глава (14). “коллекционер.”

Утро пятого дня в лесном доме началось с морозной тишины. Снегопад кончился, и мир за окном застыл в хрустальной неподвижности. Каждая ветка сосны была облеплена пушистым белым слоем, и в сером предрассветном свете лес казался декорацией к чужому, забытому сну. Я проснулась от холода — печь прогорела ещё в полночь, и в избе стало зябко. Дэвид спал на лавке, укрывшись двумя ватными одеялами, и его дыхание было ровным, глубоким. За несколько дней он окреп, рана затягивалась, и Рита, приезжавшая вчера, одобрительно кивнула: «Жить будет. Крепкий, чёрт возьми». Я тихо встала, подкинула дров, зажгла спичку. Огонь лизнул сухую бересту, пополз по поленьям, и вскоре в печке загудело тепло. Я стояла у окна, глядя на лес, и чувствовала, как внутри нарастает странное, щемящее спокойствие. Завтра мы возвращались в город. Завтра — последний бой. — Не спится? — голос Дэвида прозвучал из-за спины тихо, с хрипотцой. Я обернулась. Он сидел на лавке, растирая затёкшее плечо, и смотрел на меня с той тёплой, почти домашней улыбкой, которая появлялась у него только здесь, в этом лесу, когда никто не видел. — Думаю, — ответила я. — О завтрашнем дне. Он кивнул, помолчал. Потом похлопал по лавке рядом с собой. Я села, и он накрыл мои руки своей — большой, тёплой ладонью. — Боишься? — спросил он. — Нет. Не боюсь. Но… что-то есть. Предчувствие. — Я тоже чувствую. — Он посмотрел на огонь. — Воронцов — только начало. Те, кто за ним, опаснее. У них нет его слабости. Они не коллекционируют фарфор. Они коллекционируют власть. — Коллекционер, — тихо сказала я. — Да. Тот, кого мы так и не увидели. Тот, кто послал людей в Новую Голландию. Он знает, что мы у него на пути. И он не остановится. Мы замолчали. В печке потрескивали дрова, и этот звук был единственным живым в застывшем мире. — Валери, — он повернулся ко мне. — Если завтра что-то пойдёт не так… — Не начинай, — перебила я. — Мы уже это проходили. — Я должен сказать. — Его голос стал твёрже. — Если меня не станет, ты должна найти Анастасию. Отдать ей всё, что мы найдём на складе. И уехать. Из города, из страны. Начать новую жизнь. Ту, которую ты заслуживаешь. Я смотрела на него, и внутри что-то сжималось, превращаясь в тугой, болезненный узел. — А ты? Ты чего заслуживаешь? — Я уже получил. — Он улыбнулся. — Я нашёл сестру. Я нашёл правду. Я нашёл тебя. Если это всё, что мне отпущено — я прожил не зря. Я не ответила. Просто придвинулась ближе, положила голову ему на плечо, чувствуя тепло его тела через ткань рубашки. Он обнял меня здоровой рукой, прижал к себе, и мы сидели так, глядя на огонь, пока за окном не начало светать. Рита приехала к полудню. Её «Нива» утопала в сугробах, и, пока она выбиралась из машины, мы успели собрать вещи, затушить печь, заметать следы. Дэвид был спокоен, собран, и только лёгкая бледность выдавала, что он ещё не оправился до конца. — Готовы? — спросила Рита, заходя в избу. — Готовы, — ответила я. Она оглядела нас, покачала головой. — Вы как те двое из лодки. Один тонет, другой его спасает. И оба не умеют плавать. Мы не стали спорить. Сели в машину, и «Нива» тронулась, продираясь сквозь снежные заносы на просёлочную дорогу. Я сидела сзади, Дэвид — рядом, его рука лежала на моём колене, и я чувствовала её тяжесть, тепло, уверенность. — Что в городе? — спросил он у Риты. — Воронцова перевели в СИЗО. Адвокаты бьются за освобождение под залог. Пока безуспешно. Особняк опечатан, коллекция изъята. В новостях — скандал. Кто-то из его партнёров уже даёт показания. Но… — она помолчала. — Не все. — Склад на Васильевском? — Я проверила. Здание