глава (9). “перед зеркалом без отражения.”

26. 11. 1996. Полдень Перед встречей со следователем мы провели утро в лихорадочной подготовке. Дэвид сделал копии самых важных документов — те, что касались непосредственно убийства Сергея Макарова и продажи детей. Оригиналы мы спрятали в другом месте, в автоматической камере хранения на Балтийском вокзале, под тремя разными номерами. Ключи поделили между собой. Страховка на случай, если кто-то один не вернётся. Анастасия, к моему удивлению, оказалась экспертом в документоведении. Она методично отсортировала бумаги по степени важности и потенциальной убойности, составила краткую выжимку для следователя. — Его зовут Клим Аркадьевич Горев, — сказал Дэвид, проверяя обойму пистолета. — Бывший следователь по особо важным делам, в конце восьмидесятых попал в опалу за отказ закрывать дело против одного из «цеховиков». Сидел, вышел по амнистии. Сейчас работает в новой структуре, которая как раз и создана, чтобы рыться в грязном белье старой элиты. Честный, насколько это возможно в его положении. И ненавидит таких, как Воронцов, всеми фибрами души. — Доверяешь ему? — спросила Анастасия, не отрываясь от бумаг. — Доверяю его ненависти. Этого пока достаточно. Мы должны были встретиться в публичном месте — в читальном зале Публичной библиотеки, в отделе редких книг. Место, где не постреляешь и не устроишь громкий скандал. Но Воронцов, я знала, не стал бы действовать грубо. Его методы были тоньше. Перед выходом Дэвид подошёл ко мне в маленькой кухоньке, где я доливала в термос крепкий чай. Он стоял сзади, обнял меня за талию, прижал подбородок к моему плечу. Мы смотрели в грязное окно на пожарную лестницу соседнего дома. — Боишься? — спросил он тихо. — Всегда. Но сейчас меньше, чем вчера. У нас есть доказательства. — Доказательства — это бумага. Его деньги и связи — это реальность. — Он повернул меня к себе, его руки лежали на моих боках. — Если что-то пойдёт не так… если они попытаются забрать тебя или её… уходи. Не думай обо мне. Уходи. — Не говори глупостей. Мы выходим вместе, мы и возвращаемся вместе. Все трое. Он пристально смотрел мне в глаза, ища хоть каплю сомнения. Не нашёл. — Ты упрямая. — Это ты меня такой сделал. Он поцеловал меня — быстро, жёстко, как ставят печать. Потом отстранился, и в его взгляде появилось то самое тёмное, одержимое сияние, которое пугало и притягивало одновременно. — Тогда пошли. Пора заканчивать спектакль. В библиотеке царила гробовая тишина, нарушаемая лишь шелестом страниц и тихими шагами. Воздух был насыщен запахом старых переплётов и пыли. Мы прошли в указанный зал, сели за длинный дубовый стол. Анастасия положила на стол тонкую папку с копиями. Я сидела напротив прохода, чтобы видеть вход. Дэвид занял место у окна, откуда контролировал другую дверь. Ровно в полдень к нашему столу подошёл мужчина. Невзрачный, в очках с толстыми линзами, в потрёпанном пиджачке. Клим Аркадьевич Горев выглядел как заурядный архивариус, а не следователь, которому предстояло вскрывать гнойники эпохи. Он сел, кивнул нам, не представляясь. — Покажите, — сказал он без предисловий. Анастасия открыла папку. Горев начал листать документы. Его лицо не выражало ничего, только иногда брови чуть поднимались над оправой очков. Он читал медленно, вдумчиво. Мы молчали. Прошло минут пятнадцать. Наконец он закрыл папку. — Интересно. Очень. Где оригиналы? — В безопасности, — сказал Дэвид. — Они ваши, если вы гарантируете возбуждение дела и защиту свидетелей. — Гарантировать могу только одно: если это не подделка, дело будет. А защита… — он развёл руками, — в наше время это понятие растяжимое. Но постараюсь. Вам нужно будет дать показания. Все трое. — Мы готовы, — сказала Анастасия. Её голос был твёрдым. — Хорошо. Оставляйте копии. Завтра, в десять утра, приходите по этому адресу. — Он сунул Дэвиду визитку. — Только вы. Без них. Для предварительной беседы. — Почему только я? — насторожился Дэвид. — Потому что вы — главный заинтересованный. Сын погибшего. И потому что если это ловушка, пострадаете только вы. — Горев посмотрел на него поверх очков. — Я не дурак. Знаю, с кем имею дело. Воронцов ещё силён. И у него длинные руки. Я