в них чувствовалась сдерживаемая ярость, готовая вырваться наружу. — Игра, Пётр, только начинается. И ты в ней не главный игрок. Ты – приз. Или трофей. Смотря как посмотреть. — Угрозы? — Воронцов приподнял бровь. — От тебя я ожидал большего. Твоя мать, при всех её слабостях, была хотя бы изящна в своём страдании. Ты же просто груб. Это было слишком. Фарфор рванулся вперёд, но я успела схватить его за рукав. — Не надо, — выдохнула я. — Он этого и хочет. Чтобы ты потерял контроль. Фарфор замер, его грудь тяжело вздымалась. Он отступил на шаг, выпрямился, снова обретая ледяное самообладание. — Ты прав. Это недостойно. Мы будем действовать по правилам. Моим правилам. Через двадцать четыре часа я хочу видеть куклу здесь. И твоё письменное признание. Если нет… Я обрушу на тебя всё, что копил годами. Не только историю с Еленой. Твои тёмные сделки с музейными фондами, твои долги перед определёнными людьми из 90-го года, твои… Личные предпочтения, которые не афишируешь. Я сломаю твой безупречный фасад, Пётр, кирпичик за кирпичиком. И оставлю тебя голым на развалинах твоей же жизни. Воронцов слушал, не моргнув. Но в его глазах, глубоко в этих ледяных озёрах, мелькнуло что-то – крошечная трещина. Страх? Нет. Ярость. Чистая, неконтролируемая ярость, которую он скрывал десятилетиями. — Вон из моего дома, — произнёс он тихо, и в этой тишине было больше угрозы, чем в крике. — Оба. И помните – вы ходите по тонкому льду. А я знаю, где он тонок. Мы вышли. Холодный воздух после душной атмосферы кабинета ударил как пощёчина. Фарфор шёл быстро, почти бежал к машине. Я едва поспевала. — Валим отсюда, — бросил он, заводил двигатель. — Он не станет ждать двадцати четырёх часов. Он начнёт действовать сейчас. Машина рванула с места. Я смотрела в боковое окно на мелькающие заснеженные улицы, пытаясь осмыслить случившееся. Брагин мёртв. Возможно, убит. И теперь мы объявили войну человеку, у которого не было никаких внутренних ограничений. — Куда теперь? — спросила я. — В безопасное место. У меня есть квартира. Никто о ней не знает. Там мы сможем спланировать следующий шаг. — А Анастасия? Мы её бросили? — Она не брошена. Она наблюдает. И, возможно, уже сделала свой ход. — Он посмотрел на меня, и в его взгляде была странная смесь восхищения и тревоги. — Ты была великолепна там. Хладнокровна. Он пытался вывести меня из себя, но ты… Ты осталась непоколебима. Как ты это делаешь? Вопрос застал меня врасплох. — Я просто… Вижу его таким, какой он есть. Пустоту в дорогой одежде. Его слова не могут ранить, потому что за ними ничего нет. — Зато его действия могут убить, — серьёзно сказал Фарфор. — Он уже начал. Брагин — это послание. Предупреждение. Следующими можем быть мы. Или… Твоя знакомая патологоанатом. Ледяной ужас сковал мне внутренности. — Рита… О боже, мы должны её предупредить! — Успокойся. Я уже отправил к ней человека, как только мы выехали от Воронцова. Он вывезет её в безопасное место. Я не оставляю хвостов. И не подвергаю риску тех, кого… — он замолчал, сжав губы. — Кого что? — тихо спросила я. — Кого начинаю считать своими, — закончил он, не глядя на меня. Молчание повисло в салоне, густое, тяжёлое. Его слова висели между нами, как неразорвавшийся снаряд. «Своими». Что это значило? Союзники? Собственность? Нечто большее? Мы въехали в дворцовый квартал, но свернули не к парадным фасадам, а в узкий проезд между громадами сталинского ампира. Остановились у неприметного подъезда с кованой дверью. Фарфор вывел меня, набрал код на панели. Лифт был старый, медленный, с зеркальными стенками. В его отражении я видела нас обоих – двух теней в тёмной одежде, с лицами, измождёнными от напряжения и бессонницы. Квартира оказалась на последнем этаже. Не пентхаус, а скорее мансарда – большое пространство под самой крышей, с наклонными потолками и огромными окнами, выходившими на крыши города. Внутри было почти пусто: паркетный пол, несколько современных кресел из кожи и хрома, стеллажи с книгами и техническим оборудованием, которое я не сразу опознала. Ничего лишнего. Ничего, что говорило бы о человеке, живущем здесь. Это было логово, а не дом. — Здесь безопасно, — сказал Фарфор, снимая куртку и бросая её на спинку кресла. — Системы безопасности