старое, полузаброшенное. Аренда оформлена на подставную фирму, которая обанкротилась два года назад. Вход со двора, через чёрный ход. Охраны нет. Но я не исключаю, что там могут быть сюрпризы. — Спасибо, Рита, — Дэвид кивнул. — Дальше мы сами. — Сами, — она усмехнулась. — Конечно, сами. Идиоты. Она высадила нас на окраине Васильевского острова, у станции метро «Приморская». Мы вышли, и холодный ветер с залива ударил в лицо, разгоняя остатки лесной дрёмы. Город встретил нас серым небом, мокрым асфальтом и суетой людей, которые не знали, что мы только что вернулись с войны. — Ты как? — спросила я, глядя на Дэвида. — Нормально. — Он поправил повязку под курткой. — Идём. Мы двинулись вдоль набережной, держась теней, избегая открытых пространств. Склад оказался в глубине квартала, за рядом старых доходных домов, — двухэтажное кирпичное здание с облупившейся штукатуркой и заколоченными окнами. Ворота со стороны улицы были заперты на огромный амбарный замок, но Рита была права: чёрный ход со двора открывался простым нажатием на ржавую ручку. Внутри пахло пылью, сыростью и чем-то ещё — сладковатым, приторным, как старое вино или разложившаяся органика. Я включила фонарик. Луч выхватил из темноты длинные стеллажи, заставленные коробками, ящиками, свёртками. В центре помещения, под брезентом, угадывались очертания мебели — столы, шкафы, витрины. — Он привозил сюда вещи на реставрацию, — прошептал Дэвид, оглядываясь. — Но некоторые… некоторые оставались здесь навсегда. Мы двинулись вдоль стеллажей, заглядывая в коробки. Фарфор. Старый, новый, битый, целый. Пастушки, маркизы, китайские драконы, мейсенские розы. Весь этот мёртвый мир застыл в темноте, ожидая своего часа. — Здесь, — Дэвид остановился у высокого шкафа с застеклёнными дверцами. Внутри, на бархатных подставках, стояли куклы. Не одна — десятки. Маленькие, большие, в кружевах и шелках, с фарфоровыми лицами, глядящими в пустоту стеклянными глазами. — Это его тайная коллекция, — выдохнул он. — Та, которую он никому не показывал. Я поднесла фонарик ближе. Куклы смотрели на меня, и в их неподвижных лицах было что-то жуткое, почти живое. Они были слишком красивыми. Слишком идеальными. — Где искать? — спросила я. — Документы должны быть внутри одной из них. Воронцов любил прятать важное в самых ценных вещах. Дэвид открыл шкаф, осторожно, как сапёр, начал осматривать каждую куклу. Я стояла рядом, светила, чувствуя, как время тянется бесконечно медленно. И вдруг — звук. Снаружи, со стороны двора. Шаги. Не один человек, несколько. Хруст битого стекла под ногами, приглушённые голоса. Дэвид замер. Я погасила фонарик. Темнота стала абсолютной, давящей. — Кто-то идёт, — прошептала я. — Слышу. — Он схватил меня за руку, потянул вглубь склада, за стеллажи. — Быстро. Мы забились в угол, между ящиками, прижавшись к холодной стене. Я слышала его дыхание — ровное, спокойное, хотя его сердце, прижатое к моему плечу, колотилось как бешеное. Дверь со двора скрипнула, открылась. Шаги гулко зазвучали по бетонному полу. Кто-то включил свет — тусклую лампу под потолком, и в её жёлтом круге мы увидели их. Трое. В тяжёлых куртках, с монтировками и пистолетами. И впереди — человек в длинном чёрном пальто, с гладко зачёсанными седыми волосами и лицом, которое я никогда не забуду. Он был похож на Воронцова. Та же порода — холодные, хищные глаза, тонкие губы, аристократическая осанка. Но в нём было что-то другое. Более живое. Более опасное. — Ищите, — сказал он негромко, и его голос прозвучал в тишине склада, как удар хлыста. — Они не могли уйти далеко. Документы должны быть здесь. Двое охранников двинулись