должен быть уверен, что вы не его агент. Дэвид сжал челюсти, но кивнул. — Я приду. — Жду. — Горев встал, взял папку и, не прощаясь, ушёл, растворившись между стеллажами. Мы остались сидеть за столом. Первый шаг был сделан. Но вместо облегчения я чувствовала лишь нарастающую тревогу. Всё было слишком… гладко. — Он проверяет тебя, — сказала Анастасия. — Логично. Но опасно. — Знаю, — Дэвид встал. — Пойдёмте. Здесь сидеть дольше нельзя. Мы вышли из библиотеки на холодный, промозглый воздух. Снег перестал, но небо было свинцовым, низким. Мы шли по Садовой в сторону Невского, чтобы раствориться в толпе. Я шла между Дэвидом и Анастасией, чувствуя себя как между молотом и наковальней. Но теперь это было чувство не опасности, а странной защищённости. Мы были триединством, триадой, скреплённой общей тайной и общей ненавистью. Внезапно Дэвид резко взял меня за локоть, потянул в сторону. Анастасия мгновенно среагировала, шагнув за нами в подворотню. — Что? — прошептала я. — Слежка. Слева, у киоска с газетами. Двое. Не профессионалы — слишком заметные. Но и не случайные прохожие. Я краем глаза увидела двух мужчин в одинаковых тёмных куртках, которые старались не смотреть в нашу сторону, но их позы были слишком напряжёнными. — Воронцов? — спросила Анастасия. — Слишком топорно для него. Возможно, Горев подстраховался. Или… это просто гопники, присмотревшие богатую жертву. — Дэвид вынул из кармана складной нож, незаметно передал мне. — Разделимся. Вы с ней — налево, в «Пассаж». Там много выходов. Я отвлеку их и встречусь с вами у Казанского собора, у колоннады, через двадцать минут. — Нет, — сказала я. — Не разделяемся. — Валери, это приказ. — Чёрт с твоими приказами! Мы вместе! Он посмотрел на меня, и в его глазах вспыхнула ярость. Но не на меня. На ситуацию. — Хорошо. Тогда идём все вместе. Быстро, но не бегом. В метро. Мы вышли из подворотни и зашагали в сторону станции «Гостиный двор». Я чувствовала спиной взгляды преследователей. Они шли за нами, не скрываясь теперь. Дэвид был прав — не профессионалы. Но в их наглой уверенности было что-то зловещее. Мы спустились в метро, протиснулись в вагон, едва закрывающиеся двери отсекли двух преследователей. Они остались на платформе, но я видела, как один из них что-то говорит в рацию. — Их больше, — сказал Дэвид. — Это скоординированная акция. Но чья? Мы проехали две станции, вышли на «Площади Восстания», снова сменили ветку. Преследователи, казалось, отстали, но напряжение не спадало. Мы вышли на поверхность у Таврического сада. Здесь было тихо, почти безлюдно. Дэвид повёл нас по аллее к заброшенному летнему павильону. — Здесь можно перевести дух и подумать, — сказал он, осматривая заснеженный сад. — Но ненадолго. Анастасия села на холодную каменную скамью, её лицо было сосредоточенным. — Это не Воронцов, — сказала она вдруг. — Он бы действовал тоньше. И не стал бы пугать, просто устранил бы. Это кто-то другой. Кто заинтересован в документах? Или в нас? — Горев? — предположила я. — Возможно. Чтобы проверить, не поведём ли мы его к оригиналам. Или… — Дэвид замолчал, его взгляд стал остекленевшим. — Или это люди тех, кто фигурирует в документах. Тех чиновников, которых мать вписала. Они могли выйти на след. Воронцов мог поделиться информацией, чтобы стравить нас с ними. Это было логично. Мы держали в руках не только убийство и торговлю детьми. Там были схемы по вывозу культурных ценностей, откаты, махинации с госсобственностью. Имена. Эти люди, даже потеряв официальные посты, всё ещё имели деньги и влияние. И они не стали бы ждать, пока бумаги попадут в суд. — Нам нужно сменить локацию. Надолго, — сказал Дэвид. — И разделиться. Это самый разумный вариант. — Я не согласна, — снова сказала я. Но на этот раз без пыла. Я понимала его логику. Мы были слишком заметной мишенью втроём. — Я поеду в Москву, — неожиданно сказала Анастасия. Все посмотрели на неё. — У меня там есть… знакомые. В британском посольстве. Я могу попросить политического убежища или хотя бы временной защиты. А из посольства передать копии документов в международные правозащитные организации. Создать шум. Тогда местным властям придётся действовать, чтобы не