глава (10). “близость осколков.”

Машина рванула с места, резко вывернув из переулка на заснеженную улицу. Дэвид больше не скрывал скорость, его движения были жёсткими, отточенными. Лицо стало каменной маской, только в скулах играли жёсткие мышцы. — Куда? — спросила я, цепляясь за рукоятку двери. — Нужна точка давления, — его голос был низким, безэмоциональным. — Если Воронцов послал людей, значит, он уже не просто наблюдает. Он действует. И делает это грубо. Нам нужна информация быстрее, чем он успеет её вырезать. — Вырезать? — холодная волна пробежала по спине. — Он не станет церемониться с ней. Если не получит куклу — устранит проблему. Как с Сергеем. Как со всеми. Он свернул в сторону Петроградской, но не к дому Воронцова, а в глубь частного сектора, к старым деревянным дачам, занесённым снегом. Остановился у неприметного гаража, обитого профнастилом. Вышел, жестом ведя меня за собой. Внутри гаража пахло маслом, металлом и пылью. Но за старым «Москвичом» скрывалась современная электроника: два монитора, коммутатор, стойка с аппаратурой. Убежище. Командный пункт. — Садись, — он кивнул на стул перед одним из мониторов. — Будешь слушать. — Что? — Я поставлю прослушку на телефон старухи, у которой она снимает комнату. Это займёт час. А ты пока просмотришь архивы. — Он открыл папку с распечатками. — Всё, что удалось собрать по Форестерам. Финансовые отчёты благотворительных фондов леди Элеоноры. Переписка. Может, найдёшь ключ к тому, как Анастасия думает. Куда бы она пошла, если бы бежала. Я взяла папку. Бумаги пахли чужим миром: английскими чернилами, дорогой бумагой, тоской по дому, которого не было. Среди отчётов о пожертвованиях и светских раутов мелькали строчки из писем леди Элеоноры к подруге: «…Анастасия всё спрашивает о снеге. Говорит, ей снится город из льда…», «…она избегает зеркал. Говорит, не узнаёт себя…». — Она всегда знала, что не их, — тихо сказала я. — Чувствовала. — Все мы чувствуем, — пробормотал Дэвид, подключая к аппаратуре тонкие щупы. Его пальцы двигались быстро, уверенно. — Пустоту. Несовпадение. Но не все решаются копать. Я смотрела на его согнутую спину, на напряжение в плечах. В полумраке гаража, под тусклым светом лампы, он казался не всесильным кукловодом, а уставшим солдатом в бесконечной войне. — Почему ты не пошёл к ней сразу? Как только узнал, где она? — спросила я. Он замолчал на секунду, потом продолжил работу. — Боялся, что она увидит во мне Воронцова. Ту же холодную манипуляцию. Ту же жажду контроля. Я стал… слишком похож на него в некоторых вещах. И это меня убивает. Это было признание. Тихий, надтреснутый звук его голоса ранил что-то во мне. Я встала, подошла ближе. — Она увидит в тебе брата, — сказала я. — Того, кто искал её. Все эти годы. Он обернулся. Его глаза вблизи были не просто тёмными. Они были бездонными, как ночное небо над Невой, и в них горели одинокие звёзды боли. — А что ты видишь, Валери? — спросил он так тихо, что я еле расслышала. — Я вижу человека, который запер своего внутреннего хищника в клетку, но тот всё равно воет, — выдохнула я. — И вижу… того, кто боится разбить то, что ищет. Он не отвечал. Просто смотрел. Воздух между нами сгустился, стал вязким, электрическим. Я чувствовала тепло его тела, слышала его дыхание. Мой внутренний хищник не рычал. Он затих, насторожившись, чувствуя родственную душу в этом другом, изломанном звере. — Ты… — он начал и запнулся, его рука непроизвольно потянулась ко мне, но остановилась в сантиметре от моего лица. — Ты разбиваешь все мои расчёты. С самого начала. Я не ожидал… такой ясности. Такой… силы. — Я не сильная, — прошептала я. — Я просто устала бояться. — Это и есть сила, — его пальцы всё же коснулись моей щеки, легчайшее прикосновение, как падающая снежинка. — Устать от страха и пойти навстречу тьме. Внезапно аппаратура запищала. На мониторе замигала точка — сигнал. Дэвид резко отпрянул, маска снова опустилась на его лицо, но