вдоль стеллажей, методично открывая коробки, сбрасывая на пол свёртки. Третий остался у входа, перекрывая выход. Человек в пальто подошёл к шкафу с куклами, открыл его, заглянул внутрь. Его лицо осветилось странным, почти нежным светом. — Какая прелесть, — прошептал он. — Пётр всегда знал толк в красоте. Жаль, что он оказался таким… недальновидным. Он взял одну из кукол, поднёс к глазам, рассматривая её фарфоровое лицо. — Он думал, что может владеть тайнами, не делясь ими. Думал, что коллекция защитит его. А она стала его тюрьмой. Как и эти дурацкие дневники девочки-детектива. Я вздрогнула. Дневники. Мои дневники. Он говорил обо мне. — Ланская, — продолжал он, словно читая мои мысли. — Жалкое, сломленное существо. Воронцов думал, что сможет её контролировать. А она привела к нему его же призраков. Ирония судьбы. Он поставил куклу на место, повернулся к охранникам. — Ничего не нашли? — Пока нет, — ответил один из них. — Ищите лучше. Они не могли унести всё. Что-то осталось здесь. Дэвид сжал мою руку. Я чувствовала, как он напряжён, как каждое слово этого человека врезается в него, как нож. Я посмотрела на него. В его глазах горел тот самый ледяной огонь, который я видела в Летнем саду. Но теперь в нём было ещё кое-что. Страх. Не за себя. За меня. — Нам нужно выбираться, — прошептала я. — Пока они не нашли нас. — Есть чёрный ход в подвал, — так же тихо ответил он. — Я видел, когда мы входили. За левым стеллажом. Но до него нужно добраться. Один из охранников приближался к нашему углу. Я слышала его тяжёлое дыхание, скрип его ботинок по бетону. — Три, — прошептал Дэвид. — Два. Один. Он рванулся вперёд, сбивая охранника с ног ударом в колено. Я метнулась за ним, в темноту, к стеллажу. Сзади раздался крик, выстрел — пуля взвизгнула, выбив крошку кирпича из стены. — Сюда! — Дэвид уже нащупал люк в полу, рванул ручку. Под ним чернел провал подвала. Я прыгнула первой, упала на что-то мягкое, скользкое. Дэвид — следом, захлопнув люк над головой. Темнота стала полной, удушающей. — За мной, — его голос звучал глухо, но уверенно. Мы двинулись на ощупь, по скользкому полу, в сырой, затхлой темноте. Где-то сверху гремели выстрелы, крики, но они быстро затихли — охранники, видимо, не решились лезть в подвал без фонарей. Мы шли, пока подвал не кончился кирпичной стеной с проломом, ведущим в соседний подъезд. Дэвид вылез первым, протянул руку мне. Мы оказались в парадной старого дома, заваленной мусором, с выбитыми окнами. — Живы, — выдохнул он. — Живы, — подтвердила я, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он прижал меня к себе, и мы стояли так, слушая, как где-то вдали затихает погоня. Потом он отстранился, заглянул в глаза. — Ты в порядке? — Я в полном порядке. А ты? — Я… — он поморщился, прижав руку к плечу. Бинт промок, но крови было немного. — Я жив. Этого уже достаточно. Мы вышли на улицу через соседний двор, смешались с толпой на Среднем проспекте. Город жил своей обычной жизнью — люди спешили по делам, машины сигналили в пробках, продавцы в ларьках перекрикивались с покупателями. Никто не знал, что только что, в ста метрах отсюда, мы боролись за жизнь. — Документы остались там, — сказал Дэвид, когда мы свернули в тихий переулок. — Знаю. Но у нас нет выбора. Нужно уходить. Сейчас. — Он знает, кто мы. Он знает про твои дневники. — Дэвид остановился, посмотрел на меня. — Валери, он читал их. Он знает о тебе всё. — Значит, он знает, что я не сломалась, — ответила я. — Пусть боится. Дэвид усмехнулся, но в его глазах была тревога. — Нам нужно к Анастасии. Она в консульстве. Там мы в безопасности. — Ты уверен? — Уверен. Пока