ударить в грязь лицом. — Это рискованно, — сказал Дэвид. — Посольство может выдать тебя под давлением. — Может. Но это даст нам время. И разделит внимание. Пока они будут возиться со мной, вы сможете довести дело до конца здесь. Она была права. Это был ход. Отчаянный, но возможный. — А как ты доберёшься? — спросила я. — На поезде. С чужим паспортом. У меня такие есть. — Она встала. — Я уеду сегодня вечером с Московского вокзала. Вы же… вам нужно исчезнуть. Настоятельно. Дэвид долго смотрел на неё, потом кивнул. — Хорошо. Но мы поддерживаем связь. Через одноразовые номера. Раз в сутки — контрольный звонок. Если звонка нет двое суток — значит, проблемы. — Договорились. — Она протянула руку брату. Он пожал её. Потом она обернулась ко мне, и в её глазах было что-то похожее на нежность. — Позаботься о нём. И о себе. Вы оба слишком ценные, чтобы терять. Она повернулась и пошла прочь по аллее, не оглядываясь, стройная и решительная, как леди, отправляющаяся на дуэль. Мы смотрели ей вслед, пока она не скрылась за поворотом. — Она сильная, — прошептала я. — Сильнее, чем кажется, — согласился Дэвид. — Теперь наша очередь. Он взял меня за руку, и мы пошли в противоположную сторону, к выходу из сада. У нас не было конкретного плана, кроме как исчезнуть. Дэвид вёл нас по тихим улицам к Петроградской стороне, к одному из бесчисленных доходных домов. Он достал ключ от неприметной квартиры на первом этаже, с окнами во двор-колодец. — Последнее убежище, — сказал он, запирая дверь на все замки. — Здесь даже я не был года два. Квартира была крошечной, заставленной старыми ящиками, пахла мышами и пылью. Но здесь было безопасно. По крайней мере, на несколько часов. Дэвид отодвинул комод, закрывавший потайную дверь в чулан, достал оттуда рюкзак с припасами: консервы, вода, патроны, деньги, чистые паспорта. — Нам нужно продержаться до завтра. До встречи с Горевым. Если он чист, мы передадим ему координаты оригиналов и уедем. Подальше. На время. Он говорил спокойно, но я видела, как напряжены его плечи, как бегают глаза, оценивая каждый угол, каждую тень. Он был на взводе. — Дэвид, — тихо позвала я его. — Сядь. Хоть на минуту. Он послушался, опустился на старый диван, покрытый выцветшей тканью. Я села рядом, взяла его руку в свои. Она была холодной, пальцы слегка подрагивали. Не от страха. От адреналина, который долго не сходил. — Мы справимся, — сказала я. — Я не должен был тебя втягивать в это, — прошептал он, глядя в пустоту перед собой. — Ты могла жить своей тихой, мрачной жизнью. А я… я обрек тебя на это бегство. На эту опасность. — Я сама сделала выбор. В тот момент, когда не захлопнула дверь перед твоим носом. И не жалею. Он повернул ко мне лицо. В полумраке комнаты его глаза казались бездонными. — Ты не понимаешь, — сказал он с отчаянной искренностью. — Раньше мне нечего было терять. Только месть. Теперь… теперь есть ты. И этот страх — он парализует. Раньше я боялся только не успеть, не добиться. Теперь я боюсь, что из-за меня с тобой что-то случится. Что он дотянется до тебя, чтобы добраться до меня. Это хуже любой пытки. Я прикоснулась к его щеке. Он закрыл глаза, прижался к моей ладони. — Ты научил меня не бояться темноты, — сказала я. — А теперь сам её боишься. Ирония. — Я боюсь не темноты. Я боюсь света, который ты внёс. Потому что его можно погасить. — Никто не погасит. Потому что я не свечка. Я… уголь. Тлеющий. И ты раздул во мне огонь. Теперь он не погаснет, даже если нас зальют водой. Он открыл глаза, и в них горело что-то дикое, благодарное, голодное. — Я не знаю, как это — любить по-нормальному, — признался он. — Всё, что я знаю, — это одержимость, боль, ярость. И то, что я чувствую к тебе… это всё это вместе. И ещё что-то. Что-то, от чего становится страшно и спокойно одновременно. — Это и есть любовь, — прошептала я. — Наша. Уродливая, испачканная кровью и ложью. Но наша. Он наклонился и поцеловал меня. На этот раз поцелуй был медленным, исследующим, полным немого вопроса и такого же немого ответа. Его руки скользнули под мою куртку, нащупали пряжку ремня. Мои пальцы вцепились в его волосы, коротко стриженные, колючие. Мы не добрались до спальни. Мы остались