лучшие из доступных. Никто не войдёт без моего ведома. — Ты часто здесь бываешь? — спросила я, осматриваясь. — Редко. Только когда нужно исчезнуть. Или подумать. Он подошёл к мини-кухне, встроенной в стену, налил в два бокала воду из диспенсера, протянул один мне. — Сядь. Нам нужно обсушить план. Я опустилась в кресло. Кожа была холодной, но через мгновение тело начало согревать её. — У нас нет куклы, — констатировала я. — У нас нет Анастасии. У нас есть только угрозы Воронцову и его обещание ответить. — У нас есть нечто более важное, — возразил он, садясь напротив. Его взгляд был пристальным, изучающим. — У нас есть знание. И у нас есть ты. — Я не волшебная палочка. — Нет. Ты – ключ. Ты видишь то, чего не вижу я. Ты чувствуешь иначе. Воронцов недооценивает тебя. Анастасия, судя по её записке, считает тебя моим орудием. Но ты – самостоятельная сила. И мы используем это. Он откинулся на спинку кресла, глядя в окно, где начинало смеркаться. — Мы дадим Воронцову его двадцать четыре часа. Но не будем ждать. Мы найдём Анастасию первыми. — Как? Она профессионал. Она заметает следы. — Все ошибаются. И она совершила ошибку, связавшись с тобой через эту записку. Она проявила интерес. Значит, ты можешь её выманить. Я почувствовала холодный ком в желудке. — Ты хочешь использовать меня как приманку. — Как маяк, — поправил он. — Мы дадим ей знать, где ты. Создадим ситуацию, в которой ей придётся выйти на контакт. Безопасную для тебя. Я буду рядом. Но она этого не узнает. Это было рискованно. Безумно рискованно. Но что-то внутри меня – та самая часть, что жаждала действия, жаждала столкновения с этой таинственной женщиной, – соглашалась. — И что я должна делать? — Жить своей жизнью. Вернуться в свою комнату. Создать видимость, что ты от меня отдалилась, что ты напугана и действуешь в одиночку. Я позабочусь, чтобы информация об этом дошла до неё. Она следит за тобой, Валери. Я уверен. Твоя комната, возможно, засвечена. Вернись туда. Жди. — Ждать, пока она явится? Или пока Воронцов пришлёт своих убийц? — Воронцов пока не тронет тебя. Ты – связующее звено между мной и им. И между мной и Анастасией. Ты нужна всем. Пока это так, ты в относительной безопасности. Он говорил спокойно, логично, но в его словах было что-то, что заставило меня содрогнуться. Я была пешкой в игре трёх могущественных, одержимых людей. И моя безопасность зависела от того, насколько я буду полезна каждому из них. — А потом? — спросила я. — Когда ты найдёшь её, что тогда? Ты ведь не просто хочешь воссоединения. Он помолчал, его взгляд стал отстранённым, ушедшим в себя. — Я хочу закрыть круг. Увидеть её. Убедиться, что она… Настоящая. Что годы поисков были не самообманом. А потом… Потом мы заберём то, что принадлежит нам по праву. Наше прошлое. Нашу историю. И заставим Воронцова ответить. Не убийством. Разрушением. Чтобы он остался жив и чувствовал, как рушится всё, что он строил. В его голосе звучала та же леденящая решимость, что и раньше. Но теперь я слышала под ней что-то ещё – отчаяние человека, который боится, что смысл всей его жизни окажется иллюзией. — А кукла? — спросила я. — Медальон? — Они – символы. Важные, но не главные. Главное – она. Наступила тишина. За окном окончательно стемнело, и в огромных окнах отразилась наша с ним пара – двое людей, сидящих в пустой, холодной комнате, объединённых опасной тайной и странным, тяжёлым взаимопониманием. — Ты должен кое-что знать, — сказала я вдруг. Решение созрело мгновенно, импульсивно, вопреки всякой осторожности. — У меня есть записи разговора с Воронцовым. Диктофон. И есть справка от врача твоей матери. Там всё. Обоих детях. Он замер, не двигаясь. Его глаза расширились. — Где? — В надёжном месте. Не здесь. Я отдам их тебе. Но не сейчас. Когда мы найдём Анастасию. Когда ты… Когда ты докажешь, что твои намерения по отношению к ней честны. Он медленно поднялся с кресла, подошёл ко мне. Встал так близко, что я чувствовала тепло его тела и слышала его ровное дыхание. — Ты не доверяешь мне, — констатировал он. В его голосе не было обиды. Было понимание. — Я не доверяю никому, — честно сказала я. — Особенно тем, кто смотрит на меня так, как ты. — Как я смотрю на тебя, Валери? — он произнёс моё имя