мы с ней, мы семья. А семью не трогают. Это единственное правило, которое работает даже в этой войне. Мы двинулись в сторону Английской набережной, держась подальше от главных улиц. Я шла и думала о том человеке в чёрном пальто. Коллекционер. Он был так похож на Воронцова, но в нём было что-то более живое, более опасное. Он не прятал свои чувства за маской вежливости. Он наслаждался своей властью. И он знал про меня всё. Консульство встретило нас тишиной и запахом полированного дерева. Анастасия ждала в холле, бледная, с красными глазами, но спокойная. Увидев нас, она вскочила, подбежала, обняла брата, потом меня. — Вы живы, — прошептала она. — Живы, — ответил Дэвид. — Но документы остались на складе. — Не все. — Она разжала кулак. В её ладони лежал маленький, плоский ключ. — Я успела. Пока вы отвлекали их, я забрала то, что было в кукле. Я посмотрела на ключ. Простой, металлический, ничем не примечательный. — Что это? — Ключ от банковской ячейки. В Цюрихе. На имя Сергея Макарова. — Анастасия перевела взгляд на Дэвида. — Наш отец оставил нам наследство. Не деньги. Правду. Дэвид взял ключ, повертел в пальцах, потом посмотрел на сестру. — Ты готова? — Да. — Она улыбнулась, и в этой улыбке была та же сталь, что и у него. — Мы полетим вместе. Все трое. Я хотела возразить, сказать, что я здесь лишняя, что это их история, их прошлое. Но Дэвид обнял меня за плечи, прижал к себе. — Ты с нами. Слышишь? Ты — часть этой истории. И часть нашей семьи. Я посмотрела на него, на Анастасию, на этот странный, сломанный, но такой живой союз, который мы создали. — Хорошо, — сказала я. — До Цюриха так до Цюриха. За окнами консульства темнело, зажигались первые фонари. Город, который был для меня саркофагом, тюрьмой, пустотой, теперь казался просто городом. Местом, где начинаются и заканчиваются дороги. Наша дорога вела дальше.

⤛ ⤜ ✽ ⤛ ⤜

Консульство гудело приглушённой жизнью — где-то за стенами слышались шаги, приглушённые голоса, тихий звон посуды. Анастасия провела нас в небольшую гостевую комнату на втором этаже, где пахло кофе и старыми книгами. Окна выходили на Неву, и я видела, как в темнеющей воде отражаются огни набережной. — Садитесь, — она указала на кожаный диван. — Я сейчас. Она вышла, и мы остались вдвоём с Дэвидом. Он стоял у окна, глядя на реку, и в его профиле было что-то от того первого Дэвида, которого я встретила в Летнем саду — холодного, собранного, опасного. Но теперь я знала, что под этой маской. — Ты думаешь о нём, — сказала я. — О Коллекционере. — Да. — Он не обернулся. — Я знаю это лицо. Я видел его раньше. На старых фотографиях. В папках, которые собирал годами. — Кто он? — Я не уверен. Но он был на той фотографии у Инженерного замка. Не в кадре, а за кадром. Тот, кто стоял за спиной фотографа. Тот, кто всё это организовал. Я подошла к нему, встала рядом. — Ты думаешь, он и есть настоящий убийца Сергея? — Я думаю, он тот, кто заказал убийство. Воронцов был исполнителем. А он — мозгом. Он вложил в Воронцова деньги, дал ему власть, связи. А взамен получил… что? — Тайны. Компромат. Власть над властью. — Да. — Дэвид повернулся ко мне. — И теперь, когда Воронцов пал, он выходит из тени. Он будет заметать следы. Уничтожать всех, кто может свидетельствовать против него. Нас. Анастасию. Брагина. Риту. — Тогда нам нужно успеть первыми. Уехать. Забрать документы из банка. И обнародовать их, пока он не успел. — Ты права. — Он взял меня за руку. — Но есть ещё кое-что. — Что? — Этот ключ… он не только от банковской ячейки. Я видел такой же у Воронцова. Он носил его на цепочке, под рубашкой. Я думал, это просто