на этом старом, скрипучем диване, в пыльной комнате, где пахло опасностью и временем. Наша близость в этот раз была другой. Не яростной битвой за подтверждение жизни, а медленным, мучительным исследованием друг друга. Каждое прикосновение было вопросом: «Ты здесь?», «Ты настоящая?», «Ты останешься?». И каждое движение — ответом: «Да», «Да», «Всегда». Он снимал с меня одежду с такой тщательностью, как будто разминировал бомбу. Я отвечала тем же, разоблачая его тело, шрам за шрамом, каждую метку прошлого, принимая её как часть того, кем он стал. Мы не говорили. Звучали только прерывистое дыхание, скрип пружин дивана и тихие стоны, которые мы не могли сдержать. Когда он вошёл в меня, это было не вторжением, а возвращением домой. В тот единственный дом, который у нас теперь был — друг в друге. Мы двигались медленно, синхронно, глаза не отрывались друг от друга. В его взгляде я видела ту самую бездну, но теперь она не пугала. Потому что я видела в ней своё отражение. Такую же сломленную, такую же жаждущую. И такую же сильную. Он держал мои руки над головой, пальцы переплелись с моими, пригвоздив к дивану. Но это не было жестом доминирования. Это был жест соединения. Максимального контакта. Чтобы ни миллиметра кожи не оставалось не соприкасающимся. Волна накрыла нас не взрывом, а медленным, бесконечным разливом тепла, который начался где-то глубоко внизу живота и разлился по всем конечностям, смывая на мгновение весь страх, всю боль, всю усталость. Мы застыли, слившись воедино, и только наши тела мелко дрожали в послеклимактерической истоме. Он рухнул на меня, уткнувшись лицом в мою шею, его дыхание было горячим и неровным. Я обняла его за спину, чувствуя, как бьётся его сердце — уже не бешено, а мощно и ровно. — Я не отпущу тебя, — прошептал он в мою кожу. — Никогда. Даже если придётся сжечь весь этот мир дотла. — И я тебя не отпущу, — ответила я. — Даже если мир сожжёт нас. Мы лежали так, пока сумерки не начали сгущаться за грязными окнами. Потом он поднялся, натянул штаны, подошёл к окну, отодвинул занавеску на сантиметр. — Всё тихо. — Он повернулся ко мне. — Тебе нужно поесть. И поспать. Ночь может быть долгой. Он разогрел на походной горелке консервированную тушёнку, мы съели её прямо из банки, запивая водой. Еда была безвкусной, но тело требовало калорий. Потом мы устроились на том же диване, под старым одеялом, пахнущим нафталином. Я лежала, прижавшись спиной к его груди, его рука лежала у меня на животе. — Расскажи мне что-нибудь, — попросила я сквозь дрему. — Что-нибудь настоящее. Не про войну. Не про месть. Он задумался. — Когда я жил во Франции, у приёмной тётки был сад. Там росли розы. Старые, пышные кусты. Я ненавидел их — они были слишком красивыми, слишком беззаботными. Но однажды, весной, я увидел, как тётка подрезает их. Она резала секатором безжалостно, почти под корень. Я спросил: «Зачем? Они же умрут». Она ответила: «Нет. Теперь они станут сильнее. Иногда, чтобы жить, нужно пережить боль. Как и людям». — Он помолчал. — Я тогда не понял. Теперь, кажется, начинаю. Я нащупала его руку, сжала. — Мы уже подрезаны почти под корень. Осталось только вырасти. — Вырасти вместе, — поправил он. Мы заснули так — в полной темноте, в пыльной комнате, в объятиях друг друга, как два семени, брошенные в каменистую почву, но упрямо цепляющиеся за жизнь. Снаружи город жил своей ночной жизнью, не подозревая, что в одном из его старых домов двое призраков нашли друг друга и решили, что этого достаточно, чтобы бороться за право на рассвет. Я проснулась от того, что он осторожно выбрался из-под одеяла. Было ещё темно. Он стоял у окна, прислушиваясь. — Что-то не так? — прошептала я. — Не знаю. Слишком тихо. — Он подошёл, протянул мне одежду. — Одевайся. На всякий случай. Мы оделись в темноте. Он собрал рюкзак, проверил оружие. Я уже взяла свой нож, когда услышала звук. Лёгкий, едва уловимый скрежет у двери. Как будто кто-то вставляет отмычку в замок. Дэвид мгновенно погасил фонарик, отодвинул меня в самый тёмный угол, за дверь в чулан. Сам прижался к стене рядом с входной дверью, подняв пистолет. Дверь открылась бесшумно. В проёме вырисовывались две тени. Они вошли