шёпотом, наклоняясь так, что его губы почти касались моего уха. — Как на загадку, которую нужно разгадать. Или на вещь, которую нужно… Присвоить. Он отстранился, и в его глазах вспыхнул какой-то тёмный, неуловимый огонь. — Ты ошибаешься. Я не хочу присваивать тебя. Хрупкие вещи лучше наблюдать на расстоянии, чтобы не сломать. Я хочу… Понять тебя. Потому что в тебе есть то, чего нет во мне. Способность видеть человека, а только функцию. Даже Воронцова ты видишь как человека – пусть и пустого. Я же вижу только препятствие. Ты… Ты напоминаешь мне, что за всеми этими играми, за всей этой грязью, есть что-то живое. Что-то, что может чувствовать. И это одновременно пугает и притягивает. Он отвернулся, прошёлся по комнате, его тень металась по стенам. — Я проведу тебя в твою комнату. Утром. А пока… Оставайся здесь. Отдохни. На кухне есть еда. Ванная – там. — Он махнул рукой в сторону двери. — Я буду в соседней комнате, если что. Он ушёл, оставив меня одну в огромном, почти пустом пространстве. Я сидела, слушая, как тикают где-то часы, и пыталась осмыслить этот странный, изломанный человек, в чьих руках сейчас была моя жизнь. Он был опасен, предсказуемо опасен в своей одержимости. Но в нём была и какая-то страшная, искалеченная честность. Он не лгал о своих намерениях. Он просто… Не считал нужным скрывать их. Я встала, подошла к окну. Петербург лежал внизу, засыпанный снегом, усыпанный огнями. Где-то там была Анастасия, рыскающая по городу с украденной куклой. Где-то там был Воронцов, замышляющий следующий ход. И где-то там был я, Валери Ланская, в самом центре этого водоворота. Я повернулась и пошла осматривать квартиру. Кухня была укомплектована минимально, но качественно. В холодильнике – вода, сыр, фрукты. Ванная – стерильно чистая, с дорогими, но неиспользованными средствами. Соседняя комната, куда ушёл Фарфор, была заперта. Я вернулась в основное пространство, сняла пальто, сапоги. Устроилась в кресле, завернувшись в плед, который нашла на полке. Сон не шёл. Я думала о Брагине. О его испуганных глазах, о его бормотании. Теперь он был мёртв. Ещё один призрак, присоединившийся к призракам Сергея Макарова и Елены Воронцовой. Сколько ещё их будет? Дверь в соседнюю комнату приоткрылась. Фарфор стоял на пороге, уже без свитера, в простой чёрной футболке и брюках. Он выглядел усталым, моложе своего возраста. — Не спится? — спросил он тихо. — Нет. — Я тоже. — Он вошёл, сел на пол у моего кресла, прислонившись спиной к нему. Так близко, что я чувствовала тепло его тела через ткань. — Иногда мне кажется, что я уже мёртв. Что всё это – сон призрака, который не может упокоиться. — Почему ты не упокоился? — спросила я, глядя на его затылок, на коротко стриженные волосы с сединой. — Потому что меня не похоронили. Меня стёрли. Как пятно. И пока я не верну своё имя, свою историю, я буду бродить. Как и она, наверное. — Ты думаешь, она чувствует то же самое? — Должна. Иначе… иначе всё бессмысленно. Мы сидели в тишине. Его присутствие было не угрожающим, а… Успокаивающим. Парадоксально. Этот опасный, маниакальный человек был единственным, кто понимал ту тьму, в которой я жила. Потому что он жил в своей собственной. — Расскажи о ней, — попросила я. — О том, какой ты её представляешь. Он закрыл глаза. — Умной. Наверное, ироничной. С чувством юмора, но чёрным, как моё. Сильной. Не такой, как мать. Не сломленной. А гнущейся, как сталь. Возможно, она ненавидит всё это – поиски, тайны, прошлое. Возможно, она просто хочет быть обычной. И поэтому ненавидит меня за то, что я втянул её в это. — А если она придёт к тебе с оружием? Если она решит, что ты – угроза её спокойной жизни? — Тогда, — он открыл глаза и посмотрел прямо перед собой, в темноту за окнами, — мне придётся доказать ей, что спокойной жизни не существует. Что прошлое всегда настигает. И лучше встретить его лицом к лицу, чем бежать. Он повернул голову, посмотрел на меня через плечо. Его лицо в полумраке было лишено привычной холодной маски. Оно было просто усталым и бесконечно печальным. — А ты, Валери? Чего ты боишься больше всего? Что прошлое настигнет тебя? Я задумалась. Чего я боялась? Не смерти. Не боли. Я боялась вернуться в то состояние, в котором была до этого дела – в состояние пустоты, где нет ни страха, ни интереса, ничего. Эта игра, эта опасность, даже этот странный, токсичный контакт с Фарфором – всё это было лучше, чем то забытьё. — Я боюсь, что когда всё это закончится, я снова окажусь одна в своей комнате. И снова буду смотреть на трещину в потолке. И не буду чувствовать ровным счётом ничего. Он протянул руку, коснулся моей руки, лежавшей на подлокотнике. Его пальцы были тёплыми. — Этого не случится. Потому что когда это закончится, ты будешь другой. Как и я. Мы уже сожгли мосты. Обратной дороги нет. Он встал, потянулся. Его фигура на фоне окон была тёмным силуэтом. — Попробуй поспать. Завтра будет долгий день. Я позабочусь, чтобы тебя проводили в твою комнату утром. А дальше… Будь осторожна. И помни – я всегда рядом. Даже если ты не видишь меня. Он ушёл, снова закрыв за собой дверь. Я осталась одна, но одиночество уже не было таким всепоглощающим. Оно было наполнено его присутствием, его словами, его опасной заботой. Я закрыла глаза и наконец погрузилась в сон. Мне снилась не кукла и не кладбище. Мне снилось, что я стою на краю высокой крыши, а он стоит рядом. И мы оба смотрим на город, залитый лунным светом. И не говорим ни слова. Потому что всё уже сказано. И всё ещё впереди. Утром меня разбудил стук в дверь. Вошёл не Фарфор, а невысокий, крепко сбитый мужчина лет сорока с бесстрастным лицом телохранителя. — Меня зовут Аркадий. Я отвезу вас. Собирайтесь, пожалуйста. Фарфора нигде не было видно. Но на кухонном столе лежала записка, написанная твёрдым, чётким почерком: «Жди. Смотри. Не бойся. D.» Я сунула записку в карман, надела пальто, последовала за Аркадием. Он провёл меня через чёрный ход, в подземный гараж, где ждала другая, менее заметная машина. Мы ехали молча. Он высадил меня в двух кварталах от моего дома. — Он сказал, чтобы вы вели себя естественно, — сказал на прощание Аркадий. — И чтобы помнили – за вами следят. Но защита тоже есть. Он уехал. Я пошла по знакомой улице к своему дому. Снег снова шёл, мягко падая на плечи. Я чувствовала себя актрисой, вышедшей на сцену. Моя роль – напуганная, одинокая женщина, отступившая от опасного союзника. Мне нужно было сыграть её убедительно. Ключ повернулся в замке. Я вошла в свою комнату. Всё было так, как я оставила. Пыль, недопитая чашка, открытый дневник. И на столе… Новый «подарок». На этот раз не фарфоровый слон. На столе лежала старая, потрёпанная детская книжка – сказки Андерсена. Она была открыта на странице с историей «Девочка со спичками». Кто-то подчеркнул красным карандашом строчку: «Никто и не подозревал, что видела она, но все думали, что она просто хотела погреться». И на полях, тем же красным карандашом, было выведено: «Мы все девочки со спичками. Ищем тепло в иллюзиях. Твои спички — это правда? Или они сожгут тебя? Н.» Анастасия. Она была здесь. В моей комнате. И оставила мне послание. Она знала о моих встречах с Фарфором. Знала о моих поисках. И теперь… Теперь она обращалась ко мне напрямую. Я села на стул, взяла книгу в дрожащие руки. Игра входила в новую фазу. И я, похоже, была в самом её центре. Не как пешка. Не как приманка. А как отдельный игрок, с которым теперь считались обе стороны. Я положила книгу на стол, открыла дневник. Взяла перо. Но писать не стала. Вместо этого я просто сидела и смотрела в окно, на падающий снег, чувствуя, как внутри разгорается тот самый огонь – не от спичек иллюзий, а от холодного, ясного пламени реальности. Игры, страха, опасности. Я больше не была частью мрака. Я была его хозяйкой. И в этом мраке загорались новые огни – глаза Фарфора, тень Анастасии, ледяной взгляд Воронцова. И мои собственные, отражающиеся в тёмном окне. Глаза охотницы. Или добычи. Ещё было неясно. Но одно я знала точно: обратной дороги нет. И я не хотела её.

⤛ ⤜ ✽ ⤛ ⤜