талисман. А теперь… В дверь постучали. Анастасия вошла с подносом, на котором стояли три чашки кофе, тарелка с бутербродами и маленький, потрёпанный конверт. — Я нашла это в папке, — сказала она, ставя поднос на стол. — Вместе с ключом. Это письмо. От Елены. Нашей матери. Оно адресовано… нам. Обоим. Дэвид взял конверт, посмотрел на него, потом на меня. — Читай, — сказала я. Он разорвал конверт, вытащил сложенный втрое лист. Бумага была старой, пожелтевшей, и чернила местами расплылись, но слова ещё можно было разобрать. Он читал молча, и я видела, как меняется его лицо — от напряжения к боли, потом к чему-то светлому, почти нежному. — Что там? — не выдержала Анастасия. Он протянул лист ей. Она читала, и по её щекам текли слёзы — тихие, беззвучные. — Дай мне, — попросила я. Анастасия передала письмо. Я прочитала: «Мои дорогие дети. Если вы читаете это, значит, я уже мертва, а вы нашли друг друга. Я не знаю, как сложилась ваша жизнь, но знаю одно — вы сильные. Вы выжили. Вы прошли через то, что сломало бы любого, и выстояли. Простите меня. За то, что не смогла вас защитить. За то, что отдала чужим людям. За то, что выбрала безопасность вместо любви. Я не знала, что это будет стоить так дорого. Ваш отец, Сергей, любил вас. Он хотел быть с вами. Его убили, потому что он отказался молчать. Не позволяйте его смерти быть напрасной. Живите. Будьте свободны. Любите. Это единственное, что имеет значение. Ваша мать, Елена. P.S. Медальон — не просто память. Внутри него, под локоном, есть ещё одна бумага. Координаты того, что ваш отец спрятал перед смертью. Он хотел, чтобы это досталось вам. Найдите. И пусть это принесёт вам не боль, а свободу». Я опустила письмо. Руки дрожали. — Она знала, — тихо сказал Дэвид. — Она знала, что он спрятал что-то. И оставила нам ключ. — Медальон, — выдохнула Анастасия. — Он у меня. В консульстве, в сейфе. — Там, под локоном, есть ещё бумага, — я посмотрела на неё. — Мы должны её достать. — Сейчас? Я перевела взгляд на Дэвида. Он кивнул. — Именно. Сейф в кабинете консула открывался долго, с шипением и щелчками. Анастасия набрала код, и тяжёлая дверца отворилась, явив нам пустые полки и, в самом низу, маленькую бархатную коробочку. Она достала её, положила на стол. Медальон был крошечным — не больше пятикопеечной монеты. Золотой, с гравировкой «Е.В.» на крышке. Анастасия открыла его. Внутри лежал локон — светлый, тонкий, почти прозрачный. Детский волос. И под ним — сложенный в несколько раз кусочек бумаги, такой старый, что казалось, он рассыплется при прикосновении. Дэвид взял пинцет из аптечки, осторожно поддел бумажку, развернул на столе. Это был не лист. Это была карта. Нарисованная от руки, с пометками, стрелками, цифрами. В центре — крестик, обведённый кружком. И внизу, мелким, торопливым почерком: «Петропавловка. Подземный ход. 1942. Вход со стороны Нарышкина бастиона. Осторожно: не взорвано». — Петропавловская крепость, — прошептала Анастасия. — Там, в войну, были склады. Хранилища. Эвакуационные фонды. — И неразорвавшиеся бомбы, — добавил Дэвид. — Он пишет: «не взорвано». — То, что спрятал Сергей, находится там. Под землёй, в старом бункере. — Я смотрела на карту, и сердце колотилось где-то в горле. — Это безумие. Нам туда нельзя. Это территория ФСБ, там музей, там охрана… — Мы не пойдём туда сегодня, — сказал Дэвид. — Но когда-нибудь придётся. Потому что то, что там спрятано, может быть важнее всех документов Воронцова. Анастасия смотрела на карту, и в её глазах горел тот же огонь, что и у брата. — Мы пойдём вместе. Когда будем готовы. — Когда у нас будет защита, — кивнул Дэвид. — Когда мы