в глазах ещё тлел отблеск того, что было секунду назад. — Готово, — сказал он хрипло. — Телефон на прослушке. Если Воронцов или она сама позвонит — услышим. Мы сели рядом, надев наушники. Тишина гудела в динамиках, прерываемая лишь редкими помехами. Часы тянулись невыносимо медленно. В тесном пространстве гаража наше молчание было громче любых слов. Плечо его почти касалось моего. Я чувствовала каждый его вздох. И вот — щелчок. Набор номера. Гудки. Женский голос, приглушённый, с акцентом: — Алло? Я… я хотела бы продлить ещё на неделю. Если можно. Голос старухи, ворчливый: — Оплата вперёд. И тише вы там. Уже соседи спрашивали. — Хорошо. Я… я принесу сегодня вечером. Щелчок. Разрыв связи. Дэвид уже срывался с места. — Она собирается уходить. Чувствует опасность. Вечером будет пытаться переместиться. Или… Внезапно — новый звонок на тот же номер. Резкий, настойчивый. Голос мужской, грубый, без предисловий: — Вы наблюдаете. Мы знаем. Если хотите, чтобы старуха дожила до утра, выходите через десять минут. Одна. С вещью. К чёрному фургону у детской площадки. Никаких провожатых. Тишина. Потом короткое, перепуганное дыхание Анастасии. — Я… Я не… — Десять минут. Щелчок. Дэвид выругался сквозь зубы, срывая наушники. — Ловушка. Но и возможность. Они хотят выманить её. Значит, не знают точной квартиры. Или боятся шума. — Что будем делать? — мой голос прозвучал чужим, но твёрдым. Он посмотрел на меня, и в его взгляде вспыхнула та самая холодная, хищная ярость, которую я видела в Новой Голландии. — Мы играем по их правилам. Но меняем фигуры на доске. — Я пойду вместо неё, — сказала я, прежде чем осознала. Он резко обернулся. — Нет. Это… — Они ждут девушку. Одну. Со «светлыми волосами», как сказал Брагин. У меня капюшон, можно закрыться. Они не станут вглядываться сразу. А ты будешь на расстоянии. Когда они попытаются взять меня — ударишь. Он схватил меня за плечи. Его пальцы впились в ткань куртки. — Это безумие. Они могут убить тебя на месте. — Тогда тебе не придётся волноваться, что я ломаю твои расчёты, — я сказала это почти с улыбкой, и он замер, поражённый. Потом он тихо, сдавленно рассмеялся. Звук был горьким и восхищённым. — Чёрт возьми, Валери. Ты… Он не договорил. Просто потянул меня к себе и прижал губы ко лбу. Жёстко, почти болезненно. Это было не поцелуй. Это была печать. Клеймо союзника. И нечто большее. — Надень тёмное. Возьми нож. И это. — Он сунул мне в руку маленький, плоский передатчик. — Буду слушать. И смотреть. Первый знак опасности — я вступлю. Без раздумий. Я кивнула. Сердце билось не от страха, а от странной, ледяной ясности. Мрак внутри меня больше не был пустотой. Он был полон звёзд. И одна из них горела сейчас холодным, неукротимым светом — светом его внимания. Мы вышли в снежную ночь. Туман снова стлался по земле, превращая мир в призрачную шахматную доску. Я затянула капюшон, спрятав волосы, и пошла в сторону детской площадки, чувствуя его взгляд на своей спине. Чёрный фургон стоял в тени, как гроб на колёсах. Возле него курили двое. Те же типажи, что и в Новой Голландии. Грубые, тяжёлые. Я сделала шаг вперёд, из тени. — Я пришла, — сказала я, опустив голову. — Где старуха? Один из них бросил окурок, двинулся ко мне. — С вещью? Я показала небольшую свёрнутую в ткань коробку — пустышку, приготовленную Дэвидом. — Сначала выведите старуху. И отпустите. Он фыркнул. — Какая сентиментальность. Ладно… В этот момент из-за угла выехала вторая машина. «Волга». Из неё вышел не грубиян. Вышел человек в аккуратном пальто, с гладким, безразличным лицом. Менеджер. Убийца в белых воротничках. Он посмотрел прямо на меня, и его глаза сузились. — Это не она. — Его голос был тихим, ледяным. — Это та самая детектив. Воронцов предупреждал. Я отступила на шаг, сжимая в кармане нож. В ухе тихо щёлкнуло — сигнал от Дэвида. Он видел. Он был рядом. Человек в пальто вздохнул, как от досадной помехи. — Взять её. Разберёмся, где настоящая. Двое