Книга лежала на моём столе, как обвинение. «Девочка со спичками». История о том, как иллюзии согревают перед смертью. Анастасия спрашивала, не иллюзии ли моя правда. Она смотрела на меня, понимала мою тягу к мраку, к разгадкам, и видела в этом ту же детскую, самоубийственную игру с огнём. Она была права. И неправа одновременно. Мои спички не согревали. Они освещали. И я готова была обжечься. Я не трогала книгу. Не закрывала её. Пусть лежит, пусть напоминает. Я подошла к окну. Снег валил густой, молчаливой стеной, стирая контуры зданий, превращая мир в белый, беззвучный хаос. В комнате было холодно. Батареи едва теплились. Я не стала их трогать. Этот холод был родным, честным. Телефон Фарфора в кармане молчал. Он дал мне время. Или испытывал. Я не знала. Я знала, что за мной следят. И Анастасия, и люди Воронцова, и, возможно, сам Дэвид. Я была центром крошечной вселенной внимания, и от этого становилось не по себе, а странно… Живо. Я разожгла газовую плиту, не для того чтобы греть чай, а чтобы посмотреть на пламя. Оно колыхалось синим, жадным языком, лизавшим эмалированную решётку. Настоящий огонь. Не спичка. Он мог и согреть, и спалить дотла. Я стояла и смотрела, чувствуя, как жар постепенно добирается до кожи лица. Внезапно в комнате стало темнее. Я обернулась. В дверном проёме стоял он. Фарфор. Без стука, без звука. На его тёмном пальто таяли снежинки, как слёзы. Его лицо было бледным, глаза – двумя угольками, впившимися в меня. — Ты не должна была оставаться здесь одну, — сказал он. Голос был низким, сдавленным, как будто он пробежал долгий путь. — Она была здесь. Я чувствую. — Я знаю, — я кивнула на книгу. — Она оставила послание. Он перевёл взгляд на стол, подошёл, не снимая пальто. Прочёл. Его пальцы сжали край книги так, что бумага смялась. — Она играет с тобой. Как кошка с мышью. — Нет, — возразила я. — Она говорит со мной. На одном языке. Языке людей, которые смотрят в бездну и находят там не страх, а… Вопросы. Он резко поднял на меня глаза. — Ты защищаешь её? — Я пытаюсь понять её. Как и тебя. Он отбросил книгу. Она упала на пол с глухим стуком. — Не надо меня понимать, Валери. Это опасно. — Почему? Потому что тогда ты перестанешь быть для меня загадкой? Перестанешь быть тем хищником из цитаты? — Потому что, — он сделал шаг ко мне, и пламя горелки отразилось в его зрачках, — если ты начнёшь понимать, ты начнёшь прощать. А я не хочу твоего прощения. Я не заслуживаю его. И не нуждаюсь. Он был близко. Очень близко. Я чувствовала холод, исходящий от его одежды, и скрытый под ним жар. Его дыхание касалось моего лба. — Я не собираюсь тебя прощать, — тихо сказала я. — Я собираюсь тебя использовать. Как и ты меня. Это наш договор, помнишь? — Договор, — он усмехнулся, и это было похоже на стон. — Да. Чистый расчёт. Но что-то пошло не так, да? Ты перестала быть просто инструментом. Ты стала… Помехой. В моих планах. В моей голове. Он поднял руку, медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, и коснулся моей щеки. Перчатка была мокрой от снега, холодной. Но под ней чувствовалась дрожь. — Я просчитал всё, — прошептал он. — Каждый шаг Воронцова. Каждую возможную реакцию Анастасии. Но тебя… Тебя я не смог просчитать. Ты вносишь хаос. Ты заставляешь меня чувствовать то, что я давно похоронил. Беспокойство. Страх не за дело, а за… Человека. Его слова висели между нами, тяжёлые, неловкие, как признание в слабости, которую он ненавидел в себе. Он, строивший свою личность на контроле и холодной ярости, терял почву под ногами. Из-за меня. — Ты боишься за меня? — спросила я, не отводя взгляда. — Да, чёрт возьми, — вырвалось у него с силой, от которой я вздрогнула. Его пальцы впились в мою кожу почти больно. — Я боюсь, что он придёт за тобой. Я боюсь, что она уведёт тебя в свою игру. Я боюсь, что ты… Что ты сделаешь что-то невероятно глупое и героическое и умрёшь. И всё из-за этой проклятой истории, которая тебя не касается! — Она касается меня с того момента, как ты вошёл в мою жизнь, — сказала я. — И с того момента, как я перестала быть просто наёмником. Я вложилась. Я хочу знать конец. — Конца не будет! — он почти крикнул, отшатнувшись. Его лицо исказилось от эмоции, которую он не мог контролировать. — Ты понимаешь? Это не детектив с развязкой! Это жизнь! Грязная, бесконечная! Воронцов не умрёт красиво. Анастасия не обнимет меня как брата. Мы все просто будем продолжать мучить друг друга, пока не сгнием! И ты… Ты ввязываешься в это! Добровольно! Он схватился за голову, повернулся спиной ко мне, его плечи напряглись. Он дышал неровно, срывисто. Я видела его спину, широкую, но согбенную под невидимой тяжестью. В этот момент