осторожно, с фонарями в руках, световые пятна заскользили по комнате. Профессионалы. Не те два болвана с улицы. Один из них направился к дивану, потрогал ещё тёплое одеяло. — Только что были здесь, — сказал он глухим голосом. В этот момент Дэвид двинулся. Быстро, как пантера. Удар прикладом по голове первого — тот рухнул без звука. Второй успел развернуться, но я уже была в движении. Я не стала бросаться в драку — я просто бросила в него со всей силы банку из-под тушёнки, которую держала в руке. Она угодила ему в лицо, он на мгновение отклонился, и этого мгновения хватило Дэвиду, чтобы приставить пистолет к его виску. — Не двигайся. Кто вас послал? Мужчина замер. В свете упавшего на пол фонаря я увидела его лицо — жёсткое, без эмоций. — Ты знаешь кто, — хрипло сказал он. — Он хочет договориться. На новых условиях. — Каких? — голос Дэвида был ледяным. — Он отдаёт куклу. И признаёт вас. Официально. Как сына. Как наследника. В обмен на документы. И на ваше молчание. Дэвид коротко рассмеялся. — Слишком поздно для признания. И кукла мне больше не нужна. — Тогда он отдаст её ей. Твоей сестре. Если она ещё жива. — Мужчина посмотрел прямо на Дэвида. — У нас есть люди на вокзале. На московском поезде. Один звонок — и с ней случится «несчастный случай». В глазах Дэвида вспыхнула такая ярость, что я подумала, он выстрелит тут же. Но он сдержался. — Если с ней что-то случится, я сожгу всё, что у него есть. И его самого заживо. — Угрозы он не боится. Он предлагает сделку. Встреча. Час ночи. На прежнем месте. На даче. Только вы и он. Он даст гарантии её безопасности. Вы — документы. — А она? — Дэвид кивнул в мою сторону. — Она остаётся здесь. Как залог вашего возвращения. Если вы не вернётесь через два часа… — мужчина не договорил, но смысл был ясен. Я вышла из тени. — Нет. Я иду с тобой. — Валери… — Нет! — я встала рядом с ним. — Мы вместе. До конца. И Анастасия… мы не можем позволить, чтобы с ней что-то случилось. Дэвид смотрел на меня, и в его взгляде шла борьба. Наконец он кивнул. — Хорошо. Мы едем. Но если это ловушка… — Это всегда ловушка, — перебил его мужчина. — Вопрос в том, кто в неё попадёт. Дэвид ударил его рукояткой пистолета, и тот потерял сознание рядом со своим напарником. — Свяжем их, — сказал он. — И поедем. Но у меня есть идея получше. Пока он связывал и запихивал в чулан обоих, я собрала наши вещи. Сердце бешено колотилось, но страх отступил. На его месте была холодная, ясная решимость. Мы шли на встречу с дьяволом. И на этот раз у нас было не только оружие. У нас была любовь. Уродливая, окровавленная, но наша. И это делало нас сильнее, чем он мог предположить. Мы вышли в холодную ночь. Ветер с Невы нёс с собой запах льда и грядущей бури. Мы шли к машине, и наши руки были сплетены так крепко, как будто от этого зависела жизнь. А может, так оно и было. Дача на Каменном острове ждала. И Воронцов ждал. Последний акт драмы начинался. И мы, два призрака, нашедшие друг друга в аду, были готовы сыграть в нём свои роли до конца.

⤛ ⤜ ✽ ⤛ ⤜

Мы ехали в полной темноте, с выключенными фарами на последнем участке. Дача Воронцова вырастала из ночи чёрным силуэтом без единого огонька. Глухая, казалось бы, неприступная крепость. Но мы знали один путь. Дэвид остановил машину в полукилометре, в чаще старого парка. — Он ждёт, — тихо сказал он, выключая двигатель. — И будет готов. Но он не ожидает, что ты будешь со мной. Не полностью. — Какой план? — спросила я, проверяя нож в ножнах на голенище. — Он захочет говорить. Унижать. Доказывать своё превосходство. Пока он говорит, я буду искать её. Анастасию. Он сказал «если она ещё жива» — значит, она уже не на поезде. Она здесь. Где-то в доме. — А документы? — Копии у нас. Оригиналы в безопасности. Мы можем торговаться. Но цель не торг. Цель — забрать её и уйти. А потом — обрушить на него всё, что у нас есть. — Он повернулся ко мне, его лицо в свете звёзд было бледным и жёстким. — Если что пойдёт не так… если он попытается использовать тебя против меня… ты должна бежать. Не оглядываясь. — Мы уже это проходили. — Валери, я серьёзно. Он может… — Он может пытаться. Но у нас есть договорённость, помнишь? Вместе. Он вздохнул, коротко