грубиянов двинулись ко мне. И в этот момент из-за спины фургона, из снежной пелены, вышел он. Дэвид шёл не спеша. Без плаща. В тёмном свитере, руки свободны. Но в его осанке, в его взгляде была такая смертоносная уверенность, что оба наёмника замерли. — Вы ищете меня? — спросил Дэвид, и его голос разрезал тишину, как лезвие. — Я здесь. Отпустите её. Ваш разговор со мной. Человек в пальто впервые проявил эмоцию — лёгкое, холодное любопытство. — Дэвид Фарфор. Или… стоит называть вас Сергеевичем? Воронцов будет рад. Он хотел встречи. — Встреча состоится, — сказал Дэвид. — Но не на его условиях. Он посмотрел на меня. Всего на долю секунды. Но в этом взгляде было всё: приказ отходить, обещание защиты, и что-то тёплое, уязвимое, что он показывал только мне. И в тот же миг из-за поворота, с визгом тормозов, вынеслась третья машина. И я увидела за рулём бледное, искажённое страхом и решимостью лицо молодой женщины. Светлые волосы. Тёмные, горящие глаза. Анастасия. Она резко открыла дверь, крикнула в нашу сторону: — В машину! Быстро! Это провокация! Весь квартал окружён! И тогда с крыш щелчками вспыхнули фары. Не две. Десять. Мы стояли в центре освещённой ловушки. Дэвид рванулся ко мне, оттолкнув одного из грубиянов. Его рука схватила мою. — Беги! К её машине! Человек в пальто не кричал. Он просто достал пистолет с глушителем. Время замедлилось. Я видела, как Дэвид толкает меня за спину, поворачивается, чтобы прикрыть. Видела, как Анастасия бьёт по газам, и её машина скользит по снегу прямо к нам. Видела вспышку выстрела. И услышала глухой стон. Не его. Мой. Огненная боль ударила в бок, чуть выше талии. Я споткнулась, упала на колени в снег. Тёплая влага разлилась под курткой. — Валери! Его голос. Не холодный. Не расчётливый. Дикий, разорванный, полный такого ужаса, которого я никогда в нём не слышала. Он рухнул рядом со мной на снег, закрывая своим телом. Его руки обхватили меня, прижимая к груди. — Нет, нет, нет… Анастасия кричала что-то, машина виляла, забрызгивая нас грязным снегом. Слышались ещё выстрелы, крики, рёв двигателей. Но я смотрела только в его лицо. В его глаза, где рухнули все стены, все маски. Осталась только боль. И страх. За меня. — Хи… хищник, — с трудом выдохнула я, чувствуя, как холод ползёт из раны внутрь. — Твой… проснулся. И тёмная вода небытия, наконец, накрыла меня с головой, унося в тишину, где оставался только эхо его голоса, звавшего моё имя.

⤛ ⤜ ✽ ⤛ ⤜

Боль была далёкой, глухой, как удар под водой. Снег под щекой холодный, мокрый. Я пыталась вдохнуть, но воздух со свистом выходил из раны, а внутрь не шёл. В глазах плыли тёмные пятна, и в их центре — его лицо. Искажённое. Живое. — Держись, — его голос пробивался сквозь гул в ушах. Руки его, неуверенные, лихорадочные, давили на мою сторону через куртку. Тёплая влага проступала сквозь ткань его пальцев. — Ты не умрёшь. Слышишь? Не смей. Где-то рядом визжали тормоза, хлопали двери. Голос Анастасии, резкий, отчётливый, без тени паники: — В машину! Сейчас же! Они идут вторая волна! — Она не может двигаться, — сквозь зубы прошипел Дэвид. — Тогда тащи! — в её голосе прозвучала сталь, та самая, что он в ней подозревал. Он обхватил меня под плечи и колени. Боль взорвалась огненным шаром, я застонала, впиваясь пальцами в его свитер. Он встал на ноги, пошатнулся под тяжестью, но не упал. Я видела над его плечом мелькающие огни, тёмные фигуры, бегущие к нам от фургона. Человек в пальто перезаряжал пистолет, его лицо было спокойным, как у бухгалтера, ведущего подсчёт. Анастасия открыла заднюю дверь своего старенького «Самара». Дэвид почти бросил меня на сиденье, я крикнула от новой волны боли. — Лежи, — его приказ был коротким, но в нём дрожала неуловимая нить паники. Он рванулся на переднее пассажирское сиденье. — Веди! Анастасия вцепилась в руль. Машина рванула вперёд, выписывая дугу на обледенелом асфальте. Сзади грохнули выстрелы — не прицельные, на удачу. Стекло