обнародуем то, что уже есть, и лишим их возможности нас уничтожить. Он спрятал карту во внутренний карман, рядом с ключом от банковской ячейки. — Теперь нам нужно решить, что делать с документами, которые остались на складе. — Их, наверное, уже нашли, — сказала я. — Не уверен. — Он покачал головой. — Они искали нас, а не документы. Если мы успели выйти до того, как они обыскали всё, возможно, бумаги ещё там. Но рисковать сейчас нельзя. Нужно затаиться. Подождать, пока они потеряют бдительность. — У нас есть время? — спросила Анастасия. — Нет, — честно ответил он. — Но у нас есть выбор. Идти напролом — значит погибнуть. Мы и так были на волосок от смерти сегодня. В следующий раз нам может не повезти. Я смотрела на него и понимала, что он прав. Мы были сильны, но не всесильны. Нам нужен был план, нужны были союзники, нужно было время. — Есть ещё один вариант, — сказала я. — Брагин. — Брагин? — Дэвид удивлённо поднял бровь. — Он знает о складе. Он работал с Воронцовым, помогал ему с реставрацией. Он может знать, где там что лежит. И если мы скажем ему, что Воронцов арестован, что документы могут помочь его оправдать… он поможет. — Ты думаешь, он согласится? — Я думаю, ему надоело бояться. И он хочет искупить свою вину перед Еленой. Перед вами. Дэвид помолчал, потом кивнул. — Хорошо. Завтра утром я свяжусь с ним. А сегодня… сегодня нам нужно отдохнуть. Всем. Анастасия поднялась, взяла поднос. — Я приготовлю вам комнаты. Здесь безопасно. Никто не придёт. — Спасибо, — сказала я. — За всё. Она улыбнулась — устало, но искренне. — Мы семья. Семья помогает. Ночь в консульстве была тихой. Я лежала на широкой кровати в гостевой комнате, глядя в потолок, и не могла уснуть. Мысли метались, как обезумевшие птицы: Воронцов, Коллекционер, карта, ключ, письмо Елены. И между ними — Дэвид. Его лицо, когда он читал письмо. Его голос, когда он говорил о будущем. В дверь тихо постучали. — Войдите. Дверь открылась, и на пороге появился Дэвид. В одной рубашке, с перевязанным плечом, он выглядел усталым, но спокойным. — Не спишь? — Не сплю. Заходи. Он вошёл, сел на край кровати. Я подвинулась, давая ему место. Мы сидели рядом, как тогда, в лесу, и молчали. — Я думал о том, что сказала Елена, — начал он. — «Любите. Это единственное, что имеет значение». — И что ты понял? — Что я боялся этого всю жизнь. Боялся любить, потому что каждый, кого я любил, исчезал. Мать. Отец. Сестра. Я думал, если не привязываться, не будет больно. А потом появилась ты. Я смотрела на него, и сердце замирало. — Ты сломала все мои защиты, — продолжил он. — Ты увидела меня настоящего. Не охотника, не мстителя. Просто человека. И не отвернулась. — Ты тоже увидел меня, — тихо сказала я. — Не сломленную, не пустую. Ты увидел ту, кем я была. И кем могу стать. Он взял моё лицо в ладони, посмотрел в глаза. — Я люблю тебя, Валери. Я не знаю, что будет завтра. Но сегодня я хочу, чтобы ты это знала. Я прижалась к нему, чувствуя его тепло, его дыхание, его сердце, бьющееся рядом с моим. — Я тоже тебя люблю, — прошептала я. — И неважно, что будет завтра. Сегодня мы есть. И этого достаточно. Он обнял меня, и мы сидели так, глядя, как за окном медленно светлеет небо. Новый день начинался. День, полный опасностей, неизвестности, страха. Но теперь мы были не одни. У нас была семья. У нас была любовь. У нас было за что бороться. А где-то в городе, в своём стеклянном доме или в камере СИЗО, Пётр Воронцов ждал своего часа. И человек в чёрном пальто, которого мы называли Коллекционером, готовил новую ловушку. Но это была уже другая история. История, которую нам предстояло написать вместе.