и резко, и притянул меня к себе, прижав губы ко лбу. Этот жест говорил больше, чем любые слова: благодарность, страх, обречённая преданность. — Тогда пошли. Мы выскользнули из машины и бесшумно двинулись по заснеженной тропинке к задней части усадьбы. Дэвид шёл первым, его фигура сливалась с тенями деревьев. Я следовала за ним, стараясь ступать точно в его следы. Воздух был таким холодным, что больно было дышать. Мы подошли к той самой потайной двери в цоколе, через которую бежали в прошлый раз. Она была приоткрыта. Приманка. Дэвид замер, прислушался, затем кивнул. Внутри было темно и тихо. Мы вошли, и дверь тихо захлопнулась за нами. Внутри пахло сыростью и… ладаном. Странно. Мы поднялись по узкой лестнице в главный холл. Он был освещён теперь — горением множества свечей в старинных подсвечниках. И в центре, в кресле, сидел Пётр Сергеевич Воронцов. Он был один. Перед ним на низком столике стояла кукла «Леди Элеонора». И два бокала с коньяком. — Вовремя, — сказал он, не поворачиваясь. — Я начал думать, что вы потерялись. Или передумали. Проходите. Присядьте. Мы не двигались. Дэвид стоял в боевой стойке, я чуть позади, держа руку на рукояти ножа. — Где она? — спросил Дэвид, и его голос прозвучал низко, как рык. — В безопасности. Пока. — Воронцов наконец повернул голову. Его лицо при свечах казалось древним, почти неживым. — Но давайте соблюдем приличия. Вы пришли на переговоры. Так ведите себя как цивилизованные люди. Выпейте со мной. За… грядущие перемены. — Я не буду ничего пить с тобой, — сказал Дэвид. — Отдай её. И тогда, возможно, я позволю тебе умереть быстро. Воронцов усмехнулся. — Всё тот же мальчишка с порта. Грубый, прямолинейный. Твой отец был таким же. Посмотри, к чему это его привело. — Он взял бокал, отпил. — Анастасия, кстати, куда более воспитанная. Она согласилась выпить чаю. Правда, потом ей стало… нехорошо. Я почувствовала, как Дэвид напрягся, как струна. — Если ты тронул её… — Я не тронул. Я просто предложил выбор. Она выбрала неправильно. Как и ты сейчас. — Он поставил бокал. — Документы. Где они? — Сначала мы видим её. Живую и невредимую. Воронцов вздохнул, как взрослый, уставший от капризов ребёнка. — Хорошо. Но только ты, Дэвид. Твоя… тень останется здесь со мной. В качестве гарантии твоего возвращения. Дэвид колебался. Я знала, что он не оставит меня. Но и не мог рисковать Анастасией. — Нет, — сказала я громко. — Мы идём вместе. Или никакой сделки. Воронцов посмотрел на меня, и в его взгляде было холодное любопытство. — Вы действительно привязались к нему. Интересно. Что он вам нашёл в себе, чтобы вызвать такую преданность? Он же пустое место. Обида на двух ногах. — Он больше человек, чем вы когда-либо были, — бросила я. — Он чувствует. Вы же просто коллекционируете чувства других, как эти свои фарфоровые безделушки. Его глаза сузились. Я задела его за живое. — Остроумно. Но неправильно. Я не коллекционирую чувства. Я их устраняю. Как ненужный шум. — Он встал. — Что ж. Идите оба. Она в зимнем саду. В конце восточного коридора. Но предупреждаю: попытка чего-то героического закончится плохо для всех. Дом охраняется. Он снова сел и взял куклу в руки, как будто мы уже перестали существовать. Мы двинулись в указанном направлении. Дэвид шёл быстро, его глаза метались, сканируя каждую тень, каждую нишу. Дом был огромным и казался совершенно пустым. Только наши шаги гулко отдавались в пустых коридорах. — Он лжёт, — прошептал Дэвид. — Охраны нет. Или она где-то ещё. Он хочет разделить нас. — Но Анастасия… — Её здесь нет. Это ощущаю. Он играет. Мы дошли до двери зимнего сада. Она была закрыта. Дэвид толкнул её — не заперта. Мы вошли. Зимний сад был огромной стеклянной галереей, заполненной экзотическими, но давно не ухоженными растениями. В полумраке они казались чудовищными, искривлёнными силуэтами. И в центре, на каменной скамье, сидела Анастасия. Она была бледна, одна рука прикована наручниками к кованому украшению скамьи. Но глаза её были ясными и полными холодного гнева. — Я говорила, что это ловушка, — сказала она хрипло, увидев нас. Дэвид бросился к ней, начал осматривать наручники. — Ты в порядке? Он тебе что-то дал? — Чай с