заднего вида покрылось паутиной трещин. Я лежала на боку, прижатая к спинке сиденья, и пыталась дышать мелкими, частыми глотками. Каждый ухаб отдавался кинжалом в боку. Сквозь туман боли я видела её — Анастасию. Профиль, напряжённую линию губ, тонкие брови, сведённые в единую тёмную полосу. Её глаза в зеркале заднего вида встретились с моими на долю секунды. В них не было ни страха, ни сочувствия. Была холодная, ясная решимость. И ещё что-то… знакомое. Та же глубина, что и у Дэвида. Та же внутренняя буря, скрытая под ледяной коркой. — Куда? — её вопрос был к брату. — Уходи от центра. На Васильевский. Мой старый адрес, помнишь? — Дэвид говорил, не отрывая взгляда от бокового зеркала. — Помню, — она резко свернула, петляя между грузовиками. — Но там небезопасно. Он знает все твои старые точки. — Он знает те, что были у «Дэвида Фарфора». Не у мальчика из Новгорода. Они говорили коротко, отрывисто, как солдаты в бою. Между ними не было нежности, не было слёз узнавания. Было жёсткое, вынужденное сотрудничество. Но в самой этой возможности говорить — уже была революция. Машина влетела в тёмный двор-колодец, забитый снегом. Анастасия заглушила двигатель. Наступила тишина, нарушаемая только моим хриплым дыханием и далёким воем сирены. Дэвид обернулся ко мне. В полумраке его лицо было бледным, глаза горели. — Как ты? — Живая, — выдавила я. — Пока. — Нужно посмотреть рану, — сказала Анастасия, уже вылезая из машины. — У меня есть аптечка. Опыт есть. Опыт. Откуда? Но спрашивать не было сил. Они вытащили меня на холодный воздух и почти понесли в чёрный подъезд. Пахло кошачьей мочой и старой штукатуркой. На третий этап Дэвид нёс меня на руках, я чувствовала, как дрожат его мышцы от напряжения. Квартира оказалась крошечной, однокомнатной, пыльной и пустой. Как убежище на один раз. Анастасия зажгла газовую горелку, разлила по полу одеяло. — Клади её. Аккуратно. Дэвид опустил меня на одеяло. Боль снова накатила, чёрная и липкая. Я зажмурилась. — Нужно снять куртку, — сказала Анастасия. Её руки были уверенными, быстрыми. Она разрезала ножницами ткань моей кофты, обнажив окровавленную сторону. Дышала ровно. — Пуля навылет. Повезло. Ребра целы. Но кровопотеря серьёзная. Нужно чистить и зашивать. — Чем? — голос Дэвида звучал глухо. Он стоял на коленях с другой стороны, и его рука сжимала мою. Сильно. Больно. Но это было единственное, что удерживало меня здесь, в сознании. — У меня есть нить, игла, спирт, — она говорила, уже раскладывая инструменты на чистой тряпке. Всё стерильное, упакованное. Не аптечный набор. Специальный. — Держи её. И дай свет. Он взял фонарик, направил луч на рану. Его лицо в отблеске света было жёстким, как у горгульи. Но в глазах плавало что-то беспомощное, детское. — Ты умеешь это делать? — спросил он. — Умею, — коротко ответила она, протирая кожу вокруг раны спиртом. Жжение заставило меня вскрикнуть. — Три года работала волонтёром в «Врачах без границ». Конго, Босния. Видела и не такое. Она говорила это без хвастовства, как констатацию факта. И в этот момент я увидела в ней не избалованную аристократку, а такого же солдата, как мы с Дэвидом. Только её война была другой. Игла вошла в плоть. Я закусила губу до крови, сжимая руку Дэвида так, что мои ногти впились ему в ладонь. Он не отдернул. Не моргнул. Смотрел на сестру, которая методично, с хирургической точностью, сшивала его… что? Союзницу? Ту, что стала между ними мостом? — Почему ты пришла? — сквозь боль я задала вопрос, который висел в воздухе. Анастасия не подняла глаз, делая очередной стежок. — Потому что увидела, как они поставили ловушку. Потому что… — она на секунду замолчала. — Потому что услышала в трубке его голос. Твой. И поняла, что вы не с ними. Что вы… тоже в ловушке. — Ты могла уехать, — прошептал Дэвид. — Была бы в безопасности. — Без безопасности я жила двадцать три года, — она отрезала нить, обработала шов. — Думаю, хватит. Она закончила, наложила