он не был ни мстителем, ни стратегом. Он был просто измученным, сломанным человеком, который боялся потерять ещё что-то. И этим «что-то», невероятно, была я. Я подошла к нему сзади. Не прикасаясь. Просто стояла рядом. — Ты сказал, обратной дороги нет. Ты был прав. Так зачем теперь пытаться меня отправить обратно? — Потому что я начал… — он обернулся, и в его глазах стояла такая тоска, такая бездонная боль, что у меня перехватило дыхание. — Я начал желать, чтобы ты сбежала. Чтобы ты взяла деньги и исчезла. Чтобы ты была в безопасности. Где-нибудь далеко. Где тебя не коснётся вся эта грязь. И это… Это непозволительно. Это слабость. А слабость убивает. Он говорил это с отвращением к самому себе. Его идеальный, выверенный мир рушился, и виной тому были непредвиденные, иррациональные чувства. Ко мне. — А что, если я не хочу быть в безопасности? — сказала я очень тихо. — Что, если безопасность для меня хуже, чем эта грязь? Ты ведь сам видел, в какой я была комнате. Я уже была мёртвой. Ты меня разбудил. Ты показал мне, что можно чувствовать – даже если это страх, даже если это ярость. Ты дал мне цель. Самую искажённую, самую опасную цель на свете. И ты сейчас предлагаешь мне снова уснуть? Он смотрел на меня, и в его взгляде шла борьба. Борьба между желанием защитить и желанием обладать. Между потребностью оттолкнуть, чтобы не причинять боль, и потребностью притянуть ближе, чтобы не терять. — Ты сводишь меня с ума, — прошептал он. — Я не знаю, что с тобой делать. Никакие схемы не работают. — Тогда перестань пытаться строить схемы, — я сделала шаг навстречу, закрывая последнее расстояние между нами. Теперь мы стояли почти вплотную. — Просто… Будь рядом. И позволь мне быть рядом. Как союзникам. Не как инструменту и хозяину. И не как… Не как чему-то ещё, что ты боишься назвать. Он замер. Его глаза бегали по моему лицу, читая его, как книгу на неизвестном языке. Потом он медленно, очень медленно наклонился. Я думала, он поцелует меня. Но нет. Он просто прижался лбом к моему лбу. Закрыл глаза. Этот жест был более интимным, чем поцелуй. Более уязвимым. — Я разрушу всё, к чему прикоснусь, — прошептал он, и его голос дрогнул. — Я приношу только боль. — Моя боль уже была моей. Ты дал ей смысл. Мы стояли так, в холодной комнате, под шёпот падающего снега за окном, два одиноких острова, нашедших друг друга в бушующем море. В этом прикосновении лба к лбу не было страсти. Было признание. Признание в том, что мы оба сломаны. Что мы оба опасны друг для друга. И что друг без друга нам теперь не выжить. Он выпрямился, отстранился. Его лицо снова стало маской, но трещины на ней были теперь видны невооружённым глазом. — Хорошо, — сказал он. Голос снова стал твёрдым, но в нём появилась новая нота – не холодная, а… Решительная. — Ты остаёшься. Но на моих условиях. Ты слушаешься меня в вопросах безопасности. Без обсуждений. Если я говорю «беги» – ты бежишь. Если я говорю «молчи» – ты молчишь. Согласна? — Согласна, — кивнула я. — Если ты, в свою очередь, будешь честен со мной. Полностью. — Честность – роскошь, которую я не могу себе позволить. Но… Я буду стараться. Он поднял книгу с пола, аккуратно разгладил помятую страницу. — Она хочет диалога. Хорошо. Мы дадим ей диалог. Но на нашей территории. — Он посмотрел на меня. — Ты напишешь ей ответ. Здесь, на этой же странице. Ты скажешь, что устала быть пешкой. Что хочешь встретиться с ней. Тет-а-тет. Без меня. Без Воронцова. Только вы две. — А где? — В общественном месте, но таком, где можно говорить. Я подумаю. И мы устроим там наблюдение. Но она не должна этого знать. — А если она не придёт? — Она придёт. Она хочет понять тебя так же, как ты хочешь понять её. Вы – зеркала друг для друга. Две женщины, втянутые в мужскую войну. Она это чувствует. Он был прав. Я чувствовала странную, необъяснимую связь с этой незнакомкой. Мы были по разные стороны баррикад, но обе – жертвы и одновременно действующие лица в трагедии, которую не мы начинали. — Что я должна написать? — Правду. Твою правду. Что тебе страшно. Что ты запуталась. Что ты хочешь выйти из игры, но не знаешь как. И что ты видела её мать – через врача, через письма. И что у тебя есть для неё кое-что. От её матери. Он вынул из внутреннего