миорелаксантом. Ноги не слушаются, но голова работает. — Она посмотрела на меня. — Вы оба идиоты. Зачем пришли? — За тобой, — просто сказала я. Дэвид достал отмычку, через несколько секунд щёлкнул замок. Анастасия потерла запястье. — Дом пуст. Он один. Но… он что-то задумал. Говорил о «чистке». О том, что пора заканчивать спектакль. — Выход через западное крыло, — сказал Дэвид, помогая ей встать. Она шаталась, но держалась. — Машина в полукилометре. Дойдёшь? — Дойду. А вы? — Мы задержимся. Поговорим с ним. Окончательно. Мы уже повернулись, чтобы уходить, когда в зимнем саду зажглся свет. Яркий, слепящий. Мы зажмурились. Когда зрение вернулось, мы увидели, что у всех выходов стоят люди. Трое. Те самые безликие профессионалы, что были на даче раньше. И за ними, в дверном проёме, появился Воронцов. В руках у него была не кукла теперь. А старый, но хорошо ухоженный револьвер системы «Наган». — Наивные дети, — сказал он с лёгкой грустью. — Вы действительно думали, что я позволю вам просто уйти? После того как вы вломились в мой дом, украли мои секреты? Нет. Спектакль заканчивается. И, как в любой хорошей трагедии, все главные герои должны умереть. Анастасия прислонилась к Дэвиду, её лицо было искажено от боли и ярости. Дэвид медленно поставил её за свою спину, заслонив собой и отчасти мной. Его рука потянулась к кобуре. — Не советую, — сказал Воронцов. — Мои люди выстрелят первыми. И попадут. В неё. — Он указал стволом на меня. — Вы ведь не хотите, чтобы ваша тень погасла, Дэвид? Дэвид замер. Я видела, как по его челюсти пробежала судорога. Он был в ловушке. И все мы — тоже. — Что ты хочешь? — спросил он, и в его голосе впервые зазвучала беспомощность. — Я уже сказал. Конца. Аккуратного, эстетичного. Самоубийство несчастного сына, узнавшего правду о своём прошлом. Он убивает сестру, которая отказалась ему помочь, и случайную свидетельницу — детектива. Потом застреливается сам. Трагично. Поэтично. И очень… удобно. Он говорил спокойно, деловито, как обсуждая экспозицию для новой витрины. — А кукла? — вдруг спросила Анастасия. Её голос был слабым, но твёрдым. — Как ты объяснишь её исчезновение? — Она будет найдена. На месте вашей… встречи. Как горькое напоминание о несбывшейся любви к матери. Я даже слезу могу выдавить для прессы. — Он вздохнул. — Жаль, конечно. Ты, Анастасия, могла бы жить. Если бы была умнее. А ты, Дэвид… ну, ты с самого начала был ошибкой. Дэвид стоял, сжав кулаки. Я видела, как в его глазах мелькают варианты, расчёты, и все они приводили к тупику. Охрана была слишком близко. Слишком профессиональна. Он мог бы выхватить пистолет, убить одного, может, двух. Но третий успел бы выстрелить. В меня. Или в Анастасию. Я почувствовала странное спокойствие. Это был конец. Но не тот, которого я боялась — не конец в одиночестве, в пыльной комнате. А конец рядом с ним. В борьбе. Это было… достойно. Я медленно, чтобы не спровоцировать, шагнула вперёд, встала рядом с Дэвидом, плечом к плечу. — Стреляй, — сказала я Воронцову. — Но знай, что правда уже не в этих стенах. Она уже на свободе. И даже если ты убьёшь нас, она найдёт тебя. Обязательно найдёт. Он улыбнулся. — Пафосно. Но бессмысленно. Правда — это то, во что люди верят. А я позабочусь, чтобы они поверили в мою версию. — Он поднял револьвер, направил его на Дэвида. — Прощай, сынок. Жаль, что не удалось узнать тебя получше. В этот момент снаружи, со стороны парка, раздался оглушительный треск. Звук ломающегося дерева. И затем — рёв двигателя. Все, включая Воронцова, невольно обернулись на звук. В стеклянную стену зимнего сада на полной скорости врезался тёмный внедорожник. Стекло, толщиной в сантиметр, взорвалось внутрь тысячью осколков. Машина влетела в заросшую галерею, сминая растения, и резко остановилась в двадцати метрах от нас. Из водительской двери, пригнувшись, вывалился человек. Это был Аркадий, телохранитель Дэвида. В его руках был автомат Калашникова. — Босс! К машине! — закричал он, давая очередь в потолок. Начался хаос. Охранники Воронцова открыли ответный огонь. Дэвид рванул меня и Анастасию в сторону, за каменную колонну. Пули со звоном отскакивали от камня. — Как он… — начала