повязку. Отступила, вытирая руки. Теперь она смотрела на нас обоих. На Дэвида, который всё ещё держал мою руку. На меня, бледную, дрожащую от шока и боли. — Вы двое, — произнесла она медленно. — Вы… вместе. Это не было вопросом. Это было открытием. И в её глазах мелькнуло что-то сложное — понимание, грусть, может быть, зависть. Дэвид наконец отпустил мою руку. Поднялся, его тень закрыла свет от горелки. — Спасибо, — сказал он ей. И это слово прозвучало тяжело, как камень, сброшенный с души. — За неё. Анастасия кивнула. Потом вдруг, резко, как будто сделав над собой усилие, шагнула к нему и обняла. Быстро, неловко. Он замер, не зная, как реагировать. Потом его руки медленно, неуверенно обняли её в ответ. Они стояли так несколько секунд — два сломанных человека, нашедшие друг друга в кромешной тьме. Она первая отстранилась, смахнула со щеки непослушную прядь. — Теперь что? — её голос снова стал деловым. — Они будут искать эту машину. Искать нас. — У меня есть план, — сказал Дэвид. Но взгляд его вернулся ко мне. — Но сначала она должна отдохнуть. Хоть несколько часов. Он наклонился, поправил одеяло подо мной. Его пальцы коснулись моего лба, отводя влажные волосы. — Спи, — приказал он, но в интонации была мольба. — Я здесь. Анастасия отошла к окну, встав на дозор. Я закрыла глаза, чувствуя, как боль отступает, уступая место глубокой, всепоглощающей усталости. Но сквозь неё пробивалось новое, странное чувство. Я лежала на полу в грязной, холодной квартире, истекая кровью. Но я не была одна. Рядом были два призрака из прошлого, которые только что нашли друг друга. И один из них… один из них смотрел на меня не как на инструмент. И не как на случайную попутчицу. Его рука снова нашла мою в темноте. Не чтобы удержать. Просто чтобы коснуться. Чтобы убедиться, что я здесь. И в этой тишине, под вой ветра за окном, под пристальным взглядом женщины у стекла, я наконец позволила себе уснуть. Сознание тонуло во мраке, но на этот раз это не было падением. Это было погружением в глубину, где больше не было одиночества. Где даже осколки, казалось, могли найти друг друга и сложиться во что-то целое.

⤛ ⤜ ✽ ⤛ ⤜

Тишина в комнате была густой, звонкой, как лёд перед трещиной. Горелка шипела, отбрасывая прыгающие тени на стены, превращая наши фигуры в гигантских, неуклюжих марионеток. Боль ушла в тупой, далёкий гул, отгороженный барьером шока и усталости. Я лежала на спине, глядя в потолок, где трещина расходилась звездой — точь-в-точь как в моей комнате. Ирония судьбы. Из одной трещины — в другую. Анастасия стояла у окна, отодвинув занавеску ровно на сантиметр. Её профиль был неподвижен. — Двор чистый, — сказала она наконец, голосом, лишённым всякой интонации. — Но это ничего не значит. Они могут быть на крыше. В подъезде. Ждать. — Они будут ждать, — отозвался Дэвид. Он сидел на полу у стены, в метре от меня, положив голову на колени. Казалось, вся его железная собранность растворилась, оставив после себя лишь измождённую пустоту. — Их тактика — выморить. Создать давление. Заставить совершить ошибку. — Значит, мы её не совершим, — Анастасия отпустила занавеску. Повернулась к нам. Её взгляд скользнул по мне, по бинту, по лицу Дэвида. — У нас есть максимум шесть часов до рассвета. Потом двор оживёт. Появятся свидетели. — Тебе не обязательно быть здесь, — сказал Дэвид, не поднимая головы. — Куда я пойду? — в её голосе впервые прозвучала горькая усмешка. — К Форестерам? Сказать: «Простите, мама, папа, я съездила в Россию, выкопала куклу из могилы, меня пытались убить, а вот мой брат-призрак»? Нет. Мой путь сюда был в один конец. Я это знала. Она присела на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. — Ты искал меня. Все эти годы. Он медленно поднял на неё глаза. — Да. — Почему? — Потому что без этого поиска… меня бы не было. Просто пустое место с паспортом на имя Дэвида Фарфора. Она кивнула, как будто это был единственный возможный ответ. — А