кармана маленький, пожелтевший конверт. — Это письмо. Елена писала его для дочери, на случай если та когда-нибудь найдётся. Оно никогда не было отправлено. Светлова передала его мне сегодня, через своего человека. Она испугалась после смерти Брагина. Дай это Анастасии. Лично. Это будет твой пропуск. Я взяла конверт. Он был лёгким, но горел в руках, как уголь. В нём была последняя воля умершей женщины, обращённая к дочери, которую она никогда не знала. — А ты? Ты не хочешь прочесть? — Нет, — он покачал головой. — Это не для меня. Это между матерью и дочерью. Я… Я сын. У меня своя боль. Он отошёл к окну, глядя в белую мглу. — Пиши. Я подожду. Потом мы уедем отсюда. Это место больше не безопасно. Я села за стол, взяла тот самый красный карандаш, что лежал рядом с книгой. Под строчкой, подчёркнутой Анастасией, я вывела: «Спички горят быстро. Но они освещают правду, даже если это правда – лишь тень на стене. Я хочу увидеть не тень. Я хочу увидеть тебя. У меня есть для тебя письмо. От Елены. Только ты и я. Назови место. Я приду. В.» Я отложила карандаш. Фарфор подошёл, прочёл, кивнул. — Хорошо. Оставь книгу на видном месте. Она её найдёт. Теперь собирай самое необходимое. Мы уезжаем. Я быстро собрала в рюкзак дневник, тёплые вещи, нож, документы. Конверт спрятала во внутренний карман. Фарфор стоял у двери, напряжённый, как струна, вслушиваясь в звуки за дверью. — Пошли, — сказал он, открыв дверь. Мы спустились по лестнице, вышли во двор. Снег занес уже всё, превратив мир в беззвучную, белую пустыню. Его машина, другая, не «Ауди», а просторный внедорожник, ждала у выезда. Мы сели. Он завёл мотор, включил печку. — Куда? — спросила я. — Туда, где она не найдёт. И где Воронцов не достанет. У меня есть дом. За городом. На берегу Финского залива. Там мы переждём, пока она не ответит. Мы выехали на набережную, повернули на Приморское шоссе. Город остался позади, поглощённый снежной пеленой. Дорога была пустынной. Фарфор вёл машину уверенно, но я видела, как он постоянно поглядывает в зеркала, проверяя, нет ли хвоста. — Ты думаешь, она последует за нами? — спросила я. — Не знаю. Она умна. И у неё, возможно, есть ресурсы, о которых я не подозреваю. Но дом… Дом защищён. Там можно будет отдышаться. Мы ехали молча. Я смотрела, как за окном мелькают заснеженные сосны, редкие огоньки дачных посёлков. Чувство нереальности не покидало меня. Всего несколько дней назад я была призраком в своей комнате. А теперь я мчалась по ночной дороге с человеком, который стал для меня одновременно угрозой и спасением, к неизвестному месту, на встречу с женщиной, которая могла быть либо ключом, либо смертью. Через час мы свернули с шоссе на узкую, занесённую снегом дорогу, ведущую к воде. В конце её, на самом берегу, среди высоких сосен, стоял дом. Не дача, а скорее небольшой, но крепкий каменный дом в стиле северного модерна. Окна были тёмными. — Электричество есть, но я редко включаю свет, — сказал Фарфор, заглушая двигатель. — Не люблю, когда из меня делают мишень. Мы вышли. Тишина здесь была абсолютной, нарушаемой только хрустом снега под ногами да далёким шумом замерзающего залива. Воздух пах сосной и льдом. Он открыл тяжёлую дубовую дверь ключом, впустил меня внутрь. Внутри было прохладно, но не так холодно, как на улице. Он щёлкнул выключателем, и зажглись несколько ламп, скрытых в нишах стен, дававших мягкий, рассеянный свет. Комната была просторной, с камином, массивной деревянной мебелью, книгами на полках. Ничего лишнего. Снова чувствовалось временное пристанище, а не жильё. — Здесь есть генератор, вода из скважины, запас еды, — сказал он, снимая пальто. — Можно прожить неделю, не выходя наружу. — Ты часто сюда сбегаешь? — Когда становится невыносимо. Когда призраки подходят слишком близко. Он подошёл к камину, быстро, ловко сложил растопку и поленья, чиркнул спичкой. Огонь вспыхнул, принялся жадно лизать сухую древесину. Он встал, освещённый с одной стороны пламенем, с другой – погружённый в тень. — Присаживайся. Отогрейсь. Я приготовлю что-нибудь горячее. Я опустилась в кожаное кресло у камина, протянула к огню руки. Жар постепенно прогонял внутренний холод. Я смотрела на него, как он двигался по кухонной зоне, открывал