я. — Страховка, которую я не отменил, — коротко сказал Дэвид, выхватывая пистолет. — Держись за меня! Аркадий прикрывал нас огнём, оттесняя охранников. Воронцов, не растерявшись, отступил в глубь дома, продолжая стрелять из револьвера. Пуля чиркнула по камню рядом с моей головой, осыпав осколками. — К машине! — снова крикнул Аркадий, отступая к своему внедорожнику, двери которого всё ещё были открыты. Мы побежали, пригнувшись, Дэвид почти нёс Анастасию. Я бежала за ними, чувствуя, как пули свистят в воздухе. Одна задела куртку у плеча, отдернув меня, как удар хлыста. Я вскрикнула, но не упала. Мы ввалились в салон внедорожника. Аркадий прыгнул за руль, даже не закрывая дверь, дал по газам. Машина рванула назад, выворачиваясь из груды битого стекла и погнутых металлических рам. Мы вылетели из зимнего сада обратно в парк, снег и ветки хлестали по лобовому стеклу. Сзади ещё пару раз блеснули вспышки выстрелов, но мы уже уходили в темноту. Аркадий лихо нырнул в узкую аллею, потом на служебную дорогу, и через минуту мы вынеслись за ворота усадьбы, снеся их напрочь. Только когда мы выехали на основную дорогу и Аркадий включил фары, мы смогли перевести дух. Я сидела на заднем сиденье, прижимая ладонь к ране на плече. Она была поверхностной, но кровь сочилась сквозь пальцы. Анастасия лежала, закрыв глаза, её дыхание было неровным. Дэвид, сидя рядом со мной, быстро осмотрел моё плечо. — Сквозное. Повезло. — Он сорвал с себя шарф, начал делать давящую повязку. Его руки дрожали. — Ты… ты могла… — Но не умерла, — перебила я его. — Анастасия? Она открыла глаза. — Жива. Спасибо. — Она посмотрела на Аркадия. — И вам. Тот лишь кивнул, не отрывая глаз от дороги. — Куда, босс? — На юг. Как можно дальше от города. Сначала в область, потом посмотрим. Дэвид закончил с повязкой, откинулся на сиденье. В салоне пахло порохом, кровью и страхом. Но мы были живы. Все. — Он сбежит, — тихо сказала Анастасия. — Уничтожит следы. Или инсценирует нападение на себя. Он мастер таких спектаклей. — Не успеет, — сказал Дэвид. Он достал из кармана маленький диктофон. — Я включил его, когда вошёл в дом. Всё, что он сказал… «спектакль заканчивается», «все главные герои должны умереть»… это здесь. Вместе с документами — это приговор. Не юридический. Но тот, который его сломает. Мы отправим копии в каждую редакцию, каждому его врагу. Мы обнародую всё. Его репутация умрёт. А для него это хуже смерти. Он был прав. Для человека, который жил фасадом, который ценил свою безупречную маску больше всего, публичное разоблачение было казнью. — А мы? — спросила я. — Что будет с нами? Дэвид взял мою неповреждённую руку, сжал её. — Мы исчезнем. На время. Пока буря не уляжется. У меня есть места. Мы можем поехать куда угодно. — Вместе? — посмотрела на него Анастасия. Он встретился с ней взглядом, затем кивнул. — Если хочешь. Ты — семья. Она закрыла глаза, и по её щеке скатилась слеза. Не от слабости. От облегчения. — Хорошо. — Потом она открыла глаза и посмотрела на меня. — И ты — семья. Я почувствовала, как что-то тёплое и тяжёлое подкатывает к горлу. Семья. Странная, изломанная, собранная из осколков чужой жестокости. Но семья. Машина мчалась по ночной дороге, увозя нас от кошмара, от города, от прошлого. Впереди была неизвестность. И опасность — Воронцов не сдастся просто так. Но теперь мы были не одни. Мы были вместе. Трое против тьмы, которую породил один человек. Дэвид обнял меня за плечи, осторожно, чтобы не задеть рану. Я прижалась к нему, чувствуя тепло его тела, стук его сердца. За окном проплывали тёмные поля, редкие огоньки деревень. Где-то там, за нами, горел его старый мир. А мы ехали в новую ночь. И впервые за долгое время я не видела в этой ночи мрака. Я видела в ней возможность. Возможность начать всё сначала. Пусть с шрамами. Пусть с болью. Но — вместе. Он наклонился и прошептал мне на ухо, так тихо, что услышала только я: — Мы выжили. И будем жить. Я обещаю. И я поверила. Потому что в его голосе не было одержимости прошлым. Была решимость будущего. Нашего будущего. Какой бы странной и трудной ни была эта дорога, мы будем идти по ней вместе. И этого было достаточно. Больше, чем достаточно. Это было всё.