она? — Анастасия кивнула в мою сторону. — Она… — он запнулся, ища слова. — Она появилась. И всё перевернула. Я закрыла глаза, притворяясь спящей. Мне было неловко быть предметом этого разговора, но и невыносимо — оставаться в неведении. — Она любит тебя, — произнесла Анастасия с той же клинической точностью, с какой зашивала рану. Воздух застыл. — Не говори ерунды, — голос Дэвида стал резким, оборонительным. — Я не про романтику. Я про… причастность. Она смотрит на тебя не как на работодателя. И не как на опасность. Она видит тебя. Настоящего. Так же, как и ты её. Это редкость. Почти патология в нашем с тобой мире. Он ничего не ответил. Я слышала, как он переводит дыхание. — Что мы будем делать с куклой? — сменила тему Анастасия. — Медальон. В нём… — он замолчал. — Локон. Я знаю. Я открывала его, — сказала она тихо. — В тот же день, как выкопала. Там не только волосы. Там свёрнутая бумажка. Координаты. И имя врача, который принимал роды. Врача, который, я подозреваю, давно мёртв. — Значит, Воронцов оставил нам только намёки. Ключ без замка. — Или замок, — я не выдержала и открыла глаза. Оба взгляда устремились на меня. — Замок — это он сам. Он всегда в центре. Он и есть тайна, и её хранитель. Он не уничтожил куклу, потому что она — часть его коллекции. Самый ценный экспонат. Доказательство его абсолютной власти. Он мог всё уничтожить, но не стал. Он сохранил это, как трофей. Дэвид смотрел на меня, и в его глазах загоралось медленное, холодное понимание. — Ты права. Это его слабость. Нарциссизм. Он не мог расстаться с доказательством своего… триумфа. С материальным воплощением того, как он сломал три жизни. — Четыре, — поправила Анастасия. — Мою. Твою. Её. И нашей матери. Возможно, даже больше. Брагин. Тот врач. — Значит, чтобы победить его, нужно не украсть куклу, — сказала я, пытаясь приподняться на локте. Больно кольнуло, но я продолжила. — Нужно выставить её на всеобщее обозрение. Лишить его контроля над тайной. Сделать трофей — уликой. Дэвид встал, подошёл ко мне. В его движениях снова появилась энергия, целеустремлённость. — Для этого нужны союзники. Реальная сила. Не подпольные сети, а публичное давление. Пресса. Милиция, которой он не купил. — У тебя есть на это ресурсы? — спросила Анастасия. — Есть. Но это риск. Если мы обнародуем историю, она ударит и по тебе. По Форестерам. Она пожала плечами. — Форестеры переживут скандал. У них для этого есть адвокаты и пожертвования в нужные фонды. А я… я устала быть секретом. Пусть знают. Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде было странное согласие. Не братско-сестринская нежность, а договор двух командиров перед битвой. — Сначала тебе нужно окрепнуть, — Дэвид снова обратился ко мне, и его тон смягчился. — Сон. Хотя бы пару часов. — А ты? — Я подумаю над планом. И постою на страже. — Я сменю тебя через два часа, — сказала Анастасия, возвращаясь к окну. — Спите. Оба. Она сказала это так естественно, словно мы были давно сложившейся, странной семьёй — двое потерянных детей и раненый детектив, нашедшие друг друга в питерской ночи. Дэвид сел рядом со мной на пол, прислонившись спиной к стене. Он не лёг, остался на страже. Но его рука снова протянулась в темноте и накрыла мою. Не сжимая. Просто касаясь. Тёплое, живое пятно в ледяной комнате. Я закрыла глаза. На этот раз сон подступал быстро, тяжёлый и без сновидений. Последнее, что я ощущала перед тем, как провалиться в небытье — это лёгкое движение его большого пальца по моей костяшке. Ровный, повторяющийся ритм. Как тиканье часов. Как отсчёт времени до чего-то неминуемого. Снаружи завывал ветер. Где-то в городе, в своём саркофаге из фарфора и лжи, Пётр Воронцов, наверное, тоже не спал. Игра только начиналась. Но доска уже дрогнула. И фигуры на ней больше не были безликими пешками. Мы были осколками. Острыми. Опасными. И готовыми, наконец, сложиться в картину, которая разрежет руку тому, кто попытается ею управлять.