консервы, ставил чайник. Его движения были экономичными, точными. Человек, привыкший к одиночеству и самообслуживанию. Он принёс две крушки с дымящимся бульоном, протянул одну мне. — Пей. Тебе нужно согреться изнутри. Мы пили молча, слушая треск поленьев. Огонь отбрасывал на стены пляшущие тени. В этой тишине, в этом уединении, напряжение последних дней начало понемногу спадать, обнажая усталость. — Спасибо, — сказала я наконец. — За что? За то, что втянул тебя в это? — За то, что не оставил одну в той комнате. Даже если это было в твоих интересах. Он поставил кружку, подошёл, сел на пол у моего кресла, как в прошлый раз. Прислонился спиной к креслу, глядя в огонь. — Мои интересы… Они меняются. С каждым часом. И это меня пугает больше, чем Воронцов с армией киллеров. — Почему? — Потому что я всегда знал, кто я. Мститель. Тень. Теперь же… Теперь я не знаю. Когда я думаю о тебе, во мне просыпается нечто иное. Нечто, что хочет не разрушать, а… Охранять. Это чувство чуждое. Оно делает меня слабым. — Или сильным по-другому, — сказала я. Он повернул голову, посмотрел на меня. В свете огня его лицо казалось менее резким, более человечным. — Ты веришь в это? — Я верю в то, что вижу. Ты не сломался, когда узнал, что Брагин мёртв. Ты не сломался, когда Воронцов пытался тебя спровоцировать. Ты адаптируешься. Ты меняешься. Возможно, это и есть сила. Не каменная неподвижность, а гибкость. Он улыбнулся. Впервые я увидела его настоящую, неироничную улыбку. Она изменила всё его лицо, сделала его моложе, беззащитнее. — Ты говоришь как… Как кто-то, кто хочет в меня верить. — Может быть, — призналась я. — Может быть, мне нужна в тебя верить. Потому что если ты – просто монстр, то и я, идущая рядом с тобой, тоже монстр. А я не хочу быть монстром. Я хочу быть… Человеком. Который делает правильный выбор, даже если он опасен. Он медленно поднял руку, провёл тыльной стороной пальцев по моей щеке. Этот жест был бесконечно нежным, вопреки всей его жестокой природе. — Ты и так человек, Валери. Более живой, чем многие из тех, кто просто существует. Твоя проблема не в том, что ты монстр. Твоя проблема в том, что ты боишься своей собственной жизни. А я… Я дал тебе повод жить. Даже если это жизнь на краю пропасти. Его слова попали в самую точку. Он видел меня насквозь. И вместо того чтобы использовать эту уязвимость, он… Берег её. Странным, искажённым способом, но берег. — А что будет, когда эта история закончится? — спросила я, уже не боясь ответа. — Не знаю, — честно сказал он. — Но что-то говорит мне, что она не закончится просто так. Что мы… Что мы останемся связаны. Этими призраками. Этой болью. И… Чем-то ещё. Он не договорил, но мне не нужно было продолжение. Я поняла. Мы были двумя одинокими звёздами, чьи орбиты неожиданно пересеклись. И теперь гравитация затягивала нас друг в друга. Это могло закончиться столкновением и разрушением. Или рождением новой, странной системы. Он встал. — Тебе нужно отдохнуть. Наверху спальня. Чистое бельё есть. Я буду здесь, у камина. Если что – крикни. — Ты не спишь? — Я буду дремать. Кто-то должен стоять на страже. Я поднялась, пошла по лестнице на второй этаж. Спальня была аскетичной: кровать, тумбочка, шкаф. Всё чисто, без пыли. Я разделась, надела футболку, оставленную на подушке (она пахла им – смесью мороза, кожи и чего-то пряного), и залезла под одеяло. Лёжа в темноте, я слышала, как внизу потрескивает огонь. Слышала его тихие шаги. Он охранял мой сон. Человек, способный на убийство, на шантаж, на холодную жестокость, стоял на страже моего покоя. И в этот момент я поняла, что чувства, которые он ко мне испытывает, – это не мания в классическом смысле. Это нечто более древнее и более страшное. Это инстинктивное признание родственной души в другом изломанном существе. Это желание не столько обладать, сколько не потерять. Это любовь-агапе в самом её тёмном, искажённом варианте – жертвенная, всепрощающая, но рождённая не в свете, а в самой гуще тьмы. Он любил меня не вопреки своей природе, а через неё. И я, к своему ужасу и изумлению, отвечала ему тем же. Я закрыла глаза. Впервые за много лет мне не было страшно засыпать. Потому что внизу, у огня, бодрствовал хищник. И этот хищник был на моей стороне.